Как только я пересёк порог квартиры, радость лопнула, словно мыльный пузырь. И дураку понятно: меня не простили.

Я вежливо поздоровался с мамой, спросил, как дела на работе, поинтересовался здоровьем орхидей и других зелёных. Она промолчала. Я рассказал, что всё это время жил у подруги. Она не проявила ни малейшего интереса, хотя подколки про невест и внуков преследовали меня уже пару лет. Я сообщил, что нашёл подработку и ходил почти на все пары. Мама так упорно делала вид, что меня не существует, что я и сам почти готов был в это поверить. Доку явно было неловко. Когда мы случайно встретились взглядом, он только развёл руками, показывая, что никак не может на неё повлиять. Оставалось только смириться.

На следующий день Кара ответила на мои сообщения только через несколько часов после отправки. И то сказала лишь, что занята: репетирует. Уж не знаю, как они репетировали с Радугой вдвоём, но я всё равно за неё порадовался. Хотя, конечно, грустно, что Кара стала убегать сразу после пар. Моя жизнь как будто откатилась на несколько месяцев назад: учёба, подработка, никаких друзей, активностей и тактильностей. Только теперь и мама перестала со мной общаться, а между суточными сменами в квартире появлялся усталый мрачный Док и в основном отсыпался. Как я понял из их с мамой отрывистых разговоров, в городе участились случаи домашнего насилия, пьяных драк, самоповреждения и попыток самоубийства.

Мне казалось, что и тело, и душа медленно погружаются в мутный омут. На улице дождливо, пасмурно, холодно, дома тоже холод, пусть и в другом смысле. Днём мысли ленивые и несвязные, как во сне. А собственно, сны – запутанные, как… Не хочу продолжать. Пусть будут как паутина.

Сначала я ещё хоть как-то барахтался: начал новую игру (бросил на первом боссе), сходил в кино (уснул на середине фильма), пытался вести дневник (несколько минут посидел перед пустым листом «Ворда»). Но постепенно одна мысль о том, чтобы выбраться на какое-нибудь мероприятие, стала вызывать лишь усталое раздражение. Я почти не скучал по Серому, Радуге, Уне, даже по Каре. Удивлялся недавнему себе: и как ему было не влом таскаться в какой-то бар, где полно незнакомого народу? Как ему не было стыдно нажираться и бестолково скакать под музыку каких-то ноунеймов?

Из-за этого состояния я даже не особо обрадовался, когда от Кары пришла ссылка на анонс концерта. «Вербное бессознательное». Вот же выдумали! Наскребли и слепили остатки обеих групп, чтобы срубить хоть немного деньжат. Может, они и сами не хотели и это Рин их заставила, потому что «ПП» терял клиентов. Судя по афише, песни будут и «Депрессивного бессознательного», и «Вербного потрясения», поёт Верба, Радуга и Логика на гитарах, Некрюк – скрипка, а на ударных Кара. Я решил не идти.

Вообще-то я колебался, потому что вечер всё равно был свободен, а ни одно из домашних развлечений не привлекало. Но одеяло придавило свинцовым грузом, а на улице шёл такой противный дождь… Я попытался было подрочить, но уснул в середине процесса, как будто мне не двадцать лет, а сто двадцать. Мне приснился очень странный эротический сон: там были и Кара, и Радуга, и Верба, и даже Уна и Рин, и мы лежали на огромной плетёной кровати, скорее даже в гнезде, очень близко друг к другу.

Мы не делали почти ничего интересного, только тёрлись друг об друга, и то как-то лениво, через не хочу. И от любого движения гнездо проминалось в середине, и мы сползали туда, всё теснее прижимаясь друг к другу. Было очень жарко, потно, трудно дышать, и в конце концов я попытался вылезти из человеческой мешанины, но обнаружил, что верёвки и нити гнезда крепко оплетают наши тела. Я начал биться, как муха в паутине, но стало только хуже. Руки и ноги немели, и уже невозможно было различить, где мои, а где чужие. Наши грудные клетки были так стиснуты, что мы не могли дышать одновременно, но каждый вдох делился между всеми телами.

«Что происходит?!» – хотел спросить я у Кары, чьё лицо оказалось прямо напротив моего. Но она заткнула меня поцелуем, долгим, как агония. Я беззвучно кричал ей в рот и рвался, а когда наконец смог отлепить лицо, губы прожгло болью. Будто часть собственного тела оторвал. Я видел одновременно и окровавленное лицо Кары, и своё собственное, глядя на себя Кариными глазами. «Почему Палочник сопротивляется?» – подумал я. В смысле, Кара подумала. И остальные. Наши мысли теперь были общими.

