Хитин таракана хрустит под моей ладонью, мой хребет переламывается под ударом тараканьей лапки, чья хитиновая спина ломается под моей рукой, пока мой позвоночник… На моих когтях кровь и гемолимфа. Топорщу усы. Хозяйки ругаются из-за моего трупа. По моим щекам текут слёзы: любимая кошка только что умерла.

…Из океанской толщи поднимается Ундина. Её тело бочкообразное, хвост лопатой, на морде густые жёсткие усы. Ундина-ламантина. Там, где подводный мрак соприкасается с мраком ночи, она встречается с птицей-Сирин. Ундина и Сирин своей дружбой зажигают искру. Так появились первые звёзды. Так появился первый смех, первые слёзы и ещё десять тысяч вещей.

Этот огонь нельзя потушить, можно только сжечь. Мы сожгли этот огонь, но от нового огня стало ещё жарче, поэтому его мы тоже сожгли. И тот сожгли. И следующий.

Мы хотели выплыть из огня, но уткнулись в дно. Мы развернулись и поплыли в противоположную сторону, но дно было везде, как скорлупа у ореха, мы стучали в него, и в ответ нам стучали. Может быть, мы и сами дно?

Тон Шепарда – это звук, образуемый наложением волн, частоты которых кратны друг другу. Такой звукоряд создаёт иллюзию бесконечно понижающегося тона, а на самом деле его высота не меняется. Кажется, у меня «жизнь Шепарда»: она не меняется, но кажется, будто становится хуже, хуже, хуже-хуже-хуже…

Руки в цепях онемели. Цепи в руках онемели. Это моя кара? Где моя Кара?

Нити, что связывали меня с сотнями чужих душ, истлели, но я успел почувствовать их муки: у кого-то ещё терпимо, у кого-то – совсем… Но они пока живы. Они хотя бы живы.

Да, да, да, да.

Да, да, да, да.

Тяжко…

Я разлепил веки с таким трудом, будто накануне умывался суперклеем, и почувствовал одновременно облегчение и отвращение. Облегчение столь сильное, что защемило в груди: я пока даже не понял, что конкретно произошло, но в голове билось ликующее слово «ПОЛУЧИЛОСЬ!». Отвращение я чувствовал сразу ко всему. К себе: лениво текущим, беспорядочным мыслям, тяжеленному телу, что до боли вдавилось в землю, своей грязной одежде, поступкам и воспоминаниям. К окружающему: запаху перепревших листьев и бензина, холодному моросящему дождю. Тяжко.

Кто-то рядом протяжно вздохнул. Выругался.

– Кара?.. – спросил я шёпотом (только на него хватило сил).

– Ну, – угрюмо ответили мне.

Стиснув от напряжения зубы, я повернул к ней свою свинцовую голову. Мы оба лежали в позе морской звезды на сыром потрескавшемся бетоне среди горок промокшего пепла. Пятиэтажные дома-коробки нависали с трёх сторон. Сверху – неопределённого цвета небо.

– Всё?

– Ну.

Наши руки всё ещё были связаны цепочкой с двумя карабинами, моя правая, её левая. Кисти пугающе распухли, приобрели синюшный оттенок. Рука в цепи вообще не чувствовалась, да и вторая была как чужая, поэтому с карабинами я мучился целую вечность. Когда наконец расстегнул (сначала свой, потом Карин), попробовал пошевелить пальцами и почувствовал тысячу уколов, словно сунул кисть в муравейник.

– А-ай… – Даже стонать было влом.

– Ай-ай, – вторила мне Кара, – ну и на хера?

– А что, лежать помирать тут?

Ответом мне послужило очередное пассивно-агрессивное «ну».

– Кроме шуток, мы ведь и правда не выживем, – прошептала она.

Я хотел спросить почему, но и сам начал припоминать: когда сгорел бар «Логово», связанные с ним люди погибли, наложили на себя руки, впали в кому или сошли с ума. Всё, от чего мы пытались избавиться, переложив на Ловец, после злокачественного перерождения вернулось в стократном размере.

