Я перечитал последнюю страницу «Ловца кошмаров» несколько раз, чувствуя себя одураченным. Нервно рассмеялся, но тут же закашлялся и замолк. Что-то изменилось, пока я был в петлях. Что-то пошло не так.

От вида Кары у меня неприятно заныло сердце. Пусть для меня в петлях прошёл долгий срок и я на время забыл, из-за чего вообще затеял эту авантюру, горькая обида ещё не прошла. Сложив листок вчетверо и спрятав в карман, я приблизился к завсегдатаям бара, которые плотным кольцом окружили Рин и Уну. Владелицы бара сидели, поэтому мне были видны только склонённое лицо Уны и самая макушка Рин. Чутьё подсказало, что никто из них сейчас не настроен слушать волнующий рассказ о моих приключениях.

Подойдя к кружку так, чтобы не соприкоснуться с Карой, я заглянул в центр через плечо Радуги. Сирин сидела неподвижно, как восковая фигура, и была так же бледна. На её тощих коленях лежал мохнатый чёрный комок. Он тоже был смертельно недвижим. Только увидев окоченевшие, подёрнутые мутью жёлтые глаза, я узнал в жутком предмете кошку Тарантеллу. Уна возвышалась над Рин скорбной скалой, её большая рука механически гладила Сирин по напряжённой прямой спине. Пальцами другой руки она то и дело нежно прикасалась к поникшим усам, побелевшему носу, подушечкам неестественно вытянутых лап мёртвой кошки. Будто верила, что смерть ещё не полностью овладела ей. Что целое море любви, по каплям влитое в тело, способно её оживить.

По лицу Уны катились крупные слёзы, задерживались в ямочках на щеках, в складках улыбчивого рта, сейчас искажённого в болезненной гримасе, беззвучно капали с массивного подбородка. Глаза Рин были покрасневшими, но сухими.

– После ветеринара ей вроде стало получше. Но утром Рин нашла её уже… такой, – шепнула мне Верба хриплым от слёз голосом. Затем обратилась к Уне и Рин:– Вы отдадите её Ловцу?

– Думаю, это будет самым правильным реше… – начала было Уна.

– Нет! – рявкнула Рин непривычно резко, зло. – Мы похороним Тарахтелку нормально.

– Сейчас холодно. Земля могла снова… промёрзнуть, – заговорила Уна. Её голос звучал глухо, как из глубокой бочки, – можно пока уложить её в какую-нибудь ко… коробочку. И оставить в морозилке в подсобке.

У Рин, похоже, не было сил спорить. Она закатила глаза к потолку, где скорчились и почернели искусственные цветы, будто подпалённые зажигалкой, а потом просто кивнула. Я попытался придумать слова утешения, но все варианты звучали глупо и бессмысленно даже в голове, так что озвучивать их точно не стоило.

Сказав просто «соболезную», я оделся и пошёл домой. Снаружи действительно похолодало: на лицо садились редкие колючие снежинки, а ветер продувал весеннюю куртку насквозь.

Я поймал себя на том, что даже не знаю, какой сегодня день недели. Ушёл в бар я в среду вечером. Радуга сказала, что Тарантеллу нашли утром. На улице светло. Сейчас позднее утро четверга? Я включил мобильник, который вырубил почти сразу, как зашёл в петли. Кара советовала всегда так делать, потому что в Ловце все гаджеты сходили с ума, особенно если забраться глубоко, а потом ещё долго глючили. Могли и не восстановиться вовсе. Она ещё рассказала, что у Грифона было хобби принимать «петельные» звонки, особенно после того, как принимал другие подарки Ловца в виде сомнительных напитков. И даже члены группы не хотели знать, кто ему там звонил и что рассказывал.

Смартфон несколько раз сонно моргнул, прежде чем загрузиться, и паутина трещинок в углу на миг показалась мне пёстрой и изменчивой, как нити Ловца. Как я и думал – четверг, полдень. Наверное, Кара, Радуга и Верба тоже недавно вышли из петель, вряд ли они оперативно прибыли на проводы кошки, сорвавшись с учёбы. Кстати, учёба, чтоб её… Я посмотрел расписание и прикинул, что как раз успею на третью и четвёртую пары.

Остаток дня, да и вообще все следующие сутки прошли как во сне. Домой после института идти не хотелось, поэтому я гулял по району до самой ночи, несмотря на холод. Заскочил домой, чисто чтобы поспать, а утром наскоро запихал в себя пару бутербродов и снова побежал на учёбу, чуть не опоздав. С мамой мы так и не пересеклись, но это и к лучшему. Не то чтобы я действительно хотел сохранить хорошую посещаемость, просто нудёж лекторов и ноющая боль в руке от бесконечного конспектирования помогали не думать о последних событиях.

В субботу гулял с раннего утра. Но вот я снова дома. Как только зашёл в квартиру, в глаза бросился незнакомый чемодан. С чего бы маме покупать новый чемодан? Мы вроде не собирались ни в какую поездку. Пока я разувался, в коридор выскочил Док:

– О, привет, Палочник. Сейчас уберу в комнату, чтоб не мешал.

В мою голову закрались неприятные подозрения. Я гнал их из последних сил, пытаясь убедить себя, что всё неправильно понял:

– Вы с мамой куда-то собираетесь?

– Наоборот, он уже, так сказать, разбирается! – сообщила мама, выглянув из кухни. И пояснила, чтобы точно не осталось сомнений: – Он теперь здесь живёт.

– А с его квартирой что стряслось? – Я демонстративно обращался к маме, а не к Доку. – Пожар? Потоп? Землетрясение?

