Я достал из рюкзака перекись и бинты, мы кое-как перевязали самые глубокие царапины и сразу же отправились дальше. Запах спирта становился всё ощутимее. Волокна стен и потолка стали влажными: похоже, дикая смесь алкогольных напитков пропитала их насквозь. Даже редкие светляки валялись на полу, вяло перекатываясь, будто пьяные вусмерть.

– Может, просто поджечь его здесь? – неуверенно предложила Кара.

– Пожар будет знатный, но я не уверен, что он доберётся непосредственно до сердца Ловца и убьёт его. К тому же могут сгореть наши близкие. А ещё мы.

– Мы можем сгореть и в центре… – начала Кара и осеклась.

Её перебило утробное мяуканье, на этот раз прозвучавшее гораздо громче. Ни одна кошка в мире не могла бы издать подобный звук, да и целый хор кошачьих баритонов.

– Вот тебе и «кис-кис», – мрачно пробурчала Кара.

Вскоре спиртовые пары стали настолько густыми, что раздражали глаза. Очередной коридор привёл нас в округлое помещение. Сквозь слёзы я с трудом разглядел надписи на дверях, к которым мы вышли. Всего в небольшой комнате, похожей на гнездо из-за волокон Ловца, было три двери. На левой было написано «Радуга», на второй – «Орхидея», на третьей – «Шпала». Из-за них не доносилось ни звука.

– Как думаешь, они действительно сейчас там? – спросил я, делая шаг к центральной двери. – Мам… Эй, ты меня слышишь?

Ни шороха. Ни вздоха.

Кара замерла в растерянности, глядя то на дверь с Радугой, то на дверь со Шпалой.

– Предлагаю спасти мою маму первой.

– Разумеется, что ж ты ещё можешь предложить, – проворчала Кара.

– Да не в том дело… Ловец приставил симулякр отца сохранять её. Возможно, он прямо сейчас питается её страхом и сводит с ума. Мы не знаем, насколько самостоятельными могут быть части Ловца: вдруг он… убьёт её? А Шпала, судя по звонку, который ты получила, просто играет на пианино.

– А Радуга? Ты рассказывал, что вчера вечером её чуть ли не на части рвали.

– Но Радуга всё-таки…

– Не вздумай сказать «просто подруга»! – с вызовом ответила Кара. – Мы с ней столько пережили, что многим сёстрам и не снилось. Помнишь же, что я убить за неё готова. С тех пор ничего не изменилось.

Я посмотрел на неё с удивлением. Неужели действительно не понимает?

– Кара, этот спор вообще не имеет смысла. Мы теряем время. Очевидно, что эти двери – ловушка Ловца, попытка разделить нас. Так что неважно, кого спасать первым.

– Да, очевидно, что это ловушка. Которая захлопнется, как только мы начнём действовать. Едва ли удастся спасти хотя бы одного. А если снимем нашу цепь, никого не спасём и сгинем оба.

Очевидно. Слишком просто. И одновременно слишком сложно. Размазывая едкие слёзы от спиртовых паров, я тупо пялился на тёмную деревянную дверь с надписью «Орхидея». Золотистые пластмассовые буквы, строгий шрифт, как на двери университетского кабинета. Секунды торопливо стекали в небытие, как струйки крови из смертельной раны. Ещё немного, и будет поздно. Ещё немного – и всё лишится остатков смысла. За дверью тишина.

Мне пришлось принять тяжелое решение:

– Можем начать с твоей сестры. Или Радуги. Если пообещаешь, что спасём маму сразу после неё.

– Стой-стой-стой, – Кара зажмурилась и постучала себя по вискам обеими руками, – что-то не так. Не стал бы Ловец давать такие подсказки, просто писать названия… Названия?!

И правда, само наличие дверей и вывесок в этой абсурдной точке воспринималось как анахронизм.

– Заметь, это вообще первые уцелевшие двери, которые мы встретили сегодня с начала пути. Возможно, все варианты…

– …неверные! – Пружиня по волокнистому полу, Кара отошла в центр комнаты. – Это же ловец снов, представь его: от центра нити отходят в разные стороны. Что, если мы уже в центре и, куда бы ни пошли, отдалимся от цели?

– Эта каморка – центр?! Но здесь же ничего нет!

– Выбор между самыми дорогими людьми – это разве ничего?

– Так если любой выбор неверный, нам что, обратно идти? Или поселиться тут?! – Бездействие вызывало у меня панику и злость. Даже сильнее, чем препятствия на пути сюда.

– К центру всё изгибается, как у чёрной дыры…

– Не время изображать философа!

– Завались, Пал, я думать пытаюсь! Хочу дословно вспомнить намёки лжегрифона… Бухло, светомузыка и это самое… Плотный узел… Сокровище свисает в финальный слой безумия. Если финальный слой, так, может, нам туда?

Она указала прямо на пол посередине комнаты. Я присел на корточки и стал осторожно рыться руками в перчатках в толстом слое перепутанных жгутов и ремней.