– Ну и хер бы с ним, – пробормотал я и закрыл глаза.

Спа-а-ать. Поскорее бы вернуться в небытие и уже не выныривать.

– А… Шпала? И мама твоя?.. – через время спросила Кара.

– Они тоже? – Я почувствовал холодок, и вызван он был не стылым бетоном или моросью.

– Много кто ещё… «Депрессивное», «Вербное», Уна, Рин – вообще без шансов. Ещё с полсотни могут и выжить, но вряд ли оправятся.

Преодолевая головокружение, я опёрся на локоть, потом сел по-турецки, сутулясь и поддерживая себя руками.

– Я тоже почувствовал. Пока мы были в той… Галлюцинации. А делать-то что?

– Есть одна идея, – ответила Кара, – только тяжко очень будет. И не факт, что получится.

Мысли перекатывались нехотя, как бильярдные шары в замедленной съёмке, и никак не попадали в лунки. Пока я формулировал следующее предложение, в наш мирок, до краёв полный усталой муки, ворвался Док.

– Пал! Кара! Господи, я вас еле нашёл! «Скорая» уже едет. У вас же получилось?! Получилось, да?

Мы воззрились на него, как на инопланетянина, говорившего на птичьем языке.

– Все нитки вдруг истлели, как в ускоренной перемотке, только кучи пепла остались. У меня в глазах зарябило: улицы словно перестроились, выправились, где-то дома новые появились, где-то исчезли. По картам посмотрел: теперь всё как в навигаторе, – его глаза лихорадочно блестели, но Док со знанием дела посмотрел наши с Карой зрачки, измерил пульс, – врачей вызвал сразу.

– Где мы… Конкретно?

– На месте бара. Тут теперь большой пустырь. Смотрите, все тут, – он обвёл бетонное поле широким жестом, и мы увидели среди куч пепла несколько вяло шевелящихся тел, – на прилегающих переулках тоже людей много. Никто не ранен, но они в шоке.

– Мама? – перебил его я.

Воодушевление на лице Дока поблекло.

– Дея жива. Но она пока не очнулась. Как и ещё несколько человек, среди них высокая девочка-подросток. Наверно, твоя сестра, Кара.

– О нет… – Кара с силой потрясла головой, встала на ноги.

– Вы знаете, что с ними?

– Док, пожалуйста, убедите врачей, что я и Пал в норме. Нельзя, чтобы нас сейчас закрыли в больнице. Нам с Палочником нужно кое-что сделать.

– Неужели ты и вправду хочешь, чтобы мы… – Одна мысль о том, что придумала Кара, повергла меня в ужас.

– Ради себя я бы не стала. Но они не выживут без Ловца. И… ты не выживешь. Мы должны зажечь искру.

– Так, так, так, все искры, фейерверки и блуждающие огоньки только после оксигенотерапии и глюкозы внутривенно! – Док кинул на землю куртку и попытался снова усадить Кару. Она стала отбиваться – откуда только силы взялись.

– Нет-нет, Док, она права, – нехотя признал я, – пожалуйста, присмотри за мамой. А за нас не волнуйся.

– Да, и за Шпалой! Разговаривай с ними, попытайся согреть, даже если кажется, что они не слышат. И ещё здесь должна быть девушка… Радуга… – Кара прошла несколько шагов, придерживаясь за низкий обломок стены.

Я тоже огляделся с высоты своего роста и почти сразу нашёл Радугу. Она лежала возле неестественно выгнувшейся Вербы и Некрюка, свернувшегося в позе эмбриона.

– Вот Радуга, с персиковыми волосами. Надо спешить, – нехотя произнёс я.

