«Вот вам и чаепитие», – подумал я, оплатил ещё час и взял чашку крепкого кофе.

Я задержался в «Паучьем подвале», когда ушли все члены «Вербного потрясения», Док-Милфхантер, а потом и Курт, поддерживаемый Карой и Радугой. Мне хотелось остаться наедине с владелицами бара, чтобы расспросить о его создании. Это могло многое прояснить о природе Ловца и правилах «Подвала». Правда, Рин ходила за своей стойкой мрачная и напряжённая, как тигр в клетке, так что к ней я лезть не рискнул. Лучше перехватить Уну, вытиравшую с пола последствия внезапного конфликта.

– Ундина? Если есть минутка, просветишь ньюфага в истории «ПП»? Кажется, Кара говорила, что он уже лет восемь существует. Вы с Сирин основали его вместе?

Степенное лицо Уны расплылось в мечтательной улыбке. Она отставила швабру и присела рядом со мной.

– Знал бы ты, как я люблю рассказывать эту историю! Посетив «ПП» в будни ещё пару раз, ты бы и так её от меня услышал. Наверняка. Я отточила её, как моноспектакль. В общем, восемь лет назад год для меня выдался… Не очень удачный. Я только приехала из села, поступив в кулинарный колледж, и жила в общежитии. Особенно неудачной была зима.

– У меня тоже… – невольно сказал я, – прости, что перебил.

– Да такое ощущение, что у всех. И у Рин в том числе. Я перессорилась с соседками по общежитию и преподавателями… Не смотри так, Палочник, я умею ссориться. Просто предпочитаю по возможности этого не делать. Отчисление дышало в спину, до стипендии оставалось денег ровно на один хрен без соли. С подработки я всё отправляла семье: маме одной было бы трудно прокормить младшую сестру, брата и бабушку. В тот вечер я просто… Устала. Совсем. Бродила по улицам в осенней куртке, без шапки, не замечая, как снег тает на волосах, а лужи просачиваются в рассохшиеся берцы.

У меня перед внутренним взором возникли белые хлопья, пахнущие сырой безнадёжностью, чёрные голые ветки, звучащие, как постпанк в моих наушниках. Я так же бродил в ту зиму. По тому же городу. Возможно, в те же самые вечера. Кто знает, не прошёл ли я мимо крупной светловолосой девушки, так и не подняв на неё глаз.

– …И тут я услышала тоненькое жалобное «мяу». Не знаю почему, оно резануло меня прямо по сердцу и выдернуло из омута, в котором я плыла, бездумно подчиняясь подводному течению. В селе я постоянно притаскивала домой бездомных котят и щенят, несмотря на мамимы и бабушкины протесты, кое-как доставала им корм, пристраивала. Но куда бы я дела кошку тогда, если учесть, что меня саму вот-вот выгонят из общаги за неуплату? Об этом я не думала. Просто замерла, ожидая следующего жалобного писка, и, как только услышала, сразу пошла на звук. Оказалось, что голосок котёнка доносится из полуподвального помещения со сломанной дверью. Дом был обшарпанный, район вокруг старый, с узкими безлюдными улочками… Как ты понял, я наткнулась на вход в помещение, где мы сейчас находимся. Только восемь лет назад внутри было темно, хоть глаз выколи, холодно, страшно и пахло…

– Там пахло блевотиной.

Я аж подпрыгнул. Рин умудрилась подкрасться неслышно, как призрак. Похоже, она уже давно стояла у меня за спиной.

– Вообще много чем противным, но этот запах был свежее, потому что меня вырвало несколько часов назад. За пару лет до того я была обычным офисным планктоном: работала менеджером во второсортном ресторанчике и ненавидела эту работу всей душой. Снимала квартиру, по выходным ходила по клубам и иногда находила друзей на неделю или партнёров на одну ночь.

