Поднявшись на пару пролётов, я заглянул в квартиру под номером 198. Вроде ничего опасного. Самая обычная тесная прихожая с этажеркой для обуви, если не считать потолочного безумия нитей. Я решил, что разуваться нет смысла, поэтому просто прошёл через прихожую в комнату. Квартира показалась мне очень старой. Не то чтобы там было особо пыльно и царило запустение, просто так дома уже никто не обставляет. Тут могли бы жить разве что старики, которым плевать на современные течения.

Ковёр на стене плавно переходил в Ловец. За деревянными рамами вместо окон были выцветшие пейзажи. В пыльном шкафу степенно стояли толстые книги, а выше толпились всякие безделушки. Пока я рассматривал фарфоровые статуэтки, самодельных кукол и расписные блюдечки, сзади что-то щёлкнуло и заиграла музыка.

Я уже приготовился к чему-нибудь страшному и неизведанному, но раздался голос Вербы. Правда, пела она хрипловато, будто простудилась.

– Верба? – Я обернулся, но в комнате её не было.

Верба без конца пела дребезжащим голосом одну и ту же строчку и даже её не могла закончить.

Задумалась? Пьяна? Репетирует? Но где она вообще? Я заглянул в соседнюю комнату, и всё сразу прояснилось. Там стоял старомодный виниловый проигрыватель. Иголка проползала по большой чёрной пластинке несколько сантиметров, натыкалась на что-то, подскакивала, и строка песни повторялась вновь. Неоконченная строка вызывала тревожное чувство, поэтому я снял иглу с пластинки и выключил проигрыватель. Я такой видел только в детстве, у дедушки с бабушкой. После двенадцати лет я, понятное дело, больше не ездил в дом папиных родителей.

И зачем, интересно, «Вербное потрясение» выпустило свои треки на виниле? Хотя, скорее всего, они и не выпускали. Просто Ловец опять путает тёплое с мягким. Интересно, сколько вообще информации он может в себя запихать? Насколько она осмыслена? Я вдруг вспомнил о книгах в комнате с ковром. Существуют ли эти книги в реальности, и заполнены ли они оригинальным текстом?

В основном на полке старого шкафа стояли книги отечественных классиков. Я пролистал парочку и увидел, что некоторые страницы пусты. На некоторых было написано по паре фраз вроде: «А потом они, короче, устроили дуэль. И она ухаживала за ним, пока раны не зажили, и влюбилась или типа того». Кроме таких очевидных ляпов я мало что мог оценить, потому что не знал книги близко к тексту. Я уже собирался продолжить свой поход, но тут взгляд привлекла книга, которая выглядела старше остальных. Взяв её, я увидел, что первые страницы совсем древние, а последние написаны на белой глянцевитой бумаге, как в современных книжных. Задняя обложка тоже была вполне современной, но на полке в магазине всё равно смотрелась бы странно: ни имени автора, ни аннотации. Маленький формат книги компенсировался большой толщиной.

Название книги было выполнено крупным золотым тиснением, крупными буквами: «Ловец кошмаров». «Вот сейчас я наконец-то всё и узнаю!» – торжествующе подумал я, сел в бархатистое кресло с высокой спинкой и открыл книгу на первой странице. К моему разочарованию, крупный рукописный текст на жёлто-серой шершавой бумаге был совершенно не читаем. Я не только не мог предположить, на каком языке он написан, но даже не видел знакомых букв. Осторожно полистав страницы, я смог лишь сделать вывод, что в книгу включено множество коротких текстов, наподобие сборника рассказов.

Открыв книгу примерно посередине, я увидел иероглифы. Японские вроде. Дальше текст шёл уже печатный. Несколько рассказов спустя встретился и английский, но какой-то странный, с непривычными окончаниями. Немного поломав над ним голову, я открыл «Ловца кошмаров» сразу ближе к концу. Попавшийся мне рассказ состоял всего из одного абзаца:

«Сегодня вечером Дискета снова пришла в “Лого”. Она даже не пила, ей просто приятно было тут находиться. Здесь она нашла первую в жизни компанию друзей. “Логово” будто впитывало всё плохое и оставляло чувство безопасности. Дискета не знала, что бы делала без “Логова”. Если вдруг бар закроют, она, наверно, умрёт от тоски».