Док, который своими глазами видел, как после нашего вторжения истлел чудовищный Ловец, решил вновь довериться нам с Карой. Мы заковыляли к тому месту, где когда-то был выход из «Паучьего подвала», и, уже выйдя в переулок, услышали приближающиеся сирены «Скорой». Интересно, как Док будет объяснять, что здесь произошло…

Бросив последний взгляд на пустырь, я увидел, как он кладёт маму на свою куртку, заботливо склоняется над ней, слушает сердцебиение. Его губы беззвучно шевелились. Я больше не чувствовал ничего похожего на ревность или подозрительность. Душу грело осознание, что мама в надёжных руках. Орхидея… Это ж надо такое выдумать!

– Что ты имеешь в виду под «зажечь новую искру»? – спросил я у Кары. – Создать свой Ловец?

– Угу. – Она мрачно ковыляла вперёд, похоже, в сторону автобусной остановки.

– Навскидку вижу штук десять минусов в твоём плане. Во-первых, ты хоть в общих чертах представляешь, как это делается? Во-вторых, я с каждым шагом всё больше хочу сдохнуть, мы и самолётик бумажный сложить не в состоянии, не то что какую-то мистическую хтонь. В-третьих, что, если у нас получится чудище похлеще, чем у Рин с Уной?

– Будешь нагнетать, я точно…

Кара споткнулась и растянулась на потрескавшемся асфальте. Слабо пошевелив руками, она оставила попытки встать.

– Искра так искра, – процедил я, поднимая её и взваливая на закорки.

Сотня шагов, ещё десяток, ещё один. Не знаю, как некоторые умудряются годами жить в таком состоянии. Будь у меня тяжёлая депрессия – просто лежал бы плашмя, пока не разложусь на плесень и липовый мёд. Что толкает людей вперёд? Привычка, долг, стыд, тревога? Любовь?..

– Знаешь это состояние, когда открываешь глаза утром уже уставшим? Когда даже вымыть голову или почистить зубы – невероятно трудная задача, не говоря уж о выходе из дома? – Кара будто прочитала мои мысли.

– Сам не испытывал. В смысле, до сегодняшнего дня. Но это же лечится, да?

– Боюсь, не в нашем случае.

Скамейка на остановке была занята, поэтому мы с Карой, не обращая внимания на неприязненные взгляды прохожих, сели прямо на асфальт, привалившись спиной к спине.

– А я-то, дурак, думал, победить метавселенскую сущность – самое сложное, что придётся сделать в жизни. – Я невесело усмехнулся.

– Иногда подвиг – это делать самые обычные вещи, когда хочется только лежать и покрываться мхом, – серьёзно ответила Кара, – продолжать жить. Быть добрым, а злым не быть. Даже когда смысла… Ну совсем не видно.

Возможно, речь вышла бы более эффектной, если бы в конце она не выдохнула сквозь зубы «Что ж так тяжко-то» и пару матерных слов.

– С тобой мне будет не так тяжко, как одному.

– Слащаво, – фыркнула Кара.

В автобусе я снова погрузился в забытье и проснулся от того, что Кара трясла меня за плечо и шипела на ухо: «Конечная! Подъём. Пойдём». Пока я дремал, кто-то будто вынул из организма все кости, а мышцы заменил на желе.

– Может, сначала всё-таки домой съездим, отоспимся? Полсуток раньше, полсуток позже, какая разница? – заплетающимся языком предложил я.

– Уверен, что проснёмся? – угрюмо спросила Кара.

«Да насрать», – была первая и последняя мысль, но я промолчал. Поинтересовался вместо этого:

– Куда теперь?

– На электричку. Знаю одно место.

Мы подошли к кассовым автоматам, и Кара бессильно уткнулась лбом в стекло экрана.

– Отсвечивает. Голова не варит совсем. Станцию скажу.

Мне потребовалось несколько минут на то, чтобы купить два билета: инструкции будто были написаны на незнакомом языке и требовали решения задач по высшей математике.