Потом умерла моя бездетная тётя, оставив мне в наследство небольшую двушку на окраине города и заброшенное полуподвальное помещение. Она когда-то собиралась открыть в нём парикмахерскую, маникюрный салон или ещё какую-то бьюти-хренотень. Я поселилась в одной комнате, вторую сдавала. Осознав, что у меня достаточно денег, чтобы ничего не делать несколько месяцев, я уволилась с работы, набившей оскомину. После этого моя жизнь почему-то не наполнилась счастьем по мановению волшебной палочки. Алкоголь и случайные связи превратились из вещей, снимающих стресс по выходным, в моих верных и единственных друзей.

Она замолчала, чтобы перевести дух. Тонкие веснушчатые пальцы завязывали узелки на бахроме пончо. Эта привычка явно не вчера появилась: узелки исчислялись сотнями. Я слушал Рин внимательно, иногда осмеливаясь отхлебнуть остывший кофе. Хрустеть печеньем под такую историю, пожалуй, было бы неуместно.

– Когда деньги закончились, – со вздохом продолжила Рин, – я попыталась собрать себя в кучу и начать лечиться, но, как ты понимаешь, из этого ничего не вышло. Иначе бы я не оказалась в тот вечер в своём подвале. Я была слишком неадекватна, чтобы вернуться в квартиру: боялась, что соседка вызовет «Скорую», да и стыдно было пугать её своим видом. Без понятия, как я вообще вспомнила адрес подвала и добралась до него: раньше я была там всего пару раз и решила, что мне это помещение на хрен не сдалось. Почему я не завалилась к кому-то из приятельниц? Не знаю. Возможно, подсознательно хотела замёрзнуть там насмерть. Меня вполне устраивал такой исход, казался заслуженным.

– Рин…

Уна накрыла её руку, начавшую мелко дрожать, своей большой тёплой ладонью.

– А теперь пора рассказать, что я до смерти боюсь пауков.

– А так и не скажешь! – вырвалось у меня.

Она усмехнулась.

– Может, я как Бэтмен с летучими мышами. Так вот, забравшийся в подвал лохматый котёнок превратился в моём воспалённом мозгу в огромного паука. Видимо, зверюшка просто пыталась согреться об меня, лежавшую на пуховике в собственной рвоте. Но я так завопила, будто меня заживо режут.

– И тут я со своим «кис-кис-кис»! – подхватила Ундина. – Пробираюсь в полной темноте, так как даже мобильник разрядился, пытаюсь нащупать котёнка, и тут этот крик, как будто демоны вырвались из ада… Я начинаю орать, махать руками, Рин тоже вскакивает (откуда только силы взялись!), пытается побить меня своими мелкими кулачками, кошка шипит, запрыгивает на нас, царапается и ссытся… Сражение века!

– И как мы только не поубивали друг друга, три дуры сумасшедшие. – Смех Рин был похож на клёкот сойки. – Когда более-менее успокоились, я осветила зажигалкой Уну, спросила, кто она и зачем сюда забралась. Она показала на котёнка, забившегося в угол. Пока мы его вылавливали, он чуть ли не по стенам лазал – и правда, как паук. Поэтому назвали Тарантулом. Наконец Уна смогла поймать его и запихать за пазуху. Предложила проводить меня до дома, спросила, где живу. Я сначала отнекивалась, но у Уны большой опыт принудительной заботы: щенки, котята, цыплята, братья-сёстры младшие. В общем, дотащила она меня до дома, в больницу не повезла по моей просьбе, сама сходила за всякими сорбентами, отпоила, выходила.

– Мы пожили у Рин пару недель, пока её не перестало мутить и не прошла простуда, которую она подхватила, провалявшись вечер в холоде, – Ундина продолжила историю, как только Сирин смолкла, будто они телепатически распределили сцены между собой, – потом решили открыть в подвале кафешку или бар, раз уж он всё равно принадлежит ей. Оказывается, вода и электричество туда были подведены, но ремонт всё равно требовался. Чтобы всё закупить и открыться, Рин пришлось вернуться на работу, а мне – найти вторую подработку. Это были трудные месяцы.

– Но почему-то нам было гораздо легче, чем до этого. Тарантул жил с нами, и вскоре выяснилось, что он Тарантелла. Тогда она уже тарахтела. До сих пор не понимаю, как Уне удалось её приручить!