Издав отчаянный хриплый крик, я рванулся вперёд и проснулся, по инерции сбросил с себя жаркое пропотевшее одеяло и сел на постели. В комнате было душно, хоть топор вешай. Я вскочил, подбежал к окну, распахнул… Не помогло. Низкие зимние тучи легли на крыши и впали в анабиоз, не собираясь разражаться ни дождём, ни градом, ни снегом. Словно весь воздух из города выкачали, набили его взамен сырой ватой и поставили пылиться в холодный тёмный подвал. Вот вам, а не весна.

Тревожно. Тревожно, что аж потряхивает. На часах восемь вечера, в квартире никого: видимо, мама ещё на работе, а Док ушёл на смену. Если прямо сейчас выйти, то, возможно, застану в «Паучьем подвале» конец концерта. Нужно увидеть Кару, просто чтобы убедиться, что с ней всё в порядке. Непременно нужно.

Оделся, спустился, добежал до остановки. Автобус сначала целую вечность не приезжал, а потом целую вечность тащился в пробках. Транспорт всегда чует, когда у тебя плохое предчувствие, и старается затормозить по максимуму, чтобы его усилить. Переулки кружили меня, не пуская к входу в «Паучий подвал», дразнили и пытались напугать неожиданными звуками. Лай дворовых собак, ругань из подворотен, бьющееся стекло. На подходе к бару я скорее почувствовал кожей, чем услышал, низкие однообразные биты.

У двери бара лежал мёртвый голубь. Распахнутый клюв залеплял подмокший полосатый леденец, словно птица попыталась его склевать, но так и не смогла ни проглотить, ни выплюнуть. Тушка уже начала разлагаться. В пустые глазницы и под торчащие рёбра вросли нити Ловца. Я отодвинул труп носком ботинка и с усилием открыл дверь, уже зная, что не увижу внутри ничего хорошего.

Концерт либо уже закончился, либо и не начинался. Никогда раньше в «ПП» я не слышал такой навязчивой, примитивной, пошлой музыки. Что-то в ней было от попсы, что-то от рэпа (но речитатив не только не разберёшь, но даже не поймёшь, на каком он языке), что-то от дабстепа (например, вбивающие тебя в пол низкие частоты). Это была даже не мелодия, а механический звуковой посыл из двух тактов: «Прыгай-прыгай-прыгай-прыгай-прыгай». Но даже в это простое однообразие то и дело вкрадывались фальшивые ноты и грубые ритмические ошибки. Освещение подобралось под стать саундтреку: режущее глаз кислотное мерцание, которое даже здорового человека могло бы довести до приступа эпилепсии.

Прикрыв глаза, втянув голову в плечи и даже на всякий случай задержав дыхание, я стал осторожно спускаться по лестнице. Ступеньки прыгали перед глазами. Оказалось, что дыхание я задержал не зря: в «Подвале» пахло так приторно, будто парфюмерный бутик закидали дешёвыми тортами. Аж глаза заслезились. Я отчаянно заморгал, споткнулся о Ловец, беззастенчиво стелившегося по полу, и упал на колени.

Зал буквально ломился от людей. Люди прыгали на полу, умножая грохот музыки, бесились на диванах, танцевали на столах. Большинство были полураздетыми, некоторые босыми, и это я как раз понимал: в зале стояла ужасная жара. Ловец принарядился, разоделся в пух и прах, став похожим одновременно на новогоднюю ёлку, цыганку-клептоманку и взрыв на кондитерской фабрике. С нитей свешивались пучки павлиньих и страусиных перьев, стеклянные шарики с блёстками, конфеты и засахаренные фрукты, цветы, мишура, бижутерия. Я с отвращением ощутил, что многие нити липкие. И хотя с них капали, судя по запаху, сиропы, ликёры, мёд и джем, такое «угощение» вызывало скорее тошноту, чем аппетит.

В одном из цукатов или сухофруктов прямо у меня под носом что-то блеснуло. Я поймал качающуюся нить, на которой он висел, и пригляделся. Под слоем застывшего сиропа проглядывал кусочек тёмной массы, а в него были продеты два металлических колечка и паучок. «Прямо как пирсинг Курта», – мелькнула мысль… А потом до меня дошло. Это и есть серьги Курта! Ловец сделал из куска его уха грёбаную чурчхелу!