Сидячих мест в электричке на нашу долю не хватило. Мы сели на пол в тамбуре, привалившись друг к другу. Названия станций, которые произносила диктор, звучали будто из-под толщи воды, я уже едва различал слова. И с каждой станцией ощущал нарастающее давление, будто мы действительно ехали вглубь океана. Даже воздух стал каким-то густым и малопригодным для дыхания. Я не был уверен, что смогу встать: возможно, на улицу придётся выползать.

– Куда рюкзак дел? – Я скорее угадал слова по движению Кариных губ, чем услышал их.

– Не помню… но нож в кармане.

– Молодые люди, – окликнул нас сердитый мужской голос.

Подняв глаза, я увидел нахмуренного контролёра. Как и большинство пассажиров, людей на станции и в автобусе до этого, он пребывал не в лучшем настроении. Словно весь город и окрестности покрыл прозрачно-серый купол тоски.

– Ну? – Кажется, я перенял эту грубоватую привычку у Кары.

– Вам самим-то не стыдно в таком состоянии ездить? Совершеннолетние? Придётся вас…

Видимо, что-то во взгляде Кары заставило его резко замолчать. Смогла ли она каким-то образом показать ему призрачное отражение того ужаса, от которого мы спасли город, а может, и всю нашу реальность? Контролёр поспешно проверил билеты и больше нас не беспокоил. Компания подвыпивших типов через несколько станций тоже попыталась нас поддеть, но и их осадили пронзительные серые глаза на бледном лице. Мужики сразу слегка протрезвели и переглянулись, будто говоря: «Они видели некоторое дерьмо. Лучше не связываться». Наверно, они перешли в другой вагон, но я не запомнил: опять провалился в тягостную муторную дрёму.

Каким-то чудом мне удалось услышать название нужной станции. Я чуть ли не волоком вытащил Кару на платформу, зияющую дырами и вмятинами. Невдалеке виднелась закрытая касса, а за ней – заштатный магазинчик. Других признаков цивилизации не наблюдалось.

Оставив Кару сидеть на солнышке у магазина, бессмысленно пялясь на уходящие вдаль рельсы, я на последние деньги купил баночку энергетика, бутылку воды и ещё кое-что, что подсказала интуиция.

– Будешь?

На громкий «пшик» жестяной банки Кара отреагировала слабой улыбкой:

– Всё повторяется.

Кара вздохнула и сделала несколько долгих глотков. Я поцеловал её в потрескавшиеся губы, приобретшие приторно-фруктовый привкус, и эта сладость снова вдохнула в меня немного жизни.

– Сколько там до твоего чудесного места?

– Не знаю. Километр, может.

Никогда бы не подумал, что «пройти километр» прозвучит для меня так же нереалистично, как «пролететь световой год». Но Кара была права – есть времена, когда даже сущие пустяки становятся испытанием.

Лента просёлочной дороги, такая же бесконечная, как гигантская барная стойка в зловещем Нигде. Сто метров. Ещё десять. Доковылять до следующего столба. Сделать ещё шаг. Проползти ещё хоть сколько-нибудь, просто чтобы не стоять на месте. Когда Кара вырубалась, я нёс её на спине. А через неопределённое время сам обнаруживал себя лежащим навзничь – Кара была слишком слаба, чтобы поднять меня, поэтому тащила волоком. В капюшон набился влажный песок. Дождь прекратился, но воспоминание о нём стягивало лицо сухой пылевой плёнкой.

Я даже не осознал, что мы наконец дошли, не почувствовал ни капли радости. Тревога ушла вслед за остальными чувствами.

– …И эта бабка переписала развалюху на знакомого знакомого Грифона. Тут было старое логово их компашки. Но потом даже эти полубомжи не смогли в нём жить, – скучным голосом объясняла Кара.

Я равнодушно пялился на ветхий одноэтажный домишко у обочины дороги. Крыша была ещё цела, но опасно прогнулась, в окнах не было даже рам, двери когда-то заколотили досками, но они давно прогнили. Краска со сложенных из пеноблоков стен слезла, поэтому невозможно было понять, какого цвета изначально была эта развалюха.