– Это ещё что! – Уна добродушно подмигнула ей. – Тогда у меня под боком была ещё одна, ещё более дикая кошка. Людей сложнее приручить, и кусаются они больнее.

– Фигурально выражаясь, конечно. Но вот до драки порой доходило.

– Когда мы устроили в подвале генеральную уборку, то обнаружили её ошейник, но владельцев найти не смогли. В этом ошейнике уже пауки паутину сплели, – Сирин медленно подняла голову, – мне показалось, что выглядит стильно, к тому же символично. Мы убрали паутину, оплели ошейник нитками, сделав ловец снов. Мы «вплетали» в него каждый наш успех, даже самый маленький: конфетти со дня открытия, пробку от первой откупоренной бутылки и первую заработанную купюру, мишуру с первого празднования Нового года. Струну, порванную на первом концерте местной группы, предложившей выступить на нашей сцене. Потом и посетителям предложили внести что-то своё. Основа Ловца – ошейник – до сих пор висит там, в глубине, но его уже несколько лет не видно за новыми слоями.

– А когда Ловец начал, так сказать, жить своей жизнью? – спросил я.

– Сложно сказать. Сначала мы списывали странности на то, что «Паучий подвал» – наше место силы. Что наша дружба делает его особенным для нас и подсвечивает мистическим ореолом. Но после первой ночёвки в петлях, занявшей в обычном пространстве не больше часа… Сначала мы испугались. Потом полюбили это место с новой силой. Это было лет пять назад. Рин, как прирождённый делец, увидела в этом выгоду. Мы обустроили в ближних петлях комнату, в которой живём до сих пор, а квартиру Рин продали. На вырученные деньги расширились, выкупив соседние помещения и частично сломав перегородки, увеличили ассортимент, сцену и купили хорошее оборудование. В общем, постепенно сделали «ПП» таким, каким ты видишь его сейчас.

– Спасибо, что поделились, – искренне поблагодарил я, – обещаю, что ваша история не дойдёт до лишних ушей.

– Конечно, не дойдёт. Тебе ж никто не поверит, – беззлобно фыркнула Сирин.

– А не знаете, есть ли ещё подобные заведения?

– Без понятия. А что, тебе «Подвала» мало?

Уна наморщила лоб:

– Вроде я слышала про бар, который назывался не то «Пещера», не то «Логово»… Но он был в другом городе, мы с друзьями из посёлка иногда туда выбирались ещё школьниками. В город, конечно, не в бар. Бар закрылся, насколько помню, ещё до того, как зародился «ПП». Так что всё, что я о нём знаю, слухи. Может, и были там какие-то аномалии, а может, просто пойло забористое.

– Да ещё палёное – для усиления эффекта, – со знанием дела кивнула Рин.

Уна хотела что-то добавить, но отвлеклась на телефон. Несколько секунд читала с экрана, и её и без того светлое лицо сначала побледнело ещё больше, а потом раскраснелось.

– Да чтоб вас!

Я и не думал, что Ундина может так злиться.

– Уночка, что там? Что-то с сообществом?

– Да… Его совсем закрыли! Руководство Завода подало иск за клевету из-за комикса. И теперь мне надо явиться в суд.

– Вот же сволочи! – Рин вскочила со стула, и пончо всколыхнулось, как крылья. – Заняться им нечем, только художниц штрафовать!

– Хорошо, что к нам с обыском прийти некуда, – вздохнула Уна, – не переживай, Рин. Всё образуется. Помнишь, как у нас отобрали лицензию на продажу алкоголя? Как нам объявила бойкот главная группа, привлекавшая народ? Как полиция приходила по поводу бедолаг, ушедших в петли с концами? Как в пандемию даже в выходные приходило полтора человека? Трудности приходят и уходят, а «Паучий подвал» всегда будет с нами. Как и наша дружба.

Она тяжело поднялась и снова взялась за швабру. Увидела лужицы на полу и проследила их до Тарантеллы, как-то уныло свернувшейся в своей нише.