Док быстро взглянул на меня, на неё и молча утащил чемодан в мамину комнату. Я проводил его взглядом: подбритый снизу затылок, клетчатая рубашка оверсайз, сине-бело-голубые носки с геометрическим орнаментом и надписью характерным шрифтом «Молоко сгущённое». Похоже, он специально выбрал для сегодняшнего знаменательного дня самые идиотские носки в своём гардеробе. Я воспринял это как личное оскорбление, как брошенную к ногам перчатку.

– Как ты мог бы заметить, если бы сам зарабатывал, – мамин тон голоса стремительно леденел, к лицу примёрзли остатки улыбки, – цены растут быстро, а зарплаты остаются прежними. Поэтому мы посоветовались и решили, что можем жить в одной квартире, а вторую сдавать. А переселить одного человека проще, чем двух.

– Очень здорово решили! – воскликнул я с притворным энтузиазмом. – Прямо настоящий бизнес-план! Я бы, наверно, тоже его одобрил, если бы меня пригласили поучаствовать в обсуждении.

– О, так ты хочешь обсудить, кто будет жить в квартире, за которую я выплатила ипотеку, где я оплачиваю коммунальные услуги, где я на свои деньги сделала ремонт?! – Она пересекла коридор тремя стремительными шагами и оказалась прямо передо мной. Я отвёл взгляд. – Хорошо, собираем экстренный совет. Я считаю, что совершеннолетний зажравшийся разгильдяй, который где-то шляется сутками, пытается навязать мне, с кем жить и с кем спать, здесь жить больше не будет!

Я открыл рот и снова закрыл. Так и не заставил себя поднять глаза. Наконец выдавил едва слышно:

– Прости… Я забылся и…

– …И теперь идёшь собирать свои вещи, чтобы свалить отсюда максимум через полчаса.

– Я не…

– Можешь не собирать, – она развела руками, как будто говорила о чём-то само собой разумеющемся, – тогда они останутся у меня, и всё ненужное я выброшу. Но я бы всё-таки не хотела, чтобы даже после ухода ты доставил мне лишние хлопоты.

Это ещё не было криком, просто повышенный тон. Но я почувствовал, что грань, отделяющая её от истерики, тонка, как мыльная плёнка. И если скажу ещё хоть слово, последует взрыв.

Если честно, я до последней минуты ждал, что она меня остановит. Вот-вот возникнет в дверном проёме моей комнаты, потом последуют крики, упрёки, долгие часы нотаций… Но я ошибся. Паспорт, зарядные устройства, почти пустой кошелёк, несколько шмоток, расчёска, зубная щётка и даже бритва уже были засунуты в рюкзак, а в квартире всё ещё стояла неестественная тишина. Как будто ядерного взрыва так и не произошло, а радиация всё равно откуда-то взялась и теперь бесшумно выжигала всё живое.

Одеваясь в прихожей, я без особой надежды глянул на кухонную дверь, но она оставалась закрытой. Оттуда доносилось только бренчание чайной ложечки в чашке. Док в полголоса обратился к маме по имени. Она тут же ответила: «Не говори ничего». В голосе слышались слёзы, усталость, но и непреклонность. Я всё сильнее ощущал нереальность происходящего. Должно быть, я всё ещё сплю где-то в несуществующей старомодной комнате, и Ловец баюкает меня своим шелестом, потихоньку высасывая жизнь через связанные запястья.

Наверное, можно было придумать много более умных вариантов, найти нужные слова. Но мой мозг стал тяжёлым и рыхлым, как насквозь промокший ком ваты. Жизнь ощущалась бессвязным слайд-шоу. Презентация, которую сонный поддатый первокурсник делал в два часа ночи. Подъезд. Смена слайда. Автобус. В какой момент я решил ехать в «Паучий подвал»? Долго ли ждал автобуса на остановке и как вошёл в него?

– Проездные документы, пожалуйста.

– Что? – спросил я, рассеянно посмотрел на контролёршу, не понимая, чего она от меня хочет.

Секунд через десять догадался протянуть ей свою карточку.

– У вас в последний раз в восемь утра оплачено.

– Почему?

– Это у вас надо спросить почему. Документы ваши.

Я даже не пытался спорить, потому что не помнил, прикладывал карточку или нет. Всё происходило будто не со мной. Контролёрша смотрела мой паспорт, выписывала штраф, что-то укоризненно объясняла. Я механически кивал.

Ещё один провал – и вот я уже у двери «Паучьего подвала». Многие наклейки на ней размокли, стёрлись или частично оторвались, а новых никто не прилепил. Зато поперёк двери протянулась ядовито-зелёная нитка. Я подёргал за неё, как за одинокую струну, и нитка издала глухое бренчание.

Похоже, благодаря плутанию по переулкам вокруг «ПП» голова немного прояснилась. Я решил изображать хорошую мину при плохой игре. Не хотел, чтобы кто-то заметил, насколько сильно изгнание из квартиры выбило меня из колеи. Наверняка с местными ребятами такое случалось не раз. Грифон вон вообще живёт в какой-то панково-хиппарской коммуне.

Я торопливо спустился по лестнице, спрыгнув с последних ступеней. Топот разнёсся по залу непривычно громко. Пока шёл к столику, пару раз споткнулся о нити – теперь они попадались и на полу. Было странно видеть полупустой диван и свободный стул: на традиционном месте сидели только Кара и Радуга.