– Идём. – Кара потянула меня за руку. Сквозь маску усталости на её лице проступило что-то вроде нетерпения.

Я с опаской прошёл в расширившийся от времени дверной проём. Конечно, старый загородный дом не столь страшен, как инфернальные аномалии Ловца, но не хотелось бы наступить на шприц или пропороть ногу стеклом от битой бутылки. А и того и другого на полу халупы было предостаточно.

– Есть кто? – на всякий случай крикнула Кара, но ответом была только мышиная возня на чердаке.

Внутри домик выглядел ненамного лучше, чем снаружи. В прихожей сгнили до дыр доски пола, в помещении, когда-то бывшем кухней, потолочная побелка обвалилась, смешавшись на полу с обломками стола или ещё какой-то деревянной мебели. В единственной комнате, в самом центре, валялся на полу матрас. В окно, словно рука нищего, тянулась длинная гибкая ветка. Из щелей в полу пророс мох, лишайники и белёсая хилая трава. Я на всякий случай проверил матрас ладонью: пружин в нём не обнаружилось. Кара расстелила на матрасе куртку, легла и уставилась в потолок.

– Не вздумай уснуть. Пора заняться делом.

– Глянь-ка.

Я проследил за её взглядом и увидел на потолке большую круглую паутину.

– Как думаешь, это знак?

– Думаю, это паутина.

– Ну тебя.

Я подошёл к окну: хотел отодвинуть ветку, чтобы выглянуть на улицу, но внимание привлекли мелкие салатовые листочки и только-только раскрывшиеся цветы. Их вид удивил меня, как нечто инопланетное. За целую вечность зимы я всегда забывал, что бывает и так. Что растения живые, что можно не ходить, вечно сжавшись и подняв плечи, а разнообразие птиц не ограничивается голубями, воробьями и воронами.

– Ты тоже глянь. Цветёт.

– Не, ну это точно знак, – улыбнулась Кара и заставила себя встать с кровати.

Она отломила длинную ровную веточку, вытянула шнурок из кроссовки, согнула ветку в кольцо и завязала. Остатком шнурка обмотала её, стараясь не повредить листья и цветы, а потом присела за вторым шнурком. Но потом вдруг замерла и медленно подняла на меня глаза.

– Опять я спешу. Перед тем как отвести тебя в «Паучий подвал», ничего толком не объяснила. Хотя знала, что это место изменит тебя. Если что, сейчас последний момент, когда можно отказаться. Ты уверен, что я – твой человек? Подумай прежде всего о себе. То, что мы собираемся сделать…

Я мягко остановил её:

– Я подумал ещё на лекции полтора года назад. Ещё раз подумал по пути на первый концерт в «ПП». И ещё раз, когда ты впервые отвела меня в Петли. Я задавал себе этот вопрос бессчётное множество раз. И ответ всегда был положительным. Давай уже начнём.

Негнущимися пальцами я вытащил шнурок из собственной левой кроссовки и начал привязывать первый ряд для первого кольца будущего Ловца. Как ни странно, хрупкий обруч не разогнулся у меня в руках, и вскоре по внутреннему краю протянулся ряд аккуратных петель. Правда, на весь ряд шнурка не хватило, но тут на помощь пришёл шнурок Кары, а мой правый завершил круг. Мы связывали их концами как попало, не заботясь о красоте, лишь бы не разошлись.

– Что дальше?

– Импровизируем.

Кара сорвала несколько блёклых стеблей (мне показалось, или они сами потянулись к её руке?) и стала вплетать в растущую сеть.

– Есть что?

– Что?

– Не тупи. Что угодно.

Я оторвал пуговицу от рубашки:

– Пойдёт?

– Ну… Для начала.

Руки Кары слишком сильно дрожали, поэтому я сам продел в пуговицу шнурок и закрепил её. Она уже озиралась в поисках новых нитей, в конце концов опустила глаза и остановила взгляд на мамином свитере, который я ей одолжил.