– Свозишь её к ветеринару, если суд выпадет на тот же день?

Рин кивнула. Ловец печально забряцал какими-то стекляшками, хотя сквозняка не было и в помине. Я понял, что пора уходить.

Защиту курсовой работы принимала комиссия. «Неужели преподам настолько нечего делать, что они хотят выслушивать втроём одно и то же? – думал я, отираясь среди однокурсников возле аудитории. – Они знают, что мы всё списали из Интернета, мы знаем, что они знают… Зачем вообще было затевать всю эту защиту? Вроде и не нападает никто». Время текло слишком быстро, но вместе с тем мучительно медленно. Скоро десять тридцать.

Я в очередной раз попытался что-нибудь повторить, но буквы плыли перед глазами, а слова складывались в бессмысленную бесконечную череду. «Нормативы нормативов, бла-бла-бла, отчёты учётов, бла-бла-бла, специалисты специалистов…» За три с половиной курса у моего мозга, похоже, выработалась аллергия на учёбу. Я зевнул со стоном, до слёз. Проморгавшись, стал искать глазами Кару, но она до сих пор не пришла. Неужели проспала? Я начинал беспокоиться.

А вот и она: ещё более растрёпана, чем обычно, лицо опухло, и под глазами залегли синеватые круги, руки зябко обхватывают тело и прячутся в глубоких карманах. Кара шла медленно, как под водой, иногда неловко сталкиваясь со снующими туда-сюда нервными однокурсниками. Похоже, она не спала всю ночь. Я, конечно, знал, что в душе она очень волнуется, несмотря на демонстративный пофигизм, но чтобы настолько… Кара рассказывала, что карманных денег ей особо не дают: кормят, одевают, из дома не выгоняют – и на том спасибо. Поэтому от наличия и размера стипендии зависит, насколько у неё будет весёлая жизнь в следующем семестре (одними концертами сыт не будешь). А оценка за курсовую идёт в зачётку.

Я хотел сказать Каре что-нибудь ободряющее, но тут высокая, обитая дерматином дверь в кабинет распахнулась. Вызвали первых десять человек на защиту. Студенты, до этого проявлявшие нетерпение, теперь шмыгнули врассыпную от двери, как рыбёшки от китовой пасти, и переминались с ноги на ногу, косясь друг на друга.

Пара человек нерешительно выступила вперёд. Тем временем Кара, не сбавляя скорости, добралась до аудитории и, словно зомби, зашла в неё.

– Это только первая партия, можно пока повторить… – зашептал я ей в спину, но Кара не отреагировала. Она будто вообще меня не заметила. Наверное, решила побыстрее отстреляться. Надеюсь, у неё не нервный срыв.

Я нервничал не меньше неё, а может, и посильнее. Если плохо сдам, мама опять заведёт свою шарманку: «Мало того что не работаешь, весь день непонятно чем занимаешься, так ещё и учёбу забросил!..» Может даже встать вопрос о моём выселении «в воспитательных целях». Поэтому, каюсь, когда я в составе второй партии зашёл в аудиторию, мысли о Каре улетучились из моей головы. Впрочем, как и весь материал, который я повторял. Осталась только звенящая пустота.

Не помню в деталях, как я рассказывал свою тему, дрожащими руками листал слайды презентации, заикался, краснел и прятал глаза, нёс ахинею в ответ на дополнительные вопросы. Просто в какой-то момент в звенящую черепную пустоту упало слово «Хорошо» и запрыгало, как медная монетка.

– Что хорошо? – глупо спросил я.

– Оценка «хорошо», в смысле, четвёрка, – терпеливо объяснила наша ведущая преподавательница. Заведующий кафедрой закатил глаза под сень косматых бровей. Аспирантка сидела в телефоне.

– А-а… Спасибо, – промямлил я, протягивая зачётку.

– За оценки не благодарят, – веско сказал завкафедрой, я лишь кивнул и на ватных ногах вышел в коридор.

