– Ты сегодня где ночуешь?

Найда смотрела мимо него, на что-то за его спиной. Ему не хотелось оборачиваться, потому что это могло быть просто шутливой провокацией. Проверкой на любопытство.

– Сегодня дома. Звонил в «управляшку», запустили отопление и воду. Больше не буду тебя беспокоить.

– Ты не беспокоил. – Она продолжала смотреть поверх его левого плеча. – Но, думаю, сегодня тебе лучше быть у себя. С такими-то гостями! Все, майор, пока.

И повернулась. И ушла. И только тогда Степанов обернулся, чтобы получить ответ на вопрос: Найда его провоцировала или нет?

Но нет! Никаких провокаций! Капитан Рыкова вполне обоснованно таращилась ему за спину.

На парковке возле своей машины, обивая снег с узконосых ботиночек на высоких каблучках, стояла самая прекрасная девушка на свете – его бывшая подруга Светлана. Но не та, которая пыталась покорить его сердце голубцами и котлетами и долго и нудно навязывалась. А та Светлана, без которой в его жизни все вокруг вдруг стало серым и невзрачным. И все девушки казались на нее похожими. Но ни одна на сто процентов не соответствовала оригиналу.

Света приехала. Зачем? К нему? Или…

– Что случилось? – Он домчался до ее машины в три прыжка. – Что-то случилось, Светлана?

– Нет, – качнула она непокрытой головой. – Я приехала увидеть тебя.

– Да?!

Он почувствовал, что язык немеет, а слова все вдруг куда-то подевались. Их словно смыло амнезийной волной. Ни одного нужного не вспомнил. И ноги сделались ватными.

– Просто ехала, ехала. И вдруг так остро захотела тебя увидеть. Просто до боли вот здесь поняла, что соскучилась. – Ее узкая нежная ладошка легла на мягкий мех курточки на ее груди. – Как ты? С кем ты, Никитка?

– Один. Светланка, я по-прежнему один.

– А эта девушка? Кто она?

– Рыкова? Коллега. Капитан Рыкова, – добавил он зачем-то.

И помолился Богу, что не допустил его грехопадения, не дал соблазниться шелестом шелковых одежд.

– Может, сходим куда-нибудь? Или посидим дома? Ты в своих трениках. Я в любимых шортах. – Она странно смотрела на него. Словно вот-вот заплачет. – Я была такая дура, Степанов. Считала, что этого нам мало. Того, что мы просто сидим у телика, смотрим фильмы, вместе смеемся. А это было так здорово, так тепло и надежно. Потом ты…

– Я все испортил! – перебил он Светлану, спрятав руки в карманы куртки: они еще помнили, как это – обнимать ее. Могли не сдержаться. – И понимаю, как тебе было больно. Теперь понимаю. Прости.

Господи! Все не то, все не так он говорит. Бубнит какие-то банальности. Разве так нужно? Нужно говорить какие-то красивые важные слова. Чтобы от сердца к сердцу. Чтобы проняло. Чтобы до дрожи. А он: прости! Словно ногу кому-то отдавил в метро. Идиот!

– Угу… – Мелкие снежинки падали на ее волосы, накрывая ажурным палантином. Руки, поправляющие воротник меховой курточки, подрагивали. – Давай, Степанов, попробуем еще раз, а? Я так и не сумела тебя разлюбить.

– И я!..

Они обнимались и целовались прямо на парковке перед отделом полиции. Ничего не видели вокруг! Ни того, что Остров с чашкой кофе в руках смотрит на них из своего окна и осуждающе морщится. Ни капитана Рыковой не видели.

А она, притормозив на выезде с парковки, смотрела в зеркало заднего вида на счастливых воссоединившихся влюбленных. Смотрела, пыталась проглотить комок, застрявший в горле, и без конца шептала:

– Сволочь… Какая же ты сволочь, Степанов…

Поняв, что еще немного и она заревет, Рыкова вжала педаль газа в пол и с визгом покрышек рванула машину с места. Но через десять метров почти уперлась бампером в ходовые огни впереди стоящего автомобиля. Съезд на проспект встал намертво. И навигатор не обещал никаких поблажек в сторону ее дома. Зато выезд из Москвы в сторону коттеджного поселка Ручьи и райцентра, где проживал следователь Юркин, светился зеленым.

Не раздумывая ни минуты, Надежда развернула машину и поехала к Юркину.