– …Не, ну ты прикинь? Еду в автобусе, никого не трогаю, но карточку не так приложил либо забыл, а они взяли и штрафанули! Вот же заняться нечем людям, – я уже почувствовал, что что-то не так, но продолжал по инерции: – Однокурсники хвастаются, что всегда зайцем ездят, а меня угораздило так тупо всрать деньги…

Слова лопались в загустевшем воздухе, оседали пылью на переплетения Ловца. Я понял, что случилось нечто очень плохое, и растерянно замолчал, коря себя за недостаток чуткости. Радуга сидела в нехарактерной для неё закрытой позе, поджав под себя ноги и обняв руками туловище. На ней был бесформенный серый свитер, волосы явно давно не видели расчёски, а лицо – косметики. Судя по покрасневшим глазам и отёкшим векам, она давно не спала. И много плакала.

Кара сидела на противоположном краю короткого дивана. Подруги соприкасались только кончиками пальцев. Радуга смотрела в пол. Кара пыталась заглянуть ей в глаза, но не приближалась лицом, как сделала бы обычно. До меня донеслось окончание её фразы:

– …Не оставим тебя одну ни на минуту. Я, Верба, Рин с Уной, другие девочки. Ещё Логика и Некрюк, если не будешь против. Будем сопровождать и на улице, чтобы никто больше не посмел к тебе прицепиться.

– Я лучше… одна, – со всхлипом ответила Радуга, – с-справлюсь. Только работать не смогу. Пока. Не знаю сколько. Наверно, если перестану стримить, все разбегутся. Как мы будем п-платить за репбазу-у?

Её тонкий голосок перешёл в конце в жалобное подвывание, Радуга закрыла лицо ладонями. Кара заметно передёрнулась, сделала непроизвольное движение вперёд, будто для объятия, но сдержала себя.

– Об этом вообще не беспокойся! Ты не должна заставлять себя делать что-либо некомфортное ради группы! Когда Серый вернётся, мы всё сами легко потянем! Считай, что у тебя творческий отпуск. И я уверена, твои подписчики всё поймут и поддержат тебя. Ты сама говорила, что они в целом хорошие ребята, а отбитых сталкеров вроде… той мрази – меньше одного процента.

Радуга сжалась ещё сильнее.

– И ни один из них к тебе и на километр не приблизится! – поспешно продолжила Кара. – А того мудака уже задержали и закроют надолго.

– Ага, погрозят пальцем и пару лет условно! Пока он полгорода не поимеет! – с ненавистью выпалила Радуга.

Её трясло не то от злости, не то от унижения. Жалость и желание защитить стиснули моё сердце. Я попытался хоть как-то проявить участие: приблизился к дивану, протянул Радуге руку, обратился к ней:

– Радуга, да что слу…

– Палочник, не сейчас! – рявкнула Кара.

Я отдёрнул руку, как будто она бы её откусила. Радуга вжалась в спинку дивана, словно хотела с ней слиться. Я понял, как сглупил: если случилось то, о чём я думаю, прикосновения ей сейчас нужны меньше всего. Косясь на меня, Кара спустилась с дивана прямо на пол и застыла перед Радугой, стоя на коленях.

– Радужка… Радость моя… Хочешь, я сама совершу правосудие? Накажу сучонка так, как он заслуживает? – спросила она очень тихо и очень серьёзно.

– Ч-что ты имеешь в виду? – Радуга непонимающе взглянула на неё.

– Я отведу его в петли. Заманю за одну из дверей, у которых нет названия. Там от него не останется даже трупа, даже воспоминания: тело и душа растворятся в безумии мгновенно или настолько медленно, насколько пожелаешь. Хочешь, возьму туда ненужную камеру и зафиксирую всё, что смогу, чтобы ты потом могла посмотреть на его агонию?

– Кара, это же…

– Убийство, хочешь сказать? В данном случае это справедливость. И ради нашей дружбы я готова сделать это. Только скажи. Я стану его ка-аро-ой. – Всё сильнее растягивая слова, она перешла на едва слышный шёпот, Радуга перестала плакать и смотрела ей в лицо, как загипнотизированная.

Я не мог видеть глаз Кары, но откуда-то знал, что из серых они стали тёмными-тёмными, глубокими и обжигающе холодными, как космос. И что в их глубине посверкивают туго натянутые нити. На миг я увидел их отражение в Ловце над головой Кары, словно зловещий нимб: это не мягкие паутинки, а колючая проволока под напряжением. Это цепи ржавых хирургических пил, в узлы которых вплетены отравленные лезвия, окровавленные кусачки, вырванные с корнем зубы. Пауки, скорпионы и шершни ползают по ним, сочась ядом. Подсохшие глазные яблоки и семенники подвешены за нервы, как чудовищные ёлочные игрушки. Обрывки кошмарных снов и самые болезненные воспоминания вплетены в эту сеть, а в центре она провисает под грузом всего безумия мира…

С огромным трудом я оторвал взгляд от наваждения и, затаив дыхание, посмотрел на Радугу. Стоило ей сказать одно лишь слово «да», кивнуть, даже подумать одобрительно, и Кара бы исполнила то, что обещала. На лице Радуги молниеносно сменились восхищение, ужас, дружеская нежность и благодарность.

– Спасибо… Кара, – наконец выдохнула она, – но не стоит. Не надо пачкать им наш Ловец, да и тебе самой марать руки. Я не смогу спокойно гулять по петлям, зная, что там могла остаться хотя бы тень, да хоть отпечаток пальца этой мрази.

Инфернальный нимб рассеялся, будто его и не было, воздух перестал быть густым и острым, как перечное желе, и я закашлялся, осознав, что всё это время не дышал.

– Пожалуй, ты права, – неохотно согласилась Кара, – но одну я тебя не оставлю, уж извини. Мало ли что ты себе напридумываешь.

Она снова села на диван.