Кара, должно быть, уже ушла, по крайней мере, в общем коридоре её не было. По сравнению с тишиной в кабинете, где проходила защита, я будто нырнул в водопад. Многоголосие, взрывы нервного смеха, топот и шарканье, цветные куртки, рюкзаки с картинками и надписями – всё вокруг перегружало моё зрение и слух. Я отлично понимал Кару, которая после подобных мероприятий предпочитала спускаться по безлюдной и прокуренной боковой лестнице, и решил в этот раз поступить так же.

Закрыв за собой столетнюю деревянную дверь, тяжёлую, как крышка саркофага, я оказался на лестничной площадке. Там было холодно, а застарелый дым ел ноздри. Я вставил в уши наушники, включил подходящую музыку и попытался в танце спуститься по лестнице. Но ноги всё ещё плохо держали, поэтому на середине пролёта я поскользнулся и съехал по ступеням на мягком месте. Пожалуй, хватит акробатики на сегодня. Остаток пути я проделал, просто прищёлкивая пальцами в такт, а в конце наткнулся на Кару.

Она сидела на второй снизу ступеньке первого пролёта, прямо посреди грязных следов. От щелястого окна её отделял только горшок со скелетом давно засохшего фикуса, поэтому сначала я подумал, что она дрожит от холода. Но, вынув наушники, с ужасом понял: Кара плачет навзрыд.

– Что стряслось?! – Я кинулся к ней, чуть не споткнулся о провода наушников, наклонился… Но почему-то не решился прикоснуться и нелепо замер, как раскинувший крылья стервятник.

Кара подавила стон с таким звуком, будто сейчас захлебнётся, всхлипнула ещё пару раз и затихла.

– Я могу чем-то помочь?

Она с усилием помотала головой.

– Ты не защитилась? Что тебе поставили?

Она посмотрела на меня с тупым удивлением, будто я спросил какую-то бессмыслицу вроде «почём килограмм ежей на Марсе?».

– За курсач, – растерянно пояснил я.

– А… – на лице Кары застыла странная эмоция, нечто среднее между безразличием и страданием, – «отлично».

– Тогда в чём дело? Они тебе нагрубили?

– А… – повторила она, – ты же не знаешь. Тебе неоткуда было узнать. Серого задержали. На демонстрации у Завода. Вся полиция города в кармане у нашего «заводчанина», отца Слэма. А Курт мало того что с плакатом был… – Кара запнулась, – дурак этакий… Так ещё и кого-то отбивать полез. Теперь пытаются пришить это… Сопротивление сотруднику…

Она зашипела, как воздушный шарик, из кого выдавливают воздух, и уткнула лицо в ладони. Я лихорадочно думал, что ответить, как её приободрить. Хотя у самого сердце упало.

– Ну… у него же есть адвокат?

– Угу, – всхлипнула Кара.

– Вряд ли его посадят. Максимум дадут пятнадцать суток за какое-нибудь… Хулиганство. – Если честно, я плохо представлял, как работают судебные процессы, поэтому плёл на ходу.

– Тоже ничего хорошего. Знаешь же, как с ними обращаются… Маме Курта позволили с ним увидеться. Он рассказал, что его били в автозаке. И в участке потом. На лице большая гематома, глаз едва открывается… – Она поёжилась. – В волосах корка засохшей крови. Кусок зуба откололи. Это может его сломать.

– Курта?! Да ты что, он же панк как-никак. Бунтарь, рок-звезда и анархист.

– Да какое там, – Кара грустно усмехнулась, и смешок тут же снова перешёл во всхлипы, – это он на словах такой эпатажный, припанкованный. Плюс просто ветер в голове. А так он даже особо не дрался. В детстве я часто его червяками пугала.

– Червяками? – Я думал, что ослышался.

– Ну да, дождевыми червями. До слёз. Набирала их в горсть и…

Кара стала лихорадочно искать что-то по карманам и протяжно шмыгать носом. Я догадался без слов и подал ей пачку салфеток. Когда она отняла салфетку от лица, на ней была кровь.

– Жесть! Тебе норм? Позвать кого-нибудь?

– Это же просто кровь из носа. Со мной такое часто бывает, когда посморкаюсь.