– Этот свитер очень дорог твоей маме?

– Потом куплю ей новый.

Я подцепил кончиком ножа нижний край вязаной ткани и начал вытягивать кудрявую пряжу. Кара улыбнулась. Я тихо рассмеялся, сам не зная чему.

В углу комнаты нашлась погнутая проволока, и я согнул её, сделав основой следующего кольца. Руки действовали ловко, но будто сами по себе. Я даже не почувствовал, как порезался. Тусклое железо окрасилось кровью.

– Надо будет привиться от столбняка, – серьёзно проговорила Кара, не отвлекаясь от плетения.

– Надо будет.

Свитер постепенно превращался в короткий топ с рукавами. Потом без рукавов. Кара укололась о колючее растение, и наша кровь смешалась, пропитывая светлую пряжу и белые шнурки. Мы встретились взглядом, приблизили лица и поцеловались. Тончайшая нить слюны между двумя языками застыла во времени, превратившись в вечную блестяще-прозрачную паутинку.

Я подумал о Сером и нашёл в щели пола струну. Потом подумал о Радуге и нашёл под матрасом резинку для волос. Подумал о Грифоне и увидел язычок от жестяной банки. Хотя, возможно, я путаю причину и следствие: они стали очень близки, замкнулись в кольцо.

– Когда говорят о теории струн, все почему-то представляют длинные прямые струны, как в арфе. Но они на самом деле замкнутые.

Я вплёл в Ловец пустую куколку бабочки.

– И липкие. Я читала.

Кара подвесила к Ловцу валявшийся под окном жёлудь. Потом принялась заплетать свои алые пряди в тугие мелкие косички. Мне не хотелось их отрезать, но она настойчиво протягивала мне ножницы.

– Только не их…

– Волосы не зубы. Отрастут.

Диалог обрывался, не успев начаться, зато мусор, который в обычной ситуации рассыпался бы от одного прикосновения, послушно сплетался в крепкие сети, узлы, кружева. От свитера ничего не осталось. Носки мы порезали на тонкие ленты, бретельки от лифчика хорошо показали себя в скреплении ловецких колец. Наши пальцы плясали без устали, будто в трансе.

– Если стихи рождаются из сора, то любовь тогда из чего, стесняюсь спросить?

– Из искры. Как и музыка, как любая история.

– Я думал, ты скажешь «из говна и палок».

– Иногда искра – это говно и палки.

Иногда это вовремя поданная ручка или бутылка воды, вовремя разрядившиеся наушники. Иногда это улыбка или её отсутствие. Иногда это несмешная шутка. Закольцованные струнки мгновений слипаются в минуты, минуты стекают по нашим телам каплями пота.

Тепло. Хотя большая часть нашей одежды уже перекочевала в Ловец, разделённая на тонкие волокна и связанная вновь для увеличения длины. Масса увеличивается, искажая время. Чем больше вплетаешь, тем больше ещё можно вплести: время идёт вперёд, но почему-то будущее удлиняется.

Мы вплетаем в Ловец упругие, хрустящие, салатовые солнечные лучи, пробивающиеся в окно сквозь цветущие ветви. Мы вплетаем в Ловец звенящую, нежно раскалённую проволоку наших взглядов.

Я поднимаю Кару на руки, чтобы она дотянулась до потолка и вбила в него погнутые гвозди с помощью осколка кирпича. На импровизированные крючки она цепляет кольца Ловца, и его талисманы свешиваются вниз, словно плоды райского сада. Так я ношу её по всему домику, и комнаты всё не кончаются, как в огромном особняке. Ноги подгибаются от усталости, ноют руки. Зато я утыкаюсь лицом в её мягкий плоский живот, тепло и мускусный запах кожи заводят до дрожи.

– Палочник, не отвлекайся!

Кара смеётся. На секунду перестаю зализывать и мягко кусать её, чтобы ответить серьёзным голосом:

– Я максимально сконцентрирован.