Что ж, насколько мне известно, бар всё-таки закрыли. Надеюсь, неизвестная по прозвищу Дискета преувеличивала, и она до сих пор жива-здорова. Наверняка, если открою на последней странице, там будет что-то из разряда: «Я знал, что лестница ведёт не на улицу, и пошёл в петли, захватив баночку с волосами». Я не хотел этого видеть, чтобы не двинуться окончательно, поэтому положил книгу в карман джоггеров. Она сильно оттянула его, но всё же поместилась. Найду какого-нибудь лингвиста или специалиста по древностям, чтобы он мне её расшифровал. Наверняка у Логики есть такие знакомые, он же на библиотекаря учится.

Дверь в квартиру 198 запиралась, и я решил устроить привал прямо в ней. Съел полпачки печенья, запил водой из-под крана, лёг на диван поверх вязаного покрывала. В квартире стояла почти полная тишина, даже Ловец не бормотал. Меня это вполне устраивало.

пропел виниловый проигрыватель голосом Серого, чем и разбудил меня.

До того как открыть глаза, я был уверен, что нахожусь в квартире у бабушки с дедушкой. Что последние лет восемь были долгим муторным сном, а теперь я наконец проснулся.

Открыв глаза, я увидел Ловец.

Запястья ужасно затекли, потому что я по привычке закинул руки наверх, к изголовью кровати. Я хотел опустить их и размять, но почему-то не получилось. Не вышло даже пошевелить пальцами: их что-то крепко удерживало. Начав тревожиться, я запрокинул голову, чтобы взглянуть на руки, и они оказались обмотаны шнурками и бечёвками Ловца, спустившегося по стене на изголовье.

Вот теперь я по-настоящему запаниковал! Даже не знаю, какая мысль пугала больше: что неизвестный прошёл ночью в запертую квартиру и привязал меня или что Ловец сам зафиксировал мне руки. При помощи нескольких довольно болезненных рывков мне удалось освободиться. Чтобы оказаться от Ловца как можно дальше, я присел прямо на ковёр в центре комнаты.

Успокоившись, я решил ещё раз осмотреть квартиру, но не нашёл ничего интереснее книги, которую взял с собой для исследования, и ничего съестного, кроме старых консервов. Хотя банки выглядели целыми и неиспорченными, я не стал пробовать еду, которая явно старше меня. Облазив шкаф, я на всякий случай взял с собой лыжную палку в качестве оружия. Ничего более подходящего не нашлось.

Мне было, в общем-то, всё равно, в какую сторону идти по лестнице: вверх или вниз, поскольку я слишком мало знал о структуре Ловца. Но наверху было как-то посветлее, поэтому я направился туда. На лестничной площадке сверху была только одна настоящая дверь и три нарисованные на стене. Дальше подняться тоже было нельзя, хотя какой-то шутник и нарисовал следующий лестничный пролёт в реалистичной манере. Я тщательно ощупал и простучал рисунки, надеясь найти тайники или скрытые замки, и только потом подошёл к двери.

Примерно на уровне моего живота к ней был пришпилен лист бумаги, которого, я уверен, минуту назад ещё не было. Да и сама она неуловимо изменилась: теперь это была дверь в мою комнату. Рисунок на листе – тоже мой, он висел у нас уже лет пятнадцать: дурацкая детсадовская рыбка из отпечатка ладони. Причём рисунок всегда находился с внутренней стороны, то есть я смотрел на дверь, запертую на щеколду, как бы из своей комнаты.

– Вытащил из моих воспоминаний? Хитро. Но не думаю, что рисунок сойдёт за название, – сказал я Ловцу. – Хорошая попытка, но я туда не пойду.

Когда я развернулся, пересёк лестничную клетку и уже ступил на верхнюю ступень лестницы, меня вдруг окликнули:

– Палочник!

Несмотря на шёпот и необычную, тревожную интонацию, я узнал мамин голос.

– Мама?

Это, конечно же, иллюзия, откуда маме взяться в петлях.

– Ты что там делаешь?

– Пожалуйста, не выходи из комнаты, пока я не скажу. И защёлку ни в коем случае не отпирай!