Запрокинув голову и не глядя на руки, Кара оторвала от салфетки половинку, доведёнными до автоматизма движениями скатала тампон и вставила в правую ноздрю. Другой салфеткой вытерла струйку крови с губ и подбородка. Похоже, привычные действия её немного успокоили. Пока Кара была занята своим носом, я говорил:

– Мы не дадим Курту особо переживать. Если всё-таки закроют на пятнадцать суток, будем носить ему передачки, письма… Это же, вроде, можно, да? Он будет знать, что не один, и точно вывезет. И ты тоже не одна – вы же группа! Грифон, Радуга… Я тоже буду с тобой, помощник из меня не ахти какой, но моральную поддержку могу оказать.

Несколько минут мы просидели молча. Кара сменила салфетку, вытащив из носа длинный кровавый сгусток, при одном взгляде на который у меня задрожали коленки.

– Вот видишь. Ты брутальная.

– Я нежное соевое ссыкло, – ответила Кара гнусаво, но непреклонно.

– Не согласен. И думаю, Грифон и Радуга тоже так не считают. Ты на некоторое время их лидер.

– Пожалуй, ты прав… – Кара с усилием вытирала слёзы основаниями больших пальцев. – Я буду сильной хотя бы ради Радуги и Грифона. Ну и Серого, конечно.

– И меня? – рискнул предположить я.

– И тебя.

Вот теперь я почувствовал, что самое время её обнять. Только сначала – нежно заправить за ухо прядку, одновременно погладив по щеке. Это было наше фирменное успокаивающее движение.

пропел я строчки из «нашей» песни.

ответила Кара строчкой из припева.

Кара долго не соглашалась идти в «Паучий подвал», но я настаивал, что нужно развеяться, и в итоге договорился заскочить на часок и выпить по одному пиву. Она говорила, что хочет поделать уроки и отдохнуть, но я подозревал, что она всё-таки в обиде на Рин и Уну за то, что те выгнали Серого. Правда, сейчас он и так не смог бы ходить по барам – отбывал тридцать суток, которые влепил ему щедрый судья.

Поскольку был вечер субботы, на сцене «ПП» выступала местная андерграундная группа – «Сурикатные суррогаты» или как-то так. Играли ребята неплохо, но, на мой вкус, гитары были слишком грязные и перегруженные, да и тексты не отличались осмысленностью. Людей на них пришло меньше, чем на «Депрессивное бессознательное» или «Вербное потрясение». И всё-таки пустым бар было не назвать.

Ловец снова неуловимо изменился. Сначала я думал, что дело в моей синестезии: ненавязчивый запах весенних цветов исчез. Потом украдкой дотянулся до свисавшего с потолка ландыша и понял, что он искусственный. Примитивная пластмассовая подделка. Зато само тело, «грибница» Ловца стала больше: она оплетала декор на верхних полках, вилась по настенным постерам, как сеть трещин на старинных фресках, а в углах спускалась почти до самого пола.

Было несколько мест, где Ловец особенно разросся. Одним из них был столик «Бессознательного». За ним мы застали только Грифона, и, судя по размашистым неуверенным движениям и глазам в кучку, он находился здесь уже давно.

– Ты теперь живёшь, что ли, в баре? – достаточно холодно спросила Кара.

– Да я так-то зашёл утром кофе выпить. Надо ж было чем-то запить водку, чтоб взбодриться, а у нас даже чайник не поставить. Нам с пацанами электричество отключили.

– Почему? – удивился я.

– Потому что мы за него не платим, – честно объяснил Грифон.

– То есть на бухло у тебя есть деньги, а на электричество нет? – уточнила Кара с сарказмом.

– А ты моя мамка, что ли?

Я знал, что она на взводе всю последнюю неделю, поэтому попытался потушить конфликт до того, как он разгорится:

– А что за пацаны? Ты снимаешь квартиру с друзьями?

– Ну не прям друзьями. И не прям квартиру… Они снимают хату, я и ещё всякие чуваки иногда туда заваливаются, иногда мы платим за ночлег или просто приносим бутылку. Ну и тусим. Там дом такой… – Грифон поводил руками в воздухе, подыскивая подходящий эпитет, – всратый.