Меня прошиб холодный пот, на секунду перед глазами всё помутилось. Я отшвырнул мерзкий гостинец и долго вытирал руки о штаны. Если это шутка, то ни капли не смешная. Просто безумие какое-то! Однако посетители явно наслаждались вечеринкой. Пробираясь по залу в поисках Кары и остальных друзей, я чуть не наступил на девушку в нижнем белье, слизывавшую с тесёмок сливочный крем, растолкал несколько сосущихся парочек, получил по рёбрам локтями танцующих. В спонтанно образовавшемся слэме меня уронили на пол и больно наступили на руку.

– Какого хрена вы… – начал я, едва смог встать, но понял, что разговаривать с ними бесполезно.

Люди глупо улыбались, азартно скалились, томно приоткрывали рты, некоторые даже что-то выкрикивали, но глаза с расширенными зрачками оставались пустыми. «Да они все в трансе! – с ужасом понял я. – Нужно срочно вытащить Кару отсюда! И, конечно, образумить Рин. Как она допустила в своём баре это безумие?!»

Я заметил, что чем больше стараюсь идти наперекор толпе, тем больше тумаков мне прилетает, тем чаще мне наступают на ноги и тем больше нити Ловца цепляются и липнут. Чья-то хваткая рука попыталась уронить меня на диван, где уже лежали в обнимку трое. Я решил действовать хитрее и прыгать в такт дурацкой музыке, постепенно продвигаясь туда, где, по моим прикидкам, находилась барная стойка. Там я найду Рин. Может, её напоили до беспамятства или даже связали? Нужно помочь ей, и она всё прекратит своим тихим властным голосом.

Прыгай-прыгай-прыгай-прыгай. И я прыгал. Я взмахивал руками в такт и извивался всем телом, чтобы просочиться в щели между человеческими телами и продвинуться в нужном направлении. Прикосновения стали нежнее, мой организм более-менее привык к жаре и воспринимал её как приятное тепло, перья щекотали уши и шею. Возможно, я зря запаниковал. В принципе если немного выпить, то музыка покажется сносной, можно и потанцевать немного. А если найти Кару и увести в какое-нибудь боковое помещение…

На небольшую площадку никто не наступал, будто её отчерчивала от остального зала невидимая граница. В центре этого пятачка на спине лежал Некрюк. Кудрявые волосы слиплись, смуглое лицо посерело, искусанные до крови губы были судорожно сжаты. Вокруг валялись целые груды раздавленных сладостей, сломанных игрушек, открытых, наполовину опустошённых, разбитых бутылок. Словно жертвоприношения маленькому деревянному божку.

– Некрюк? Ты там живой? – Я склонился над ним.

Мальчик вздрогнул, но продолжил пялиться в потолок невидящим взглядом. Вздрогнул снова. Конвульсии сотрясали его тело, а изо рта пошла пенистая масса из алкоголя и пережёванных сладостей. Я слышал, что в таком положении люди могут насмерть захлебнуться рвотой, поэтому быстро перевернул его на бок и упёр спиной в ближайший пуфик. Некрюк скорчился в позу эмбриона и замер.

– Сейчас найду Рин… Или Кару… И всё закончится. Проветришься, попьёшь водички, и всё пройдёт. Если не получится остановить бардак, я тебя вытащу, – бормотал я, – чем вас всех напоили? Даже несовершеннолетнего! Куда Рин вообще смотрит?!

С тяжёлым сердцем я оставил Некрюка и стал продираться дальше. Я понимал, что, если вытащу пацана на улицу, не найду в себе сил спуститься сюда снова. Зато встреча с ним меня протрезвила: теперь я точно не попадусь на приманки Ловца.

Следующим я встретил Логику. Я бы не узнал его, если бы не видел в последний раз с пакетом на голове. Пакет всё ещё был на месте. Не было остальной одежды. Логика сидел на полу на куче медицинских пелёнок, кое-где заляпанных кровью. Вокруг него расположились кружком ещё человек пять и ждали своей очереди. Я сначала не понял, очереди на что. В руках у Логики был большой степлер, вокруг валялись нити, булавки, иглы в стерильных медицинских упаковках, канцелярский нож, перекись и спиртовая горелка. Из Ловца свешивались бритвенные лезвия, серьги и кольца дли пирсинга, рыболовные крючки. Я прикрыл лицо рукой, чтобы в него что-нибудь не воткнулось, и с ужасом смотрел сквозь щель между пальцами.