– Тогда давай побудем в Ловце, а не у меня. Квартира слишком напоминает о работе.

– Уверена, что хочешь в петли сейчас? Мы недавно там провели много времени, мозги пока не плавятся?

– Думаю, петлетерапия, сидротерапия и подруготерапия – именно то, что мне сейчас нужно. Если Рин позволит нести в Ловец столько негатива, конечно.

– Позволю, – Рин подкралась, как всегда, внезапно, – а сидротерапия – за счёт заведения.

Получив по четыре бутылки сидра с разными вкусами, девушки удалились в петли.

– Рин, я правильно понял, что Радугу… Ну…

– Изнасиловали. Да, ты понял верно. Но не вздумай даже поднимать эту тему, не то что обсуждать с ней.

– Конечно. Но как это случилось? Кто-то из аудитории её стримов?

– Расскажу вкратце, только чтобы ты сам её не донимал. Да, можно сказать, сумасшедший фанат. Подкатил к Радуге в баре, сделав вид, что видит впервые. Слово за слово, напоил её. Она очнулась уже у него дома, или куда там он её увёз, связанной. Так что она всё помнит. Когда… закончил, он снова её вырубил. Проезжая в безлюдном месте, в пригороде, бросил на обочине, как мусор. Но она тогда уже была в сознании, просто не подавала виду. И запомнила номер машины. Полиция нашла и его, и кучу фото и видео в его телефоне. Эта мразь всё засняла, снабдив своими комментариями.

– Но раз он так попался, его действительно надолго посадят, правда ведь?

– Надеюсь… Но знаешь, если бы Кара не предложила сгноить мудака в петлях, я бы предложила сама, – призналась Рин, а потом вдруг спросила: – Теперь выкладывай, с тобой что стряслось?

– Со мной? – как можно беззаботнее переспросил я. – А с чего ты взяла, что у меня что-то случилось?

Но мне ничего не удалось скрыть от её тёмно-карих внимательных глаз.

– Из дома выгнали, что ли?

– Ну… Вроде того. Можно переночевать в баре?

– Ох-хо-хо… – Рин упёрла руки в боки. – Пожалей Ловец, он и так вот-вот по швам затрещит. Ты стал здесь своим, но мы не можем так рисковать. Дай Ловцу хотя бы несколько дней оклематься после Радуги. Дождись кого-то из знакомых, наверняка найдутся те, кто не против тебя вписать.

– Хорошо. Тогда пока посижу здесь. Нальёшь пива?

– Потратить последние деньги на бухло – дурацкая идея.

– Других у меня и не бывает.

Она налила мне бокал пива, тёмного, как мои мысли, и ушла в подсобку по каким-то своим делам, перепоручив меня Уне. Я потихоньку тянул своё пиво, периодически вспоминая, как поклялся вообще не прикасаться к алкоголю. Смотрел на дверь, ожидая, не придёт ли кто. Для субботы народу было мало. Да и к кому я могу попроситься? В крайнем случае в некоторых местах, где можно пожрать фастфуда, можно и поспать. Так сказать, «фастслип». Мучает мозг так же, как бургеры мучают желудок, но жить можно.

После третьего пива (то есть часа через два или чуть больше) из неприметной двери выскользнула Кара.

– Всё, поддержала? – небрежно спросил я.

– Я несколько дней с ней пробыла. Теперь меня сменила Верба. Мы можем поговорить снаружи?

– Снаружи дубак, – равнодушно ответил я.

Кара всё равно оделась и вышла. Из кухни доносился убаюкивающий плеск воды: Уна мыла посуду. Я продолжил сидеть, гипнотизируя входную дверь. И тут из подсобки вылетела Рин. Она походила не на мудрую и печальную птицу Сирин, а на взбешённую фурию.

– Уна, где тело?! – вскричала она, хлопнув ладонью по стойке.

Чтобы Рин повысила голос на Ундину?! Ну это уже ни в какие ворота.

– Какое тело? – недоумённо спросила Уна, выходя из кухни и поспешно вытирая руки о передник.

– Тело Тарантеллы! Помнишь, была у нас такая кошка? – Голос Рин сочился ядом.

– Мы же решили положить его в подсобку…

– Это ты решила засунуть его в морозилку в подсобке, а теперь его там нет! Исчезло вместе с гробом, её любимой игрушкой и всей этой ритуальной мишурой!

– Если ты ведёшь к тому, что я отдала её Ловцу без твоего ведома…

– Может, и не отдавала. Но подсобка – это уже почти петли, а раз Ловец уже даже на улицу тянется, то оттуда ему было проще простого её забрать.

Уна нахмурилась озадаченно. Её лицо было очень усталым, от отёка сузились глаза. Неестественным жестом положив обе руки на поясницу, она терпеливо проговорила:

– Вряд ли Ловец так поступил бы с нами. Должен был понять, что это не ему.

– Получается, кто-то из посетителей залез в подсобку и спёр кошачий гроб? Я, по-твоему, совсем дура, чтобы в это поверить?! Ничего он не должен был! Это я должна была понять, что ты так и планировала.

– Я всего лишь хотела дождаться, пока земля растает, клянусь. – Уна попыталась плавно приблизиться к ней, но Рин отскочила, как подраненная птица.

– Конечно, конечно. Как ты там сказала – «Это будет самым правильным решением»? Дать Ловцу ритуальную подачку из тела того, кого мы любили?

– Рин…

– А когда я сдохну, тоже в петли отнесёшь?! Или мне лучше самой доползти?

– Рин!

Я больше не мог этого выносить. И здесь скандалы, сколько же можно! Кара наверняка уже ушла, так что можно пока постоять на улице. Или вообще пойти куда глаза глядят.