– Вроде это сквот называется?

– Да что ты докопался до меня! – неожиданно разозлился Грифон. – Думаешь, ты теперь свой? Думаешь, тебе всё можно?

Он залпом допил бурду из стоявшего на столе стакана.

– Думаю, тебе уже хватит, – процедила Кара, – или ты решил, что раз Серого пока нет, то можно совсем себя запустить? Что некому тебе мозги вправить?

– А чём ещё заняться? – вскинулся он. – Выступать мы не можем, репетировать не можем, песни писать не можем. Вон вместо нас каких-то «Силиконовых пасюков» на сцену выпустили.

– Мы сможем репетировать.

– Без соло-гитары? Без вокалиста?

– Петь может Радуга, она и так иногда за бэк-вокал. Гитара Серого есть в записи.

– Не тот вайб…

– Сначала наконец-то научись попадать в ритм! Вайб ему, ишь! – Похоже, Кара разошлась не на шутку.

– Ну ладно тебе, ну Карочка, неизбежная моя, небесная, ну извини-и-и! – Грифон резко сменил тон с едкого на канючащий и попытался её обнять.

Кара отодвинулась, насколько позволял диван. Тогда он упал на бок, уронив голову ей на колени. Так резко, что она охнула.

– Сириусу больше не наливать, – без улыбки произнесла Кара свою любимую поговорку.

Грифон схватил её руку и притянул к своей голове. Кара брезгливо выдернула руку: ей явно не хотелось трогать сальные, спутанные волосы. Он продолжил ловить её предплечье и ныть:

– Опять ты злюка-а. Холодная и колючая. Мы всё-таки согруппники и друзья. И не только…

– Мы уже давно только согруппники и друзья! – отрезала Кара.

Я не знал, как реагировать. Вроде бы шуточные подкаты Грифона считались в «Депрессивном бессознательном» нормой. Но сейчас Кара явно была не в настроении поддерживать эту игру.

Уна заметила нас и направилась к нашему столику. Пока я отвлёкся на неё, Грифон всё-таки поймал руку Кары и принялся целовать пальцы с неприятным хлюпающим звуком. В перерывах он бормотал:

– Знаешь, когда всё пошло через жопу?.. Когда мы перестали репетировать в петлях… Радуге и Серому не приходилось так впахивать, чтобы платить за репбазу… Я мог ночевать там, а не в сраном клоповнике… И быть трезвым было не так… Невыносимо…

– Так я и знала, – обратилась Кара ко мне, – нам не следовало приходить сегодня. Ещё не поздно пойти в другой клуб или кино. Можно даже ко мне, родители с мелкими братьями уехали к ба… лять!

Окончание у фразы было неожиданным.

– Грифон, ты совсем сдурел? – Она попыталась вырвать у него кисть, но он крепко сжимал её руками и ртом.

– Ты со мной сейчас говоришь, так не отвлекайся, – невнятно прорычал тот сквозь стиснутые зубы.

– Ну точно последние мозги продолбал!

Второй рукой Кара сильно вцепилась в его волосы, но Грифон только довольно заурчал. Сообразив, что пора вмешаться, я ударил его ребром ладони по шее. Каре наконец-то удалось высвободить руку. На ладони и тыльной стороне кисти красовался лиловый укус. В некоторых лунках от зубов выступили капельки крови.

– Пойду промою. Не хотелось бы подцепить бешенство или ещё какую болезнь помойных псов. – Она резко встала и пошла в туалет.

Тут как раз до нас добралась Уна, и они с Грифоном начали пререкаться, потому что она не хотела больше ему наливать. Мне самому пить расхотелось.

– Ну и хрен с тобой, – прошипел Грифон в спину удаляющейся Уне, когда она уже точно не могла его слышать, – потырю остатки, пока все пошли скакать под эту парашную музыку.