Он сегодня звонил ей, но попал не вовремя. К ним в кабинет нагрянул Остров с проверкой. А они: кто со стаканом кофе, кто пудрой от пончиков сидит обсыпается, кто по телефону треплется. Реакция не замедлила себя ждать. Разнос шел минут десять по полной программе. И тут звонок от следователя Юркина.

Она не ответила, но написала сообщение, что перезвонит позже. Не перезвонила. Пошла возня по просроченным отчетам. Папки летали со стола на стол. Замоталась и забыла. Теперь вот вспомнила. Надо было позвонить, предупредить. Но она решила, что раз едет по делу, то предупреждать не обязана.

Но уже, въезжая в райцентр, запаниковала. Она же ничего не знает об этом следаке. Сейчас ввалится к нему на адрес – он был ей известен, – а там жена и трое ребятишек мал мала меньше. И она из-за своих обид и беспричинных мечтаний в адрес Степанова испортит семейный вечер. Дернет мужа и папу из-за накрытого к ужину стола. Или оторвет от чтения сказок, или от лепки пластилиновой. Чем там еще обязаны заниматься родители со своими чадами вечерами?

– Плевать, – настырно мотнула головой Рыкова. – Я по делу.

Она заглушила мотор машины на стоянке перед домом Юркина, застегнула куртку до подбородка, выбралась на улицу и пошла к его подъезду. Лифта в шестиэтажном доме не было. Пришлось подниматься наверх ножками. Она почти бежала, но у двери следака встала столбом.

Дверь была приоткрыта!

– Твою мать! – еле слышно выдохнула Рыкова, по привычке сунув руку под мышку в кобуру.

А там пусто – ни кобуры, ни пистолета! Генерал сегодня и насчет не сданного на ночь оружия разносил их отдел. Очень круто разносил и угрожал выговорами и несоответствием.

Пнув слегка дверь, она сунулась в коридор, осмотрелась. Все чисто. Обуви лишней нет. Только обувь Юркина. Ни женских сапожек, ни детских ботиночек под вешалкой. Нет, стало быть, никакой семьи и детей. Одинок Юркин.

– Алексей Иванович! Это Рыкова. Все у вас в порядке? – крикнула она очень громко.

– Надя? – последовал изумленный возглас в ответ. – Проходите. Я на кухне. Да, да, все хорошо. Проходите.

Хорошо-то ничего не было. На полу свалка из битой посуды и еды. Рядом два ведра – помойное и с водой. Швабра, веник. Брюки Юркина с острыми стрелками в сальных пятнах. На белоснежной рубашке следы соуса. Лицо несчастное.

– Уронили стол, надо полагать, Алексей Иванович? – кисло пошутила Надежда.

– Уронили, только не мои руки. – Он смотрел на свои мокрые ладони, они подрагивали.

– Ужин, я так полагаю, не задался? Есть еще тряпка? Или совок? Буду помогать вам…

Он страшно обрадовался, засуетился, бросился в ванную, вернулся еще с одной шваброй. И они вдвоем принялись за уборку.

– Сначала собираем в мешок всю еду и битую посуду. Потом заливаем все средством, моем, потом вытираем начисто, – командовала Надежда, ловко орудуя веником и совком.

Заметив, что Юркин собрался задвинуть мусорное ведро в шкаф, замотала головой:

– Нет, нет, несите все в контейнер. На улицу. Иначе к утру тут вонища будет…

Юркин послушно накинул куртку, обулся и ушел на улицу. Она успела вымыть пол и со средством, и начисто. И вытереть насухо специальными салфетками. Протерла брызги на стенах и холодильнике. Вылила грязную воду, ополоснула ведро, отмыла швабры и тряпки. И села к столу. Рыкова все не было. Она уже достала телефон, чтобы позвонить ему, потому что начала уже беспокоиться. Следователь по особо важным ушел из дома вынести мусор и пропал! А она сидит в чужой квартире, блин…

Наконец, входная дверь открылась и закрылась, и Юркин спросил:

– Надя, вы все еще здесь?

– Да, – ответила она, подавив облегченный вздох.

– А я пиццу купил.

Юркин возник в дверном проеме без шапки, с занесенной снегом головой, в распахнутой куртке и двумя большими коробками пиццы.

– Будете? – спросил он, глядя на нее как-то тревожно.

Может, боялся не угодить?