Вплетаем день, ночь и снова день. Есть хочется. А ведь пока мы сюда добирались, я был уверен, что больше не захочу ничего и никогда. Этот голод тоже пойдёт в Ловец. И обессиленный безмятежный сон, разрушающий ощущение времени. Мы вплетаемся в Ловец сами: наши мысли, чувства и воспоминания. Сплетаемся телами: снова, снова и снова. Получается совершенно и нелепо. Как и всё живое.

Я проснулся от жары: на спину светило солнце, спереди всем телом прижималась Кара, с которой мы переплелись руками и ногами. На несколько секунд залип взглядом на пылинки, клубящиеся в солнечном луче, потом посмотрел на потолок и вздрогнул. Неужели это мы сотворили?! Весь потолок комнаты был густо оплетён Новым Ловцом: кольца, радиальные лучи, всевозможные включения… Сколько дней мы здесь?!

– Кара, ты как? – Я легонько потряс её за плечо.

– М-м-м… – простонала она, потягиваясь и хрустя шеей. – Пить очень хочется.

– Надеюсь, ребята принесли воды. И пожевать чего-нибудь, – ответил я. И только потом осознал, что именно сказал.

– Ну, гитару же притащили.

Через секунду у неё на лице тоже отразилось осознание.

– Откуда мы это знаем? – спросил я без особой надежды на объяснение.

– Наверно, оттуда же, откуда они узнали, где нас искать.

– Минут через десять подойдут. Одеться бы…

Я бросил взгляд на кожаные куртки: единственные предметы одежды, не порезанные на ленты. И то лишь потому, что нож их не брал.

– Да пофиг, – произнесли мы одновременно.

Пару минут посидели молча. Я чувствовал себя усталым, но не измождённым, как до создания Нового Ловца.

– Красиво вышло, – она кивнула на потолок, – даже сейчас чувствуется, что место сильное. Хотя пространственных аномалий пока нет: всё те же пятнадцать квадратов, или сколько тут наберётся.

– Это только начало. Откроем какое-нибудь заведение, соберётся куча единомышленников, вот тогда энергия будет через край хлестать. – Мечтательная улыбка расплылась по лицу помимо моей воли.

– Вот все думают, что у них всё только начинается. Что всё будет радужно и навсегда. Рин и Уна наверняка так же считали.

– Да нет, я иллюзий не строю.

– Тогда пообещай кое-что. – Кара нахмурила густые брови, формулируя свою просьбу.

– Ну?

– Мы не будем строить хорошую мину при плохой игре. Если что-то пойдёт не так, будем разбираться. Обратимся к друзьям за помощью. Всё-таки тут не только наши жизни замешаны.

– Хорошо, – кивнул я, – тогда и ты пообещай: плевать, что мы тут откроем – кафе, репетиционную базу, магазин какой-нибудь, да хоть мышиный цирк, – это не будет связано с алкоголем и криминалом.

– Душнила.

– Я серьёзно. Сейчас, конечно, время такое, что постоянно хочется нажраться. Но мы со всем справимся и не свихнёмся, только если будем трезво встречать трудности. В адекватном состоянии.

– Где адекватность, а где мы… Но я поняла тебя. Обещаю.

– Они пришли.

Мы вышли из хижины, держась за руки и часто моргая от утреннего света. Они стояли рядком на ухабистой грунтовой дороге: «Депрессивное бессознательное» в полном составе, три четверти от «Вербного потрясения», Уна и Рин, а также Док (судя по его растерянному виду, он и сам не особо понимал, как и зачем сюда попал).

Серый, как обычно, держался с естественной уверенной грацией и приветливо улыбался, демонстрируя недавно отколотый зуб. Под глазом белел шрам в форме полумесяца. У серебристых волос отросли корни, но не полностью русые: в них теперь проскальзывала настоящая седина. Разумеется, эти изъяны тут же стали его фишками, наверняка они только повысят популярность Курта среди фанаток. На первый взгляд можно было сказать, что он повзрослел. А на второй – что ничуть не изменился. За плечами у солиста «Бессознательного» висела гитара в чехле.