Она не ушла. И я вздрогнул от неожиданности, увидев её, стоявшую у двери. Она прислонилась спиной к холодной обшарпанной стене и курила.

– Ты же вроде не куришь.

– Я и не курю. Это шоколадная трубочка.

Я услышал хруст вафли у неё на зубах.

– Будешь? В прах не превратятся, не бойся, они не из петель.

Кара протянула мне пачку, и я взял одну трубочку. Пару раз задумчиво откусил, свободную руку засунул поглубже в карман и встал рядом с Карой. Некоторое время мы оба смотрели в глухую стену противоположного дома.

– Ждёшь кого-то?

– Тебя ждала.

– Я же сказал, что не хочу разговаривать.

– Прямым текстом не говорил.

Короткие фразы шлёпались, как хлопья мокрого снега. Неприятные, бессмысленные.

– И что ты хотела обсудить?

– Ты обижен на меня?

Я помедлил:

– Нет. На себя, скорее.

– Вот и правильно, потому что я не сделала тебе ничего плохого.

Я непроизвольно сжал руку, так что трубочка треснула и половина упала в грязь. Грязь была того же оттенка, что и шоколадная начинка.

– Песня была написана не для меня, да? Она не про нас?

– Это собирательный образ. Я сочинила её несколько месяцев назад, но Грифон всё никак не может выучить бас-партию.

– Понятно. Я не вправе давать оценку твоим действиям. Моралист и этик из меня не очень. Но я не люблю, когда мне лапшу на уши вешают.

– Просто хотела сделать тебе приятное. Ладно, в этом я всё же была неправа. Ты простишь меня?

Я вдохнул так глубоко, словно внутри у меня была маленькая чёрная дыра. А потом выдохнул так, что почувствовал себя совсем-совсем пустым.

– Ну да. Думаю, да.

– Сегодня хотел опять пойти в петли? – Кара поёжилась, натянула шапку на уши.

– Нет, один я туда больше ни ногой.

– Значит, просто зашёл в «ПП»? Но концертов сегодня нет. Что-нибудь случилось?

– Да мне больше и некуда пойти. Меня вроде как из дома выгнали. Если честно, надеялся, что Рин с Уной позволят переночевать. Потом стал ждать кого-нибудь, например Грифона, в его коммуну ведь вход бесплатный.

– Во-первых, он тебя и на порог не пустит. Во-вторых, я его со среды не видела. В-третьих, чёрта с два ты будешь ночевать в этом притоне с тараканами!

– А у тебя есть предложения получше?

– Есть. Несколько дней можешь пожить у меня.

Пока мы ждали автобуса, я всё больше волновался. Кара предупредила, что мне предстоит познакомиться со всей её семьёй: родителями, младшей сестрой и двумя младшими братьями. Чтобы отвлечься от неловкости, которую живо вообразил заранее, я задал давно интересовавший меня вопрос.

– А серьёзно, почему тебя всё-таки прозвали Карой? – решился спросить я. – Из-за обострённого чувства справедливости? Часто ты так… вершишь своё правосудие над теми, кого считаешь виновными?

– Ты про то, что я предложила Радуге? – со вздохом спросила Кара. – Если честно, я никогда такого не делала. Как я и говорила тебе раньше: всех, кого водила в петли, всегда выводила наружу. Но ради Радуги я бы пошла на это. Она такое солнышко, за всю жизнь никому зла не сделала, постоянно вытаскивала из депрессии то меня, то Грифона, да и Серому не давала слишком уйти в отрыв. Радуга не заслужила того, что с ней сделали. Такого вообще никто не заслуживает.

Автобус наконец-то пришёл, и мы пропихнулись внутрь. Взрослые спешили по домам с работы, школьники и студенты – с дополнительных занятий, поэтому в салоне было ужасно тесно. Мы с Карой оказались прижатыми друг к другу, и она приклонила голову мне на грудь. Я почувствовал, как знакомое тепло разливается от сердца вверх к горящим щекам, вниз к животу и ниже. Тело-то не обманешь.

– Согласен. Ладно, версия с судом Линча оказалась неверной. Но для кого-то ты же стала карой, иначе откуда кличка?

– Если так хочешь знать… Для моей мамы.

– Ого… – Я уже жалел, что спросил. Ей явно было неприятно об этом говорить.

– Ничего такого, это жизнь. В молодости она отжигала так, что всему «Депрессивному бессознательному» дала бы фору. Исходя из её покаянных рассказов. Какое-то из приключений привело к нежелательной беременности. И вместо того, чтобы отдать ребёнка в детдом, она сочла это знаком свыше. Решила не только оставить его, но и в корне изменить образ жизни. Стала посещать церковь, молиться и соблюдать все посты и отмечать религиозные праздники – в общем, преисполнилась в познании. Вышла замуж. Завела ещё троих детей.

– Вроде… ничего плохого, – рискнул предположить я, – конечно, тебе, да и мне такая жизнь бы не подошла. Но каждый волен выбирать.

– Сейчас-то она счастлива, что выбрала такую жизнь. По крайней мере, так говорит, – пояснила Кара, – но вот первые пару лет считала, что я кара за её «грешный образ жизни» и «циничное мировоззрение». Что это бремя надо достойно нести, хотя очень тяжело и не хочется, что «эти страдания были ей необходимы», и бла-бла-бла. Знаешь, не каждый семилетний ребёнок будет счастлив узнать, что он кара.

– Да уж, это жёстко. И несправедливо. – Я погладил Кару по лохматой голове, как ребёнка. И она по-детски шмыгнула носом.