– Я не в комнате, а на лестнице, – резонно возразил я, – и вообще мы в петлях Ловца. Если не объяснишь убедительно, как и зачем пришла в «Паучий подвал», я буду считать, что ты симулякр.

– Не сейчас. – Она ещё больше понизила голос.

– Что не сейчас?

Несмотря на заявление про симулякр, я прокручивал в голове варианты: она решила выяснить, где я пропадаю вечерами напролёт, и незаметно последовала за мной до «ПП», а потом заблудилась в петлях? Ловец имеет связь с реальными местами не только через бар и передо мной сейчас портал к нам домой? Будь она заманивающим симулякром, то, очевидно, пригласила бы войти под каким-нибудь убедительным предлогом, а не предостерегала.

– Мы потом обязательно поиграем. Завтра. А пока не выходи, Палочник, слышишь? Пообещай, что не отопрёшь дверь, что бы ни услышал!

– Что, например?..

«Это не она! – кричал голос разума. – Мама никогда не называла меня Палочником. Док пару раз употребил при ней это прозвище, но она назвала это ребячеством и устроила очередную лекцию об инфантильности и взрослении».

– Всё, тихо, он вернулся, – теперь в её голосе звучал неподдельный страх.

– Кто?

– Он явно опять выпил. И, похоже, очень зол…

– Да кто?!

Хотя и так прекрасно знал ответ. Из-за двери донёсся тяжёлый неуклюжий топот. Словно близорукий носорог зашёл в посудную лавку и соображает, что бы разнести.

– Не выходи, что бы ни…

Её голос прервался звонким шлепком и перешёл в жалобный крик.

– Мам?!

– Что вы там зудите?! Опять сына против меня настраиваешь?! – взревел он.

– Ты устал… Давай просто ляжем спать…

Снова удар. Глухой звук падения тела и стон.

– Поскули, поскули мне тут, шаболда!

– Не трогай её! – закричал я.

Руки непроизвольно потянулись к защёлке. Она оказалась выше и больше, чем я помнил. И рисунок теперь висел на уровне лица. Будто сама дверь выросла, стала высотой почти в два моих роста. Нарисованная рыбка-клоун больше не казалась забавной: её основа – кроваво-красный отпечаток ладони – превратилась в злое знамение.

– Сейчас бы мерзкий алкаш меня жизни учил. – Мамин голос был тих, но полон злости.

– Вот и поучу! Давно тебя не воспитывали! А потом и засранцу, которого ты вечно подзуживаешь, объясню, что такое уважение!

Почти каждое слово сопровождалось ударом. Ну почему щеколда такая тугая?! Сдвинув её почти до конца, я опомнился. Он умер года полтора назад, словив инсульт и разбив голову об лестницу, по пути в свою съёмную конуру. Что бы ни было там, за дверью, это не мой отец.

Но что, если оно убьёт настоящую…

У меня внутри всё оборвалось от высокого, отчаянного, надрывного крика боли. Что-то тяжело и мягко шмякнулось об дверь, как подгнившая свиная туша. Бросив взгляд вниз, я увидел кровавое пятно, лужу, целое озеро, которое стремительно растекалось из-под двери и уже омыло подошвы моих ботинок. Я быстро попятился назад, к лестнице, но внезапно раздавшийся грохот как будто вбил меня в землю. Били по двери.

Голосов больше не доносилось, только тяжёлое дыхание. И тут снова удар и треск дерева. Рисунок упал в лужу, кровавая ладонь быстро растворилась в алых пятнах. На месте рисунка появилась трещина. И тут я наконец опомнился и побежал вниз по лестнице, обгоняя чудовищный водопад, ползущий по ступенькам. В человеке просто не может быть столько крови! Её словно собрали от множества людей, пострадавших от приступов слепой и бессмысленной ярости. Ярости тех, кого они считали самыми близкими, в ком искали защиты.

Кровь пахла ржавым металлом. Кровь пахла страхом, унижением и горькой обидой. Следующий удар разнёс дверь в щепки.