Ей хотелось бы, чтобы было так. Ощущать себя кому-то нужной сейчас требовалось особенно остро.

После того как Степанов снова воссоединился со своей Светланой – а он воссоединился, сомневаться нечего, – Надежда чувствовала странную опустошенность. Он никогда ей ничего не обещал, даже не намекал, а она все равно втайне на что-то рассчитывала.

Почему? Потому что Степанов ей нравился. Иногда сильно, иногда не очень. Но нравился. Конечно, она понимала, что так, как ей, он нравится много еще кому. Майор Степанов был красавчиком. И Надя, конечно же, понимала трезвым умом, что она ему не пара. Но все равно рассчитывала на что-нибудь такое – случайное или неожиданное.

Не вышло…

И, рассматривая сейчас в упор растерявшегося Юркина, Надежда подумала, что пусть будет хотя бы Юркин. Ее уже что-то задолбало одиночество и вечера в обществе Мухортыча.

– Конечно, буду. Что там у вас? – она выхватила коробки из его рук, прочитала. – Как вы угадали? «Маргарита», «Четыре сыра» – мои любимые! Ставлю чайник?

– Да. Я мигом. Переоденусь, руки вымою…

Он переоделся в другие брюки и рубашку. Никаких шорт и спортивных штанов. Сел к столу, который Надежда уже накрыла. Поставила чайные пары, они на виду стояли – на подоконнике. И пиццу порезала, прямо в коробках подав на стол.

– Итак, Алексей… Ничего, что без отчества? – глянула она на него вопросительно.

– Конечно! Сам хотел предложить!

Он все еще смущался. Без конца поправлял манжеты рубашки и воротник. И волосы часто приглаживал. Неужели она на него так действует? Или это просто смущение из-за того, что она застала его убирающим разбитые тарелки?

– Отлично. – Надежда взяла из коробки огромный треугольник «Маргариты». – Итак, Алексей, начнем с главного… Что здесь произошло? Вы поругались со своей девушкой?

Он подумал и ответил очень честно и четко:

– Я поругался с девушкой, которая стала моей всего лишь неделю назад. Но сегодня быть ею перестала. Насовсем!

– Ух ты! – опешила капитан Рыкова. – Так это вы со стола посуду уронили? А она вспылила?

– Никак нет, товарищ капитан. – Он заулыбался, заметно расслабляясь, и взял наконец и себе кусок пиццы. – Это Аглая все скинула на пол, рассвирепела.

– Вы сказали, что пересолено?

Она полезла за вторым куском в коробку. Только сейчас поняла, насколько есть хочет. Вздохами и ахами по Степанову сыт не будешь, подумала она, откусывая.

– Она наготовила как на свадьбу. А я просил об обратном. Спросил: зачем? Столько не съедим. Еда будет киснуть в холодильнике три-четыре дня, превратится в бесполезный продукт и будет выброшена. Это и расточительно, и глупо. И невкусно, в конце концов. И все полетело на пол. Но это была вторая часть скандала. Точнее – его продолжение, – уточнил Юркин, наперегонки с Надеждой таская куски пиццы из коробок. – Первая часть касалась моего позднего возвращения.

– Вы сильно задержались? И она три раза разогревала? – улыбалась Рыкова.

Почему-то ей не было жалко капризную бывшую девушку Юркина. Когда собираешься заводить отношения с кем-то вроде Алексея, Никиты Степанова или капитана Рыковой, надо быть готовым к частым задержкам на службе, вызовам по выходным, а то и ночью.

– Четыре раза, сказала она. – Юркин тихо рассмеялся, окончательно расслабившись. – И даже не стала слушать объяснения, почему я так сильно опоздал к ужину.

– Да, а почему? – вскинула она голову.

– Потому что проводил следственные мероприятия в доме Грековых. – И взгляд его заволокло тайным смыслом.

– Что случилось?! – замерла Надежда с куском пиццы в руке. – Снова труп?! На этот раз чей?

– Нет, обошлось на сей раз без трупов. В присутствии понятых мы изъяли цепь с собачьей будки.

– Та-ак! – села Рыкова с прямой спиной. – Я же говорила! Что-то нечисто с исчезновением собаки. И?

– И повторно сняли отпечатки с кнопки телевизора. Пульта не было. Ни на момент убийства, ни теперь. Либо его кто-то унес с собой. Либо его и не было и телевизор выключили ночью кнопкой.