Он, шатаясь, поднялся и действительно пошёл по пустым столикам, опрокидывая в себя недопитые стаканы. Совсем совесть потерял. Уна только покачала головой, но почему-то не стала его останавливать, хотя я однажды видел, как она лихо вышвырнула Грифона из «Подвала». Она стояла, чуть сгорбившись, и потирала правый бок на уровне поясницы. Лицо было бледным и каким-то отёкшим, одутловатым.

– Плохо себя чувствуешь? – спросил я.

– Это всё почки, – Уна вяло махнула свободной рукой, – полжизни с этим живу, но на этом проклятом ветре, похоже, переохладилась, и пошло обострение. Ещё и стрессую из-за своего сообщества, кошки, давление поднимается, и это их ещё больше грузит…

– Так может, к врачу сходить?

– Бесплатные только весь мозг выедят, а платные… Ты б видел, какой на меня штраф повесили за «клевету», тут придётся здоровую почку продать, чтобы наскрести. Ладно, что-то я конкретно присела тебе на уши. Не бери в голову, пройдёт.

Уголок рта у неё дёрнулся. Похоже, Уне было больнее, чем она старалась показать. Она поспешно ушла, но не к барной стойке, а в направлении туалета.

Я стал дожидаться Кару и от неловкости по привычке залез в телефон. Её не было минут десять, и тут меня торкнуло. Я встревоженно оглядел зал, но ни у столиков, ни за стойкой, ни среди танцующих не было ни Кары, ни Грифона. Чёрт, чёрт, чёрт, что ещё собрался делать этот неадекватный?

Я зашёл в туалет и сразу понял, что проклятая лиловая плитка не пропустит меня так просто. Голоса Кары и Грифона слышались будто из-за ближайшего поворота, но бесконечный круговой коридор вёл дальше и дальше, не приближая к ним. По крайней мере, я не опоздал: пока не слышно драки, они просто разговаривают на повышенных тонах.

– …И мы бы стали симулякрами, – с нажимом говорила Кара, – а может быть, даже одним большим симулякром! Депрессивным и бессознательным.

– А минусы где? – Грифон горько рассмеялся. – Только не надо мне затирать, что в глубине души ты этого не хотела. Просто вы все испугались.

– Ну уж простите, что я не захотела терять свою личность!

– И ради чего? Только в Ловце мы… в смысле, мы вчетвером, были по-настоящему близки. По-настоящему счастливы.

– А здесь ты почему не счастлив? Я понимаю – сейчас, но до того как Серого загребли? Мы собирали десятки, а иногда и сотни человек, мы начали качественно сводить и выкладывать песни, писали новые… Вот скажи, что тебе было не так в реальности? Что заставляло быть вечно бухим, ноющим, озлобленным алконавтом?! – Кара сорвалась на крик и, судя по звуку, встряхнула его за плечи.

Грифон ответил неожиданно ровным голосом:

– Что не так? Неужели не видишь, что в этой реальности не так всё?

– Ловец – не сказочный рай, он отражает реальность через нас. Став симулякром, ты бы принёс туда только свою грязь, – жёстко возразила Кара.

Голоса резко стихли.

Я бросился бежать и вылетел в просторное помещение. Ловец свисал с потолка, как плесень. И пах тоже плесенью. Помещение было похоже на туалет, и там даже стояли в хаотичном порядке четыре унитаза, только вот стены были обшиты пыльными матрасами. В один из них Грифон вжимал Кару, упёршись коленом ей между ног и жадно обшаривая тело трясущимися руками. Его рот судорожно ловил губы Кары, заставляя её кривиться от отвращения.

Не сбавляя скорости, я уже занёс руку для удара. Но не успел: Кара сама пнула Грифона в промежность и, пока тот хватал ртом воздух, согнувшись от боли, добавила несколько оплеух. После чего подошла к одному из бачков, и я думал, что её вырвет. Но она просто устало села на крышку. Я недвусмысленно встал между ней и Грифоном. Однако он продолжал сверлить взглядом только её, как будто меня не существовало.

Продышавшись, Грифон выплюнул:

– …А ты бы не принесла ничего.

И заковылял прочь, но не в главный зал, а дальше в петли, открыв узкий матрас, как дверь.