Я уже успел сбежать на этаж, где вчера была дверь со стонами, но проход, по которому я сюда пришёл, исчез. Можно было бы, конечно, вломиться во вчерашнюю дверь и попробовать затыкать лыжной палкой то, что там сидит, но у меня не было времени её открыть. Он был слишком близко. Одна из разлетевшихся во все стороны щепок просвистела прямо у моего уха. Топот раздавался всего в паре метров позади и сверху, а запах… Господи, от этой вони у меня мутилось в глазах. Непередаваемо гнусная смесь застарелого пота, ядрёного перегара, сигаретного дыма, дешёвого одеколона и мокрого пуховика. Главное, не оборачиваться.

Он всё же подал голос и больше не мог заткнуться, остановить свой поток, как прорванная канализационная труба. Голосов он имел много, причём встречались среди них и женские, и старческие, и даже детские. И одновременно это был всегда один голос. Также у него было два состояния: то, в котором он ещё пытался прикрыться маской морали, и то, что обнажало его истинную природу. Он менял их прямо на бегу.

– Давай просто поговорим ЗАТКНИ ПАСТЬ! Это не то, что ты подумал СДОХНИ СДОХНИ СДОХНИ МРАЗЬ! Я тебя и пальцем не трону ВЫПУЩУ КИШКИ СВЕРНУ ШЕЮ ВЫКОЛЮ ГЛАЗА ШКУРУ СДЕРУ! Как ты не понимаешь, это ради твоего же блага, я же тебя люБЬЮ УБЬЮ НЕНАВИЖУ НЕНАВИЖУ НЕНАВИЖУ!

Я бежал что есть мочи, но с каждым этажом это становилось всё сложнее. Лестница больше не вела вниз правильной угловатой спиралью, она то изгибалась сломанным хребтом, то путалась сама с собой, заставляя бегать по кругу, то обрывалась на половине пролёта. Сами ступени стали шаткими, я чувствовал, как они шатаются под ногами. Иногда казалось, что они не падают только благодаря нитям Ловца, крепко оплетающим их и ещё больше замедляющим продвижение. Всё чаще ступеней вообще не хватало. Они торчали как попало на расстоянии метра-двух друг от друга, как кривые серые зубы гигантского мертвеца. Приходилось перепрыгивать через тёмные провалы, каждый раз молясь, чтобы следующая ступень выдержала мой вес.

– ТЫ, КАРГА СТАРАЯ, КОГДА ЖЕ ТЫ СДОХНЕШЬ? МУДОЗВОН, ДА Я НА ТЕБЯ ЛУЧШИЕ ГОДЫ ЖИЗНИ ПОТРАТИЛА! ВЫЙДЁШЬ ЕЩЁ В ЭТОЙ ЮБКЕ, ШЛЮХА МАЛОЛЕТНЯЯ?! ВЫЙДЕШЬ?! ДА РОДИТЕЛИ ТЕБЯ ВООБЩЕ НЕ ХОТЕЛИ! ЖАЛЬ, Я ТЕБЯ В ЛЮЛЬКЕ НЕ ПРИДУШИЛА! СТОЙ, ЗАСРАНЕЦ, СУЧКА, СТО-О-ОЙ! – ревел он всеми глотками, перебивая сам себя.

Я старался не слушать и сосредоточиться лишь на бегстве, на грёбаной неевклидовой лестнице. Она часто мне снится, и всем, кого я спрашивал, снилась хоть раз в жизни. И внизу либо ничего нет, либо нет ничего хорошего. Если мигающие грязно-жёлтые лампочки хоть как-то освещали её, то теперь висели в основном пустые плафоны или просто обрывки проводов. «Какая тварь опять выкрутила лампочки?» – всплыла в памяти старая привычная фраза.

– Кто выкрутил лампочки-и-и?! – подвывая, подхватила тварь. – Кто курил в туалете?! Кого выгнали с подработки?! Кто обуза семьи?! Кого не должно существовать?!

Ступени обрушивались под его ножищами. Иногда мне едва ли не на голову падали куски штукатурки. Больше этим путём не подняться, даже если допустить, что будет кому подниматься. Я уже ощущал его зловонное, гнилостно-кроваво-спиртовое дыхание.

– УВАЖЕНИЕ. ТРЕБУЕТ. СТРАХА. ВОСПИТАНИЕ. ТРЕБУЕТ. БОЛИ. ЛЮБОВЬ. ТРЕБУЕТ. СМЕР-Р-РТИ.