Рыхловатое тонкокостное тело Логики было покрыто старыми шрамами: тонкими, как от лезвий, рваными – непонятного происхождения, и круглыми, как от сигарет. На плечах, рёбрах, пупке и бёдрах поблескивали скрепки, и от мест, где они вонзались в кожу, кое-где стекали тонкие струйки крови. В данный момент Логика как раз заканчивал металлический пунктир на левом предплечье. Выражение его лица я видеть, конечно, не мог, но он творил свой зловещий ритуал в полном молчании, будто совсем не чувствовал боли.

Чего не скажешь о людях, сидевших вокруг – эти стонали в голос. Но и не пытались уворачиваться от ловких рук Логики, когда он, покончив с собственными «украшениями», прошивал своих «клиентов» иглами на живую. Обнажённые плечи мужчин и женщин были перешнурованы друг с другом, спины вышиты крестиком и гладью, уши, брови и губы обвешаны таким количеством колец, что головы склонялись под их тяжестью. Если кто имел длинные волосы, Логика умелыми движениями свивал их с волосами других людей и волокнами Ловца. Все порезы и проколы Логика тщательно обрабатывал спиртом, а инструменты стерилизовал над горелкой. Надо же, даже в безумии остаётся профессионалом!

Несмотря на аккуратное, почти педантичное соблюдение правил санитарии, действо выглядело абсолютно нездоровым. Толком не соображая, что делаю, я переступил через сшитых людей, выхватил у Логики степлер и отшвырнул куда-то в зал. Потом выбрал в Ловце ремень покрепче и связал ему руки. Логика не сопротивлялся, наоборот, с энтузиазмом подставлял мне свои израненные руки. Видимо, принял связывание за очередной перформанс.

– Не сходи с ума! – крикнул я ему в самое ухо. Точнее, в то место, где оно предположительно находилось под пакетом. – Эстетика эстетикой, но сейчас ты уже явно наказываешь себя за что-то. Почему ты так ненавидишь себя, своё тело?! Я бы предложил траву потрогать, но пока просто посиди подумай.

Он не ответил. Канцелярский нож я тоже забрал на случай, если Логика захочет высвободиться. Затем выпрямился и вроде как заметил за головами танцующих покрытую нитями барную стойку. Очевидно, где стойка, там и Рин. Но мне нужно было перевести дух, а то от монотонных прыжков и спёртого терпкого воздуха уже кружилась голова. Я помнил, что недалеко от стойки есть как бы небольшой альков между двумя стеллажами. Там можно отдохнуть, не боясь, что человеческое море снесёт меня обратно к входу.

То, что раньше было нишей для столика на четверых, превратилось в сумрачную пещеру из ловецких нитей. На столике, скрестив ноги по-турецки, сидела Верба. Её хаотичное одеяние было увешано побрякушками, издававшими шуршание, постукивание и перезвон при каждом движении. Она не заметила меня, потому что была погружена в творческий процесс: кругом валялись исписанные страницы блокнотов, чеки, билеты и салфетки. В Ловце покачивались огрызки карандашей, шариковые ручки с пустыми стержнями. С переплетения проводов, словно экзотический фрукт, свисал микрофон. А рядом – маленький серебряный кубок. За второе место. В чём – я не смог разобрать.

– Верба, ты не знаешь, где Рин? – спросил я. В нише было потише, чем в основном зале, поэтому не приходилось так напрягать голос.

– Этот бар для меня, в смысле для «Вербного потрясения» – только первая ступень. И трёх лет не пройдёт, как ты увидишь меня, то есть нас, на большой сцене. Услышишь мои песни по радио, – невпопад ответила она.

– Э-э… Это очень здорово, но где Рин?

– Она думает, что я цирковая обезьянка для привлечения клиентов в её бар! – со злостью заявила Верба и отшвырнула ручку.

В руках остался только исписанный календарь. Верба достала из Ловца чернильницу с какой-то красной жидкостью и продолжила писать пальцем. Я понял, что про Рин информации не добьюсь.

– А Кара? Ты не видела Кару?

– Вот с «Бессознательным» меня не сравнивай! – Верба предостерегающе потрясла чернильницей. – Они всего лишь зумеры, у которых «накипело». Их творческий путь так и закончится местечковыми тусовками. Если бы они хотели большего, то первым делом выгнали бы своего басиста-нарика, нашли нормальную барабанщицу, а не самоучку с парой лет стажа, отправили бы Серого на нормальные курсы вокала вместо попоек, где он только просирает деньги и время…

– Верба, скажи мне… – Я попытался её перебить, но она продолжила терзать лист календаря острым ногтем.