Радуга снова была во всеоружии: агрессивно-розовые кроссовки на широкой платформе, одежда одновременно наивная и вызывающая, макияж в неоново-пастельных тонах и, конечно, облако персиковых волос. Она улыбалась так безоблачно, будто ничего плохого не происходило с ней никогда в жизни и просто не могло случиться. Радуга была готова обрушить торнадо любви на весь окружающий мир… Но также свернуть шею любому, кто попытался бы её обидеть.

Верба выглядела виноватой: когда мы встретились взглядами, её гордое лицо выдало смешную смущённую гримасу, означавшую что-то вроде «такие дела». Я постарался прогнать воспоминание о том, как она пыталась воткнуть в меня перьевую ручку. Внезапно Верба вскинула руку и что-то мне бросила. Я рефлекторно поймал продолговатый предмет – это оказались соединённые канцелярскими резинками барабанные палочки.

– Что это значит?

– Что ты новый ударник «Вербного потрясения». Хотя мы решили переименоваться. Будут варианты нового названия – предлагай.

– Но я же в жизни не играл…

– Вот и повод научиться.

На споры сил не нашлось, да и в глубине души я чувствовал, что так будет правильно. На руку Вербы опирался Грифон. Он выглядел… получше. Нездоровая бледность и круги вокруг глаз ещё не ушли с его треугольного лица, но, по крайней мере, он больше не был похож на линялый носок, пожёванный собакой. Да, очевидно, что Грифону уже лучше. В свободной руке он держал свою любимую бас-гитару, которую всегда либо не слышно, либо слышно невпопад.

Некрюк, как обычно, не мог устоять на месте: постукивал по земле мыском кроссовки, вертел головой, иногда приоткрывал рот, словно собираясь что-то сказать. То и дело он начинал накручивать на палец тонкие косички, попадавшиеся в причёске Вербы, и тогда вплетённые в них вещицы тихонько бренчали. Солистка «Потрясения» относилась к его выходкам с терпеливостью старшей сестры.

Скоро он сможет и Логику дёргать за дреды: его волосы уже немного отросли и, разумеется, уже были выкрашены в дикие цвета. Зато часть пирсинга (особо тяжёлые кольца и штанги) исчезли с лица, и в местах сильных повреждений кожа была заклеена пластырями. Думаю, под ними скрывались аккуратные косметические швы.

Рин и Уна стояли чуть в стороне – бок о бок, рука в руке. Уна снова выглядела здоровой и сильной женщиной, прямо кровь с молоком. Но на предплечьях белели кусочки самоклеящегося бинта, должно быть, от недавно снятых внутривенных катетеров. В могучей руке она сжимала большой пакет, в котором угадывались бутылки воды и свёртки с едой. Я почувствовал запах приправ и выпечки даже сквозь несколько слоёв полиэтилена. Да уж, с Уной не пропадёшь! Но это не значит, что её саму не нужно беречь.

Рин выглядела даже более виноватой, чем Верба. Она избегала смотреть на меня да и на остальную компанию, пока подруга легонько не толкнула её локтем в бок. Тогда она встретила мой взгляд. С Рин мне многое предстояло обсудить, чтобы учесть её ошибки и не допустить повторения катастрофы… Но пока я ограничился пожатием плеч и гримасой «такие дела». Она усмехнулась и прищурилась на солнце, подняв голову. Лицо, густо усеянное веснушками, сияло, как золотая монета.

– Домик, конечно, не с обложки… – с улыбкой протянул Серый, махнув рукой на вместилище Нового Ловца, – какое заведение тут планируется?

– Не знаю, – ответил я, – но мы открываемся прямо сейчас.

Спасибо за выбор нашего издательства!

Поделитесь мнением о только что прочитанной книге.