Перед последним длиннющим прыжком – от стены до стены – я споткнулся о верёвку из Ловца и не допрыгнул до следующей ступени. Протянутые руки схватили пустоту. Тщетно пытаясь уцепиться за бетонные выступы, за переплетения, рвущиеся под моим весом, я полетел во мрак.

Я ещё помнил, как порезал ладони о нити, как врезался во что-то не очень твёрдое и податливое, как трухлявые доски. Потом, должно быть, я ударился ещё раз и потерял сознание.

Первым инстинктивным желанием после пробуждения было отползти подальше и спрятаться. Но потом я понял, что нахожусь уже не на лестнице, а в полутёмной комнате округлой формы. Точно форму невозможно было определить из-за толстого слоя Ловца на стенах. На всякий случай я взглянул вверх. Возможно, там и было что-то вроде колодца, через который я сюда провалился, но теперь всё вновь заросло Ловцом, как многолетней гигантской паутиной. Только в самом центре можно было различить некоторое прореживание волокон.

Лыжная палка валялась рядом со мной. Хорошо, что я не напоролся на неё при падении. Стоит взять её с собой, пока не найду что-то более внушительное. Я напряг слух. Кем или чем бы ни был мой преследователь, он отстал. Я стёр с глаз и щёк слёзы, хотя даже не помнил, в какой момент они появились, и пошёл искать выход. Хватит с меня, пожалуй, ловецких приключений. Для начала хотелось бы понять, чем освещено помещение и нельзя ли взять один источник света с собой, а то уж больно тут сумрачно.

Пойдя на свет, я нашёл необычную лампу в форме колбы, внутри которой горел огонёк. Наверно, не стоит задаваться вопросом, кто её здесь зажёг и как долго она может гореть. Я догадался, что эта лампа керосиновая, хотя видел их только в кино и на картинках. Надеюсь, никто не обидится на то, что я снял её с настенного крюка и взял с собой.

Несмотря на густо покрывший комнату Ловец, я видел, что мебель кругом старинная. Не просто старая, как в пенсионерской квартире наверху, а именно антикварная. Хрусталю и фарфору тоже, небось, под сотню лет. Хотя встречались на полках за пыльным стеклом и анахронизмы: аниме-фигурка, дешёвый электронный будильник из весёленького салатового пластика, современные глянцевые журналы. Ловец не любил однообразия.

Я прошёл насквозь длинный узкий коридор с высоким потолком, стены которого составляли книжные стеллажи. Уверен, я не смог бы вытащить ни один из них: Ловец многократно прошил толстые фолианты. Открывшееся за коридором помещение походило на ателье. На столе стояла старинная механическая швейная машинка: чёрная и гладкая, как косатка, с прихотливой золотой гравировкой на боку. Вместо катушек нити шли к ней, конечно же, из Ловца. Под иглой машинки лежало недошитое платье, какое сейчас можно встретить только на тематических вечеринках в ретростиле. Тяжелые складки бардового бархата, обрамлённого кружевом, струились до самого пола.

Моё внимание привлекло высокое овальное зеркало в тяжёлой золочёной раме. Я дунул на него, закашлялся, попытался стереть остатки пыли рукавом и только после этого смог кое-как посмотреться. Я бы не удивился, если бы зеркало отразило меня со старомодными усами, моноклем, в цилиндре и фраке. Но не судьба: всё тот же раздолбай в порванной куртке, мешковатых джоггерах с ремешками и ободранных кроссовках. Ещё и всё лицо исцарапано. И как я домой вернусь? Мама наверняка спросит, где я нашёл стаю бешеных собак и зачем украл одежду у бомжа. Но для начала главное – выбраться отсюда и вернуться домой.

Я уже набрал в грудь воздуха для тяжкого вздоха, но так и оставил его в себе, плотно сжав губы и вытаращив глаза. Дело в том, что я увидел в отражении ещё одного человека позади себя. По классике жанра, если обернуться, в комнате будет пусто. А когда снова посмотришь в зеркало, он тут как тут, приставил к горлу твоего отражения ржавый зазубренный нож. Я нервно сглотнул, боком отошёл от зеркала, не спуская глаз с отражённого человека, а потом резко развернулся, прижался спиной к стене (точнее, к Ловцу) и выставил вперёд лыжную палку.