– Хотя их тексты всё равно никуда не годятся. У них нет концепции, сверхидеи, посылы банальны и избиты. Мои песни – это целый мир. Осталось просто написать ту самую, которая зацепит даже самое грубое сердце и невнимательное ухо и перенесёт человека в моё мистическое измерение…

Я окончательно убедился, что Верба говорит с собой, а не со мной, и начал потихоньку уходить. Но как раз в ту минуту в её баночке закончилась красная жидкость. Она бросила чернильницу в меня, я рефлекторно поймал, но тут же отшвырнул: металлическую вонь крови ни с чем не перепутаешь.

– Чья это кровь?

– Какая разница? Иногда искусство требует жертв. – Верба вскинулась, и её амулеты издали такой звон, будто разбился небольшой сервиз.

– Например, половину твоей группы?! – разозлился я. – Вместо того чтобы тут философствовать, лучше бы помогла ребятам: Некрюку, Логике! Не видишь, тут чёрт знает что творится.

– Пока этот бар даёт мне вдохновение, я буду выжимать его до капли. Что касается остальных… Слэм оказался идиотом с замашками скинхеда, хотя барабанщик был неплохой. Некрюк – всего лишь ребёнок. Хотя и талантливый ребёнок, признаю. Логика слишком поглощен своей дисморфофобией и прочими бедами с башкой, чтобы посвятить себя искусству… Палочник, стой!

Я не собирался дальше слушать её болтовню, но оказалось, что Ловец незаметно оплёл мои ноги, поэтому попытка уйти закончилась падением. Шуршание нитей. Звон побрякушек. Верба молниеносно оказалась прямо надо мной, она будто сама стала частью Ловца.

– Та самая песня уже на кончике моего пера, – торжественно прошептала она. В руке зловеще поблескивала перьевая ручка, – она сделает меня богиней концептуального фолк-рока. Палочник, ты же поможешь мне? Ты принесёшь эту жертву?!

Я едва успел заслонить лицо рукой. Острие ручки вонзилось мне в ладонь. Боль придала сил, и я, барахтаясь всеми конечностями, вырвался из ниши. Верба не смогла последовать за мной, слишком крепко были сплетены с Ловцом её одеяние и шелковистая копна чёрных волос. Она продолжала что-то выкрикивать про культ имени себя, размахивая ручкой. Похоже, Ловец так заморочил ей голову, посылая обрывки «той самой песни», что она и не заметила, как вместо богини музыки превратилась в его марионетку.

Думаю, бешеные глаза Вербы, окровавленная перьевая ручка и качающийся на шнурке кубок за второе место ещё не раз приснятся мне в кошмарах. Но сейчас необходимо двигаться дальше, каких бы ещё испытаний ни подкинул мне Ловец. Встав на цыпочки и глядя поверх голов, я наконец нашёл Сирин. Не помня себя, она отплясывала прямо на барной стойке.

Я направился к стойке, усердно работая локтями, но путь преградила настоящая груда человеческих тел, почти как во сне накануне. Словно бесформенное обоеполое существо ласкало само себя, постанывало и корчилось от удовольствия, дёргалось туда-сюда в ритме музыки. Я хотел было пройти мимо них, но тут заметил в самом центре исступлённого месива Радугу. Она же до сих пор при любых попытках её обнять, даже дружеских, со стороны девушек, шарахалась, как от огня. За руку не здоровалась. А тут решила пойти во все тяжкие?

Неожиданно на плечо мне упало крупное жужжащее насекомое. По крайней мере, так показалось в первую секунду. От моего содрогания оно брякнулось об пол, и, уже занеся ногу, я разглядел, что это не живое существо, а металлический предмет. Формой и размером он напоминал пулю, только имел кнопку на торце и громко вибрировал. Человеческая мешанина выпростала руку, схватила пулю и скормила её себе. Правда, не через рот. Я поёжился от испанского стыда и взглянул вверх: не упадёт ли мне на голову орудие покрупнее. Ловец щедро предоставлял презервативы, анальные пробки и эрекционные кольца, волокна его лоснились от смазки и состояли из сплетённых друг с другом стрингов, бикини и сетчатых чулок.

Стон Радуги оторвал меня от созерцания Ловца и заставил снова посмотреть вниз. Она почти скрывалась под мужским телом, слепо и жадно шарившим по ней. Большая волосатая рука тискала и тянула в разные стороны пышную грудь, другая придушивала горло, оставляя красные следы, грубо мяла и щипала мягкий живот.