– Считаете, это может куда-то вывести следствие?

– Считаю, что телевизор выключил убийца Гришиной. А был ли то Греков Валерий или кто-то еще, предстоит выяснить. Убийца же и отпустил собаку. И вывез ее куда-то. Утром, когда вы приехали, собаки не было.

– Не было, – эхом повторила Надежда.

– По улицам она тоже не бегала. Тут же бы позвонили. У них в поселке с этим строго. Никаких бродячих животных: ни кошек, ни собак. Стало быть, что получается? – он глянул вопросительно.

– Собаку вывез тот, кто ее отпустил с цепи, – дернула плечами Надя.

И она вытянула руку, выставив щитом ладошку. И Юркин – красавчик – по ней шлепнул. Поняли друг друга, уже неплохо.

– И тогда я пошел к доктору Воробьеву. Знаешь, кто меня надоумил? Ой, ничего, что я на «ты»?

– Норм! И кто надоумил? Гришин?

– Ну ты… – мотнул он головой и глянул с восхищением. – Ну ты даешь! Чуть ошиблась. Не Гришин, помощник его – Николай. Он порекомендовал поговорить с Воробьевым. Говорит, врач – как священник. Все тайны души и тела знает. Я и пошел к Воробьеву. А его дома нет.

– Ну, блин! – протянула Надя разочарованно.

– Но я его дождался. И началось самое интересное. – Юркин сделал хитрое лицо.

– И что же? – поторопила она его, поскольку он затянул с паузой. – Что началось?

– Доктор принялся мне врать. Через слово! Я ловлю его на вранье, а он выкручивается. Я ловлю его, а он снова выкручивается. И врет! Да неумело так, неподготовленно. И знаешь, что самое важное я обнаружил во всем этом вранье?

– Что? – У нее горело лицо от азарта, которым Юркин ее заразил.

– Что у нашего доктора Воробьева нет алиби ни на момент гибели Алены Грековой, ни на момент убийства Гришиной Екатерины.

– Ничего себе! – присвистнула капитан Рыкова, подаваясь вперед. – Он же утверждал, что был на вызовах.

– Не было никаких вызовов. Он, начав мне врать, принялся бубнить про какой-то ложный вызов в вечер убийства Гришиной. Будто приехал к клиентам, а в доме темно. Говорю, можно узнать, когда вы вернулись с ложного вызова? Он – не помню! Говорю, давайте посмотри ваш видеорегистратор. А он…

– Ну, что, Алексей?! Не тяни!

– А он прыгнул в машину и удрал. И по дороге от видеорегистратора избавился. Выбросил его где-то, на момент задержания его уже в машине не было – видеорегистратора, в смысле.

– А доктора взяли?

– А как же! В следственном изоляторе сидит, голубчик. Хотя начальство и возмущалось. Типа, уважаемый человек и все такое. Но я имею право закрыть человека, который не может внятно ответить ни на один поставленный вопрос.

– Однозначно!

И Рыкова снова выставила ладошку, и Юркин по ней дружески шлепнул.

– Вот теперь жду экспертизы пальчиков с кнопки телевизора и цепи собачьей, и на поиски видеорегистратора отрядил людей. Найдут или нет – не знаю. Темно уже.

– И что Воробьев? Что говорит в оправдание своего вранья?

– Ничего не говорит. Молчит и требует адвоката.

– А дом его не обыскали?

– Шустрая какая! – округлил глаза Юркин. – Мы Воробьева час назад закрыли. Ордера пока нет.

– А если мы тихонечко с тобой, под покровом ночи, а? Леша?

– Что тебе не терпится, не пойму? Уже завтра ордер будет. Утром. И на законных основаниях зайдем в дом. В присутствии понятых. Незаконное проникновение, знаешь, чревато, да?

– Но иногда промедление смерти подобно. Вдруг там собака помирает в каком-нибудь подвале? Не жалко псину, майор Юркин? В общем, так… – Надежда сорвалась с места в прихожую. – Ты как хочешь, а я поеду к Воробьеву. Похожу, осмотрюсь. Если что-то не понравится, то в дом войду. Все, пока.

И когда она уже схватилась за дверную ручку, чтобы выйти из квартиры, Юркин поймал ее за воротник куртки, попридержал и выдохнул прямо в ухо:

– Жди меня, капитан. Я мигом. Едем вместе…