– Думаешь, там что-то вроде люка? Пока всё достаточно плотное.

– Значит, проделаем люк сами!

Кара рухнула на колени, вонзила секатор в пористый пол и принялась кромсать Ловец с вдохновенным и остервенелым выражением лица. Я достал из рюкзака запасной ножик, коротко замахнулся и присоединился к ней. Оказалось, моя душа только этого и ждала: вся обида, ярость и страх выплёскивались в резких однообразных движениях.

Раскидывая обрывки верёвок, лент и ремешков, разрывая перчатки о коварно скрытые куски проволоки, мы и сами не заметили, как оказались в яме. Я почувствовал, что пол под моим телом становится мягче, податливее, но продолжил орудовать ножом. Вот уже двери скрылись из виду, своды наскоро вырытой ямы сомкнулись у нас над головами, и направления потеряли смысл. Теперь мы не прорывались вниз, а просто отмахивались от нитяной массы, пытавшейся спеленать, задушить и раздавить нас.

И тут пространство вокруг сделало невообразимый топологический финт, вывернулось внутрь и вне себя. Всё, что было прямо под носом, не давая глазу сфокусироваться, теперь расплывалось вдали. Нас больше ничего не держало.

Не успел я испытать весь ужас падения, как мы с Карой рухнули на упругую поверхность. Она имитировала дерево с волокнами, увеличенными во множество раз. Но если приглядеться, сразу становилось понятно, что это всего лишь подделка, наскоро сплетённая ткань не вполне реального бытия.

– Ты только глянь! – Кара оторвала меня от созерцания пола и помогла встать.

Я покрутил головой. Мы оказались на широкой «деревянной» дороге, чьи плавные изгибы с обеих сторон уходили в бесконечность. Через неправильные промежутки возвышались гигантские бутыли с загадочными жидкостями, пепельницы размером с детский бассейн и другие привычные предметы, увеличенные во много раз. С одной стороны дороги сияло безбрежное море разноцветных огней, переливавшихся, как на замедленной дискотеке. С другой стороны клубилась густая, почти осязаемая тьма. Огни могли бы показаться красивыми, но от них веяло чем-то болезненным, фальшивым, безумным. В проспиртованном воздухе бесконечно дребезжала тихая неблагозвучная нота, не имевшая определённого источника.

– Это… бар?

– Похоже на то. – Кара подошла к ближайшей бутылке, но отпрянула, когда тёмное искажённое отражение состроило ей рожу. – Чувствую себя тараканом на стойке.

Я хмыкнул, вспомнив, как в более счастливые дни (которые сейчас казались такими далёкими) за тараканами, редкими гостями в «Паучьем подвале», охотилась кошка Тарахтелка…

– МА-А-О-О-О!

Такой рёв издавал бы Левиафан, принадлежи он к семейству кошачьих.

– Мать моя… Только не говори, что… – Кара затравленно озиралась, ожидая, откуда придёт опасность.

Я тоже искал источник звука: сначала взглянул во тьму, потом в световое море.

– Со стороны огней, – коротко сказал я, завидев в нижней части необъятного пространства какое-то шевеление.

Не дав увидеть его, я оттащил Кару поближе к тёмному краю, и мы спрятались за бутылью с коричнево-золотистым напитком, похожим на виски. Прижались друг к другу, затаили дыхание. Главное – не смотреть на Это Самое. Оно, конечно же, не исчезнет от игнорирования, как монстр из-под кровати, и всё равно с лёгкостью нас сожрёт, но, если увидеть, потеряешь нечто большее, чем жизнь.

Я не религиозный человек. Но в тот момент молился. Молился всем богам, чтобы То, Что В Огнях, не дотянулось до «барной стойки». Но все боги либо меня не услышали, либо проигнорировали, либо некому было слышать. Отвратительно медленно То начало подниматься над краем.

Я решил, что, даже если выживу, Это будет преследовать меня в кошмарах до конца жизни, разрывая барабанные перепонки своим мёртвым криком:

– МА-А-А-О-О-О-Р-Р!!!

Смотреть нельзя было ни в коем случае. Но я посмотрел.

Абсурдно мёртвый голос, бесстыдно мёртвая пасть, безнадёжно мёртвые глаза… И всё же каким-то противоестественным образом Это жило и становилось реальнее с каждой секундой, бесконечно множа свою сущность.

От чёрной кошки Тарантеллы осталась только голова, и та была перевёрнута и увеличена до размеров скального утёса. Мутные жёлтые зенки бессмысленно таращились в разные стороны, истекая белёсым гноем. Зубы застыли в вечном оскале, потому что истлевшие, рваные губы больше не могли их прикрыть. Шерсть на морде слиплась колтунами, причём каждая шерстинка была с мою руку длиной.

На этом сходство с кошкой заканчивалось. Разве что вокруг жирной сегментированной шеи парил громадный обруч-ошейник со множеством глаз. Глаза бешено вращались во все стороны, но некоторые из них явно заметили нас и вперили огненный взор сквозь бутыль, за которой мы прятались.