Я никак не мог понять, что это за человек с Радугой, не мог разглядеть лица: его взъерошенная голова то заслоняла её пах, то оказывалась уткнутой в подмышку, причём сначала мне почудилось, что волосы густые и тёмные, а потом вроде как разглядел, что светлые и с залысинами. Этот некто был так настойчив, что казался вездесущим: руки – мускулистые и морщинистые, ноги – толстые и тощие, торс – мохнатый и гладкий, как у Кена, голос – раскатисто-рычащий и одновременно тонкий, гнусавый, лицо… Да есть ли оно вообще?!

Мои глаза отказывались задерживаться на этом человеке (Людях? Сущности?), мозг ломался от некой фундаментальной неправильности, которую не мог сформулировать. Возможно, это создание только отчасти принадлежало реальности, отчасти воображению самой Радуги и в немалой степени – Ловцу. И как ей не страшно… Я пересилил себя и склонился поближе, стараясь прочитать её эмоции в дико плясавшем свете. По лицу Радуги блуждала бездумная улыбка, широко открытые глаза казались стеклянными, как у искусно сделанной куклы.

– Ты сама ему позволила? Радуга, тебе помочь? Может, сказать, чтобы отстал? – прокричал я. – Я попробую оттащить его!

Она сфокусировала на мне взгляд, и слабая искра узнавания затлела только секунд через пять.

– Палочник?.. Иди сюда!

Она улыбнулась ещё шире и раскрыла в мою сторону объятия. Для этого ей пришлось вытащить руку из чьего-то алчущего рта. Раздался хлюпающий звук, и на её пальцах повисли ниточки слюны. В этот же момент Радугу потянули за волосы, и её голова безвольно откинулась назад.

– Думаю, тебе не стоит… В таком состоянии… – выдавил я, борясь с рвотными позывами.

– Иди к нам. Я сделаю тебе хорошо.

Её губы распухли от поцелуев и кровоточили, сперма засыхала на коже беловатой плёнкой, но лицо оставалось безмятежным, как у ребёнка или святой. Она явно не чувствовала страха, унижения или отвращения от происходящего, но и радость была не настоящей. Радость игрушки, в которую играют. За которую дерутся, пока не порвут на части. Такое ощущение, что Радугу, которую я знал, просто выскоблили, а потом набили этой радостью, как синтепоном.

– Давай-ка, идём, – я подхватил Радугу под мышки и попытался вытащить из-под человека-кучи. – Всё зашло слишком далеко. Оно не должно быть здесь.

Но её тело было таким тяжёлым и скользким, к тому же другое вцепилось в него, как клещи.

– Д-да… – выдохнула Радуга, и я сначала обрадовался, что она мне поможет. Но получилось наоборот: она заключила меня в объятия, стиснула, отклонилась назад, и я чуть не потерял равновесие.

– Что ты творишь?! – в отчаянии взвыл я и предпринял новую попытку. Даже упёрся ногой в широкую мужскую спину, чтобы легче было тянуть.

– Пал, я в порядке, правда. Это мой выбор, – прошептала она, обмякая и выскальзывая у меня из рук.

Я впился взглядом в её лицо, пытаясь отыскать настоящую Радугу за этой фансервисной маской. Но снова наткнулся на улыбку: блаженную, безоблачную, обречённую.

– Прости. Я за тобой вернусь. Всё будет хорошо. Только найду Рин и всыплю ей по первое число!

Я перепрыгнул через человеческую осьминожку, наступил кому-то на руку, но не оглянулся и через несколько минут достиг барной стойки. Рин стояла на цыпочках, подняв руки и запрокинув голову, и раскачивалась, как трава на ветру. Церемониться с ней я не собирался. Схватил за пояс, резко сдёрнул на пол, так что у неё перехватило дух. Может, хоть это протрезвит организаторшу сей чудесной вечеринки!

– Какого хера, Рин?! – прокричал я ей в самое ухо.

– Не обламывай кайф, дай людям в кои-то веки повеселиться! – ответила она, неуклюже пытаясь вырваться.

– Это, по-твоему, называется «веселиться»? Ты в них алкоголь вёдрами вливала, что ли?!

– Это не алкоголь… Это всё он.

– Ещё лучше! В тюрьму хочешь? Что ты всем подмешала?

– Это подарок.

– Херовый из тебя Дед Мороз!

– Не от меня подарок. От Ловца.

Я так опешил, что отпустил её. Рин с достоинством одёрнула пончо (надетое на голое тело и превратившееся в лохмотья) и села на высокий барный стул, по-птичьи поджав ноги.

– Ты хоть знаешь, что случилось, когда Ловец дал таблетку Грифону? А что, если это яд?!