– Даже она это потом поняла и извинилась. Но слово не воробей. Я стала называть себя Карой ей назло. Зато теперь всем моим взбрыкам есть оправдание – я же Кара Небесная!

– Поэтому ты, по выражению Вербы, «воинствующая атеистка»? И твои романтические отношения…

– Так и знала, что не стоит тебе рассказывать! – возмутилась Кара и отстранилась. – Ну разумеется, моё мировоззрение ей назло, мой стиль ей назло, все мои отношения, предпочтения в музыке – всё только чтоб маму позлить! Не было же в моей жизни других событий, других повлиявших на меня людей! Может, это мой собственный опыт и размышления сформировали мою личность? Да не, бред какой-то!

– Ладно-ладно, не заводись. Глупость сказал. Кстати, она нормально относится к тому, что ты играешь в рок-группе?

– Конечно. Сейчас музыкой сатаны рок считают только древние старики в маразме. Ну и многие чиновники. Зато по поводу некоторых других вещей с мамой пришлось долго воевать. Но через слёзы, крики, побеги из дома, бойкоты и прочее дерьмо я отстояла право быть той, кто я есть.

– Это мощно. Не думаю, что у меня бы так получилось. Ведь и сам не особо понимаю, кто я и что я.

– Ну, какие наши годы, – подмигнула Кара и снова прижалась ко мне лицом. Жаль, что мы уже подъехали к нужной остановке.

Через несколько минут быстрой ходьбы, за которые я умудрился замёрзнуть, мы подошли к дому Кары. Сам бы я точно запутался в этом районе одинаковых многоэтажек, похожих на термитники.

– Я уже написала маме, и она, скорее всего, не против твоей ночёвки. По крайней мере, одной, а там – как пойдёт, – успокоила меня Кара, – есть тоже можешь вместе со всеми, если будешь покупать молоко, хлеб и прочие продукты, которые быстро расходуются.

– Думаю, потяну, – неуверенно ответил я, – главное, найти подработку. Кстати, я ведь до сих пор не сказал тебе… Спасибо. И твоей семье за терпение.

– После того как в прошлом году у нас двое суток жил Грифон, они смирятся с кем угодно, кто не похож на гибрид бомжа и бродячей собаки. Но на всякий случай не говори ничего провокационного. Если маман начнёт свои проповеди, просто кивай.

Я кивнул (как бы в качестве репетиции), и мы вошли в квартиру. Меня накрыла плотная волна звуков: в одной комнате смотрели телевизор, в другой – играли в компьютерную игру, судя по всему, какой-то файтинг на двоих, на кухне что-то аппетитно булькало. Этот дом пах… домом. Его тёплый воздух мягко обнял меня сквозь осеннюю куртку, и это было очень приятно, но у меня на глазах выступили слёзы.

– Привет, мам, – поприветствовала Кара высокую статную женщину, – это Палочник.

Я немного опешил: у матери и дочери было мало общего во внешности. Разве что выраженные скулы и большие серые глаза. Длинные русые волосы Кариной мамы были заплетены в простую косу. В ней виднелась седина, очевидно, женщина принципиально её не закрашивала. Даже простая домашняя одежда – свободные штаны и удлиннённая футболка широкого покроя – смотрелась на ней опрятно и презентабельно. Я сразу вспомнил, что недавно вышел из бара, пропахшего алкоголем, в душе в последний раз был позавчера, а в гнездо из волос скоро смогут заселиться скворцы. Что там было про бродячих собак?..

– Здравствуйте, – вполголоса сказал я.

– Что ж, будем знакомы, Палочник. – Мама Кары глядела на меня оценивающе, но дружелюбно.

Я чувствовал, что надо ещё что-нибудь сказать:

– Спасибо за гостеприимство. Я постараюсь не доставлять вам неудобств.

– Не переживай. Слышишь, в комнате младшие играют? А средняя у себя сидит, вся в сериалах. Кара вечно всё раскидывает, а когда задумывается, отстукивает ритмы на любой твёрдой поверхности. В этом доме не бывает тихо. Я такая Муми-мама, что принять одного нового Снусмумрика для меня проблем не составит.

Она широко улыбнулась, и я невольно улыбнулся в ответ. Улыбки у них с Карой тоже различались: в Кариной было что-то манящее, лукавое, хищное. А здесь – только спокойное, умеренное тепло, как от августовского Солнца. Действительно, Муми-мама.

– Только спать будешь на кухне на диване. Никакого разврата в моём доме. – Она шутливо погрозила пальцем.

– Да я бы хоть на полу поспал или на коврике у двери.

– Ну давай, раздевайся, пойдём уже, – поторопила меня Кара.

В ожидании ужина мы устроились в комнате Кары и её младшей сестры. Не отрываясь от экрана ноутбука и не снимая наушников, девчонка поздоровалась с Карой словами: «Привет, Чувырла».

– Привет, Шпала, – откликнулась Кара.

Как я понял, для них такие диалоги – дело житейское. Если с «Чувырлой» я никак не мог согласиться, то кличка Шпала сразу плотно засела в мозгу. Кара говорила, что её сестре пятнадцать, но девочка была уже почти с меня ростом, сравнявшись с высокой мамой. При этом её лицо и фигура пока оставались детскими. Шпала сильно сутулилась и постоянно пыталась куда-нибудь деть длинные ноги и руки.

Волосы у неё были такого же оттенка, что и у матери, такие же длинные и густые, похоже заплетены. Бежевая кофта и длинная коричневая юбка в клетку неплохо сочетались с ними, но мне такой стиль казался однообразным и чуть ли не унылым. Вещи намеренно скрывали фигуру и не имели ярких или тёмных акцентов, ощущалось в них что-то чопорно-аскетичное. Разумеется, я бы ни за что не сказал такого вслух.