Тело уходило за край стойки, и я не мог видеть его полностью, но откуда-то знал, что оно продолжается вниз на неизмеримую глубину. Туда, где хаос огней сливается с тьмой. Вместо шерсти тело было густо, словно лес, покрыто сотнями разнообразных конечностей: бородавчатые щупальца, паучьи лапы, механические щупы с клешнями на концах, человеческие руки со случайным количеством деформированных пальцев. Среди этой «чащи» то и дело разверзались длинные неровные «ущелья». То были пасти с хаотично натыканными клыками в мой рост каждый. Слюна пузырилась на жирных чёрно-серых губах, будто при бешенстве.

Не успел я хоть как-то осмыслить увиденное, как несколько щупалец потянулись к стоявшей у самого края бутыли, в момент оплели её и опрокинули в бездну. Одна из пастей приняла её в себя, захлопнулась с оглушительным лязгом зубов и треском стекла и открылась уже окровавленной. Щупальце-язык жадно слизывало осколки, а натыканные тут и там глаза вращались в экстазе. Это знало, что я смотрю.

Только сейчас я осознал, что Кара уже давно кричит: «Палочник! Палочни-ик!» – и дёргает за цепь на онемевшей руке. Я развернулся и побежал, высоко подпрыгивая на упругом материале стойки, огибая бутылки, спотыкаясь об окурки размером с полено и пивные крышки величиной с канализационные люки. Все движения замедлились и давались с трудом, как в кошмарном сне.

Но и Это не спешило. Методично, ровно, словно обратный отсчёт, раздавался хруст гигантских бутылок. Оно играло с нами перед тем, как уничтожить.

Когда Кара в очередной раз споткнулась и я развернулся, чтобы помочь ей, то невольно поднял взгляд. Сразу несколько щупалец тянулись к нам, а остальные заполняли всё пространство на фоне. На первый взгляд они представляли собой дрожащее волокнистое месиво, но, если проследить одну конечность, можно было увидеть, что она разделяется на две, затем каждая – ещё пополам, и снова. И так каждый отросток, каждый усик и даже шерстинка бесконечно копирует себя, утягивая разум во фрактальный плен. И невозможно оторвать взгляд от симулякра всего сущего, который двоится, двоится, двоится-двоится-двоится…

Кара дала мне звонкую пощёчину и навалилась всем весом, заставив упасть. Железная клешня просвистела прямо у меня над ухом и вцепилась в край огромной пепельницы. За долю секунды она играючи смахнула её с края. Лязг зубов. Хруст стекла.

– Мы от неё не убежим, – прокричала Кара мне в ухо.

– Знаю, – ответил я одними губами, – надо поджечь эту кошку драную.

– Как?! Спичками кидаться?

Я с трудом поднялся сначала на колени, потом на ноги, заковылял вперёд. Взглядом лихорадочно шарил по дороге-стойке: горстка сигаретного пепла, как прах забытого мертвеца, наполовину полная рюмка размером с бочку для дождевой воды, жёваная жвачка, похожая на бледные помятые мозги… Ничего подходящего для моего плана!

– Она жрёт всё подряд и уже насквозь пропиталась спиртом. Нужно заставить её съесть что-нибудь горящее. Достаточно крупное, чтобы не потушилось слюной.

– Например?

Я огляделся в последний раз. Безрезультатно.

– Нас.

Дальнейших объяснений не потребовалось. Кара не стала спорить. Если бы у меня остались силы на удивление, я бы удивился, что она так безоговорочно приняла мой план и даже сама указала на рюмку. От рюмки нас отделяло несколько десятков шагов. Лишь бы успеть.

Рюмка была высотой с меня и как раз такого диаметра, чтобы поместились двое. Кажется, в ней водка. Я подсадил Кару до толстого стеклянного края, и, когда она по пояс погрузилась в спирт, раздался всплеск. Щупальца Не Кошки шуршали по фальшивому дереву уже совсем близко от нас. Подтянувшись, я залез в рюмку сам, и тепловатый алкоголь поднялся нам почти по грудь. Кара достала из верхнего кармашка моего рюкзака последний коробок, чиркнула спичкой и безропотно, прямо-таки расслабленно уронила её в спирт.

Я прижал голову Кары к себе. Не нужно ей этого видеть. Она очень сильная, но не нужно. Гул горящего алкоголя заглушил наконец отвратительную ноту, которая звенела над бесконечной стойкой и успела пропитать каждую нашу клетку. Сквозь дрожащее счастливо-рыжее пламя я с вызовом смотрел на То Самое, на Ловца кошмаров, на Не Кошку. Она клюнула на нашу наживку и тянула к горящей рюмке все свои выросты, глаза и пасти.

Она была чудовищной грёзой сошедшей с ума нейросети. Манифестацией финального слоя безумия, воплощением всех известных и ещё не открытых фобий. Она была одновременно всем и ничем, бесконечной вереницей собственных копий. И она поглотила нас без остатка, до последнего кванта.

В конце было пламя.