Рин склонила голову, как сова, и нахмурила тонкие рыжие брови.

– Ты говоришь, как те идиоты в больнице.

– В какой больнице?

– Я отнесла Уне лекарство от Ловца. Они разбили колбу и вызвали полицию. Больше в больницу меня не пустят.

– И правильно сделают. Ты не в себе!

– А ты просто эгоист. Когда в реальности кромешный ад, людям нужно забыться. Хоть на одну ночь.

– Ты перешла черту.

– Если что-то не нравится, уходи и не возвращайся.

– Не уйду, пока Ловец не отпустит моих друзей.

– Они здесь по своей воле. Это их выбор.

– Да одумайся ты наконец! – Я схватил Рин за костлявые плечи и потряс так, что она чуть не упала со стула.

Она продолжала пялиться на меня круглыми глазами, как безмозглая сова. Я отвесил ей пощёчину. А потом вторую. И ещё одну. Устыдился и попробовал воззвать к чувствам:

– Если кто-то ещё может остановить Ловец, то только ты. Эта оргия не восстановит баланс Ловца, ты же сама понимаешь. Да, снаружи полная жесть, но, может, лучше встретим её лицом к лицу? Мы все поддержим друг друга. Но сначала ты должна приструнить Ловец, спасти всех ребят. Ты нужна им, Рин. Нужна трезвой и сильной.

Мне показалось, что в её глазах мелькнуло понимание. Но и сомнения. Я осторожно, почти с нежностью взял её ладонями за подбородок и прошептал:

– Ты нужна Уне.

Она дёрнулась, как от удара током, и мне снова стало стыдно за то, что разбередил её рану.

– Я нужна Уне… – эхом повторила она. – Уне больно. Что, если она умрёт, как Тарахтелка?

– Она не умрёт.

– Я должна ей помочь. Я должна быть с ней.

– В больницу тебя пока не пустят, но если…

– Уна!

Рин соскочила со стула и закрутила головой.

– Здесь её нет, ты же помнишь, она в больнице. – Я попытался насильно повернуть голову Рин к себе. Она ударила меня по рукам и отстранилась.

– Да, Уночка, я слышу. Короткий путь. Не бойся, я уже иду, я иду!

– Да куда ты?! С ума сошла? Нет её здесь!

Но Рин уже не слышала.

– Уночка-а!.. – Она ломанулась в сумрак, и нити расступались перед ней.

– Это не настоящая Уна! Симулякр. Не её голос. Ловушка! Иллюзия… – кричал я вслед, пытаясь её догнать, но образовавшийся на миг лаз уже зарастал. Причём по большей части колючей проволокой и крапивными стеблями, режущими и жгущими мои руки.

За несколько секунд Рин скрылась в шелестящей мгле петель. Безумие в зале продолжалось. Я задыхался от резких запахов и бессильной злости и сжимал горящие от боли кулаки, не зная, что делать дальше.

Вдобавок ко всему меня пронзила ужасная мысль: что, если Кары уже нет в зале? Что, если её тоже обманом заманили в петли? Оттуда я точно не смогу её вытащить.

– Кара! – позвал я, но голос утонул в музыке, топоте и стонах.

На всякий случай я решил проверить чуть в стороне от стойки, где был любимый столик «Депрессивного бессознательного». В этой области Ловец выглядел более упорядоченно, строго: на нём ничего не висело, ничего не было вплетено в маленькие аккуратные узлы. Да и все волокна подобрались одинаковые – ярко-красные, похожие на шёлк нити толщиной со шнурок от ботинка. Мне казалось, что они сложатся в определённую композицию, если смотреть с нужного угла. Через пару шагов я увидел, что являлось её центром.

В метре над полом в Ловец была вплетена Кара. Нити покрывали её тело так плотно, что телесных участков было меньше, чем алых. Ловец распял её с широко раскинутыми руками и гордо вскинутой головой. Волокна, веерообразно расходившиеся от головы, лопаток и крестца, делали Кару похожей на застывшего в полёте шестикрылого ангела, насаженную на булавку бабочку или гигантский засушенный цветок. Несмотря на охвативший меня ужас, я на миг залюбовался этой картиной. Нити не врезались в плоть, а лишь фиксировали миниатюрные стопы, стройные бёдра, угловатые плечи подростка и грациозно выгнутую шею. Фиксировали в этой точка пространства и времени, накручивая невесомые витки мгновений один за другим.