– Новый хахаль-выхухоль? – ехидно поинтересовалась Шпала, кивнув на меня.

– Его Палочник зовут, а не выхухоль. А ты сиди, отдыхай, смотри свои сериалы.

Шпала прибавила звук в наушниках и равнодушно отвернулась от нас.

– Вообще-то мы ладим, – тихонько сказала Кара, будто оправдываясь, – она просто стесняется незнакомых.

Я чинно сел рядом с Карой, хотя был бы не против переплестись конечностями, и стал пить чай, который она принесла. Я оглядывал комнату, будто разделённую на две половинки: неубранная кровать Кары, покрытая мятым постельным бельём с мультяшными роботами, куча наклеек на шкафу и постеров на стене и потолке. В качестве письменного стола – захламлённая учебниками и творческими принадлежностями тумбочка. Одежда, валявшаяся на стуле красно-чёрной грудой, толпа кружек с чайно-кофейным налётом, маленький самодельный ловец снов над изголовьем кровати. И половина Шпалы словно из мебельного каталога. Пастельно-бежевое покрывало без единой складочки, чистый столик с единственным стаканом для канцтоваров, аккуратно расставленная на полочках косметика (только гигиеническая, а не декоративная).

Отхлебнув из своей кружки, Кара подняла голову и зачем-то потянулась к потолку. Замерла на полсекунды с протянутой рукой, потом тряхнула головой, улыбнулась своим мыслям и продолжила пить. Я не смог оставить этот странный жест без внимания.

– Ты чего?

– Да уже привычка. Не хватает сахара – поищи в Ловце. Забыла, что мы не в «ПП». Может быть, это сигнал, что я зависаю там слишком часто.

Она усмехнулась. Но мне это не показалось забавным. Её не смущает, что Ловец чуть ли не мысли читает? А что, если в один прекрасный день он подсунет ей не сахар? Я живо представил сморщенные и почерневшие пластиковые цветы, липкую дверь без названия, резь от нитей на своих запястьях.

– Кара, а ты не думала уйти из «Паучьего подвала»? В смысле, насовсем, – осторожно спросил я.

– Чтобы что? Мёрзнуть, играя в переходах, или впасть в дофаминовую кому? – Как я и ожидал, она восприняла в штыки одну мысль об этом.

– Но ты ведь всё равно сможешь веселиться с группой и зарабатывать карманные деньги на местечковых концертах. У «Бессознательного» есть аудитория. Может быть, окажется, что «ПП» только отвлекал вас и тормозил ваш путь к славе. Вдруг вы его переросли?

– От добра добра не ищут… Да и чем тебе «Подвал»-то вдруг не угодил? – Она оторвалась от кружки с чаем и настороженно посмотрела мне прямо в лицо.

– Мне кажется, в последнее время с ним происходит что-то неладное.

– Если бы ты был повнимательнее, то заметил бы, что в последнее время со всем происходит что-то неладное. – Кара выразительно подняла густые брови.

– Думаю, связь есть. «Паучий подвал»… То есть Ловец реагирует на негативные изменения. Арест Серого, изнасилование Радуги, избиение Логики, домашний арест Некрюка, ревность Грифона…

– И отъезд Слэма, – задумчиво добавила Кара. – Верба рассказала, что почти сразу после драки с Куртом отец отправил его учиться в столицу, от греха подальше. С тех пор от него ни слуху ни духу. «Вербное потрясение» осталось без ударника и не может выступать.

– Вот-вот. Уж не знаю, каким образом, но в Ловце все наши беды отражаются. И я чувствую, что он может стать опасным для нас.

– И что ты предлагаешь? Бежать, как крысы с тонущего корабля, бросить Уну и Рин самих выруливать из этого дерьма?

– Не припомню ни одной истории, где крысы бы как-то помогли тонущему кораблю вырулить, – резонно возразил я, – согласен, Ловец многое дал Ундине с Сирин, «Бессознательному», «Потрясению», мне и куче людей, но что, если он работает, как ненадёжный банк? Пока с экономикой неплохо, все в плюсе, но стоит наступить кризису, и вот вы уже по уши в долгах! И знаешь… Мне страшно даже представить, кто будет коллекторами и что они могут забрать у должников.

– Такими мыслями ты только подпитываешь негативную сторону Ловца. Не вздумай ляпнуть что-то подобное в «ПП», – ответила Кара сквозь зубы и надолго замолчала.

На ужине за большим столом собралась вся семья: подчёркнуто серьёзная Шпала, подчёркнуто развязная Кара, два оболтуса (двенадцати и десяти лет), Муми-мама и папа Кары. Он поприветствовал меня словами «Здравствуйте, здра-авствуйте, молодой человек», много шутил, пил безалкогольное пиво и ел зелёный салат.

Теперь понятно, в кого пошли ростом Кара и младший из братьев (хотя он-то наверняка ещё вырастет). Не очень густые волосы невнятно-тёмного цвета тоже достались Каре от отца, поэтому довести их цвет до космически-чёрного было не так уж сложно. Вообще местный Муми-папа походил на добродушную морскую свинку с небольшими залысинами и в прямоугольных очках. Что ж, это куда лучше, чем бородатая орущая горилла.

Шпала попросила больше не заходить сегодня в их комнату, потому что она уже переоделась в пижаму. Так что с Карой мы пересеклись до сна ещё только раз, в коридоре. Я только почистил зубы и собирался забраться в импровизированную постель на кухонном диване. Кара была уже в пижамных шортах и майке, босиком, глаза её слипались.