Вот ты и попалась, Кара. У Ловца получилось сделать то, что не удавалось никому. Испытал ли я в тот миг зависть к Ловцу? Да, признаю. Но при этом я был зол, что он считает Кару своей собственностью. Или не считает?.. На моё плечо мягко соскользнула нить. Я отпрянул, ожидая неприятного подарка в виде отравленной иглы, тарантула или кусочка падали. Но шнурок заканчивался пустой петелькой. Скользящей, как я понял, рассмотрев узел. Это точно мне? Конечно, я откажусь, но одна мысль о красной нити судьбы, способной раз и навсегда связать меня с Карой… Навечно остаться в этом безумном мгновении, ведь я уверен, Ловец может растянуть моё восприятие таким образом… Слияние наших тел, чувств и мыслей… Разве я не заслужил этого? Разве ей самой так не будет лучше, чем снова и снова плести ветхие связи, а потом рвать их с мясом?!

Я проследил, куда идёт нить, петля которой уже почти затянулась на моём мизинце. Снова увидел Кару. И мне показалось, что она не дышит.

– Кара!

Я бросился к ней и попробовал рвать нити голыми руками, но они оказались на удивление крепкими: только трещали, но и не поддавались, даже когда я давил всем весом. К тому же, поскольку я не знал, за какие можно тянуть, а за какие нет, они затянулись ещё крепче вокруг тела Кары. Она издала сдавленный стон. Теперь я хотя бы знал, что она жива, но витки так туго стягивали её грудную клетку и горло, что я и сам ощущал удушье, глядя на них. Наконец я вспомнил о канцелярском ноже Логики, выхватил его из кармана, выдвинул лезвие и принялся кромсать нитяные крылья, хвосты, веера и кружева. Поза Кары потеряла симметричность, красные шнуры теперь глубоко врезались в кожу. Я хотел по возможности плавно её опустить, но под весом тела её руки выгнулись назад, как будто сейчас вывернутся из суставов. Кара коротко хрипло закричала.

Пока я думал, как это исправить, новые нити прорастали со всех сторон и пытались снова обмотать Кару и затащить под потолок, где я не смог бы до неё добраться. Я потерял счёт отрывистым взмахам ножа, Кара уже висела вниз головой, а ноги растянулись чуть ли не в продольный шпагат. Нити стали скользкими, и из-за их цвета я не сразу понял, что по ним сбегают струйки крови. Стопы, запястья, предплечья и шея Кары стремительно синели. Лицо было белее воска. Отрывистые крики перешли сначала в тихий мучительный рык, а затем остался лишь едва слышный свист воздуха, прорывавшегося через сдавленное горло.

Когда я наконец обрезал все нити, за которые Кару мог утянуть Ловец, то довольно быстро справился с теми, что остались на теле. Кара едва могла сидеть, и любое прикосновение к глубоким рубцам причиняло ей боль. Похоже, она пребывала в полуобморочном состоянии из-за недостатка кислорода и ничего не видела.

– Кара, это я, Палочник. Сейчас отведу тебя на выход.

– Ты… настоящий? – сиплым шёпотом спросила она, ощупывая моё лицо.

– Нет, блин, идентичный натуральному. Давай валить отсюда, сертификат подлинности предъявлю потом.

Сказать легче, чем сделать. Одной рукой мне приходилось тащить Кару, едва переставлявшую ноги, а второй размахивать ножом, потому что Ловец снова чинил нам препятствия. Какие-то липкие лохмотья пытались залепить мне глаза, проволока, которую не брал нож, захлёстывала щиколотки. К тому же приходилось обходить людей, чтобы не наступить на них и не поранить ножом.

По ощущениям, мы добирались до выхода целую вечность, а уже на лестнице я почувствовал резкую боль в ноге, как от укуса. В следующую секунду такая же боль вспыхнула в предплечье, я вскрикнул и невольно выпустил Кару. Укусам предшествовал короткий свист, как от удара хлыстом. Я нарочито медленно протянул Каре руку, зная, что она вряд ли её видит. Ловец хлестнул меня по ладони, и я поймал его коварный клык. Клык оказался стеклянным. Я слишком хорошо его знал: этот осколок стакана уже отведал моей крови. Словно тоже узнав меня, он вырвался, оставив на ладони глубокое рассечение.

Я схватил Кару в охапку и пулей взлетел по последним ступеням, вложив в этот рывок остаток сил. По инерции мы чуть не вышибли дверь, и треск нитей стоял такой, будто порвали парус. К счастью, Ловец её не запер: он сам себя подставил, набив нитями механизм замка и заклинив его. Загазованный воздух подворотни с ноткой собачьего дерьма показался свежим ветерком с альпийских гор.