– Я подумала над твоим предложением… Пожалуй, мы можем ходить в «ПП» немного реже. Есть ведь много других классных мест. Но если нам будет чем поделиться с Ловцом, чем-то радостным… – Она глубоко зевнула.

– Я тебя понял. Кстати, Ловец украл тело Тарахтелки.

– Чьё тело тарахтело? – сонно переспросила Кара.

– Тело кошки Тарантеллы пропало из подсобки, – объяснил я. – Рин считает, что это Ловец его забрал. И что Уна специально его так положила, чтобы ему легко было добраться.

– Зачем ему кошачий труп? Он что, дурак совсем? – Кара пожала плечами.

– Ну, он не очень разборчив в «пище для ума».

Мы пожелали друг другу спокойной ночи. Кара давно ушла в комнату, а я всё ворочался и думал о Радуге, об Уне и Рин, о Тарантелле и словах Кары насчёт её тела и Ловца. Больше всего почему-то зациклился именно на последнем. Даже самая горячая любовь Уны и Рин, конечно, не могла вернуть кошку к жизни, но что, если у Ловца есть что-то посильнее? Ведь его жизненная сила и «желание осуществиться» могут даже создавать симулякры. Но будет ли это существо Тарантеллой, или просто чучелом, набитым обрывками чужих жизней?.. Вместо осмысленных гипотез вышел какой-то привязчивый детский стишок в стиле Винни-Пуха:

В ту ночь мне приснились петли, а в них – то, что уже не было Тарантеллой. Оно тяжело ступало на одеревеневших лапах, раздутое, чёрное, источавшее сладковатый запах гниения. На приоткрытой пасти засохла коричневатая плёнка слюны. Мутные жёлтые глаза (почему-то их было пять) равнодушно, но пристально сканировали Ловец застывшим взглядом. Интересно, что она искала? Надеюсь, не меня.

Несколько дней мы и правда не ходили в «Паучий подвал». Ходили на пары, а вечером сидели дома у Кары и делали вместе домашку. Для двоих в комнате девочек было тесновато, да и Шпалу моё присутствие смущало, поэтому уроки пришлось перенести на кухню. Кажется, в эти дни я был продуктивен в учёбе больше, чем за весь семестр. Мы с Карой сделали кучу презентаций на её ноутбуке, смеясь до слёз над нарочито дурацкими мемами, добавляемыми на слайды. Написали несколько рефератов, превращая каждый абзац в повод для мини-стендапа. Как ни странно, при шуточно-угарном методе учёбы моя успеваемость улучшилась.

Я узнал, как зовут младших братьев Кары, но всё равно продолжал называть их Оболтус Старший и Оболтус Младший или попросту Биба и Боба. Несмотря на разницу в возрасте, с ними мы поладили куда лучше, чем со Шпалой. Играли втроём в приставку, хотя сам я даже близко не геймер. Когда Муми-папа возвращался с работы не поздно (Муми-мама почти каждый день была дома к пяти вечера), вся семья могла собраться на кухне и устроить вечер настольных игр. Они настолько хорошо знали уловки, стратегии, локальные мемы и сильные стороны друг друга, что я почти всегда проигрывал, словно пытался обхитрить мощный коллективный разум. Но тем не менее мне было весело.

Мы с Карой отнесли пару передачек Серому, смогли поговорить с ним по телефону. Судя по голосу, он ужасно устал, а ещё казался младше своих лет: такой потерянный, беззащитный. Я понял, что ему страшно и грустно, но он держался молодцом. Фраза «меня почти не били» привела меня в ужас, а Кара сжала кулаки от бессильной злости. Думаю, на месте Курта я бы давно уже превратился в вечно трясущуюся и невротически скулящую зверюшку. А он болтал себе о будущих концертах и напел нам часть новой песни, сочинённой накануне. Так что после этих разговоров моё уважение к нему только возросло.

Две ночи мы дежурили в квартире Радуги, потому что с друзьями она чувствовала себя спокойнее. Кара спала на надувном матрасе, а я – на полу, так что по комнате было сложно пройти, ни на кого не наступив. Радуга оклемалась настолько, что согласилась порепетировать с Карой новые песни. Она больше не вздрагивала, если случайно соприкасалась со мной. Кара сама подстригла её и покрасила волосы Радуги в коронный персиковый оттенок. Несмотря на активные протесты, меня накрасили, как на бурлеск-вечеринку, и я ещё сутки не мог смыть этот вырвиглазный макияж. Спасибо, хоть не заставили участвовать в стримах соседки Радуги. Она, кстати, оказалась вполне дружелюбной и простой девчонкой, так что во вторую ночёвку мы сидели до рассвета уже вчетвером.

Когда Кара была занята, я тоже не скучал и не терял времени даром. Мне наконец-то удалось найти подработку – раскладывать товары в магазине. Не сказать чтобы очень интересно и доходно, но хотя бы будет что предъявить маме, когда она соберётся меня простить. Если соберётся. В общем, мне начало казаться, что всё налаживается… Но беда пришла откуда не ждали.

На часах одиннадцать вечера, я как раз уходил со смены, когда Кара мне позвонила. Как и большинство зумеров, мы предпочитали переписываться, а звонки использовать только для экстренных случаев, поэтому я сразу заподозрил неладное.

– Палочник, можешь сейчас не домой, а в «ПП» приехать? – спросила Кара без обиняков.

– Конечно, а что у тебя случилось?

– Не у меня, у Рин. Мне кажется, мы должны её поддержать.

– А Уна…

– Как раз Уна её поддержать не может.

– Уже еду, – кратко ответил я, заканчивая звонок, а сам уже бежал к автобусной остановке.