Человек неторопливо раскурил трубку и укоризненно помотал головой. При этом движении его уши, имевшие заострённую форму и длину около десяти сантиметров, плавно закачались, побрякивая многочисленными колечками из меди и чернёного серебра. У меня появились сомнения, что это человек.

– Всё бы вам суету наводить, – проговорил он, следя за сизыми колечками дыма, уплывающими под потолок, где их впитывал Ловец.

– Разве здесь можно курить? – спросил я, хотя это последнее, что меня интересовало.

– Всегда можно было. – Длинноухий пожал плечами, и я заметил, что одет он в старомодный пиджак, сюртук, или как там это называется.

– А ты давно здесь?

– Не знаю.

– А как ты сюда попал?

– Чтобы попасть, нужно быть до этого где-то ещё, а я был только здесь.

Мне потребовалось время, чтобы переварить эту информацию. Параллельно я пытался разглядеть незнакомца, но его волосы казались то светлыми, то рыжими, то вообще чёрными, нос – то прямым, то с благородной горбинкой, костюм – то чёрным, то серым, а глаза вообще имели неопределимый оттенок. Как будто он и сам был вроде колечка дыма, только более высокоорганизованного.

– Ты… симулякр?

– Ты не первый, кто задаёт мне этот вопрос. Я не знаю, что есть симулякр, поэтому не могу ответить, он я или нет.

– Но ты… Типа… Эльф? – решился спросить я.

– Эльф, Гвельф, да хоть Цвёльф. Какая, в конце концов, разница, – меланхолично ответил он.

Я решил поговорить о другом.

– Говоришь, с тобой уже общались люди… Вроде меня?

– Суетливые, любопытные, которым вечно что-то надо?

– Ну да, которые не из Ловца.

– Я не знаю, что есть Ловец, поэтому не могу ответить, происходили они из него или…

– Да понял я, понял, – после всего пережитого у меня не хватало терпения выслушивать его выкладки в стиле текстовых нейросетей, – куда эти люди уходили, можешь показать? Пожалуйста.

– Думаю, я могу показать, – сказал он будто нехотя.

– Вообще отлично! – Я совсем не ощущал от него опасности, а в Ловце, похоже, можно доверять чутью.

– Может, сначала чаю?

Я сперва хотел отказаться, но потом решил, что немного отдохнуть не помешает. И не пожалел. После чая, которым угостил меня Цвёльф: листового, тщательно заваренного, насыщенно-янтарного цвета, – весь остальной чай будет казаться мне дешёвой химозной подделкой.

После чаепития, прошедшего в торжественном молчании, мы отправились в путь. Я надеялся, что привычные современные вещи начнут попадаться всё чаще и чаще, но пока мы миновали коридор с выцветшими портретами в классическом стиле, прошли сквозь обшитый деревом вагон поезда с латунными украшениями и заглянули в зал, выглядевший точь-в-точь как трактир из вестерна. Да и Ловца было слишком много: часто приходилось пригибаться или перешагивать, а иногда Цвёльф даже отодвигал нити тростью (разумеется, со всем возможным почтением).

Мой спутник был молчалив. Лишь иногда повторял одни и те же фразы. Видимо, у симулякров небольшой словарный запас, и несколько мыслей они гоняют в голове по кругу. И всё же я не оставлял попыток завести разговор.

– А всё-таки, что такое симулякры? Исходя из личных ощущений, что ты такое? Если бы, скажем, мы были в книге, ты был бы персонажем или так, фоновым предметом с парой реплик?

– А ты? – невозмутимо спросил Цвёльф.

Я осёкся, перебрал в уме несколько вариантов ответа и в итоге решил промолчать. Попробовал с другой стороны:

– Ну вот чем ты занимался, пока сидел в том помещении?

– Пил чай, раскладывал пасьянсы.

– Но о чём-то же ты при этом думал? Хотелось ли тебе есть? Или, прости за бестактность, срать?

– Думаю, я мог бы посрать, если бы захотел, – уклончиво ответил он.

– Откуда знаешь?

– А ты всегда точно помнишь, откуда у тебя те или иные навыки, откуда тебе известно то или иное слово? Слово «слово», например? Или слово «иное»?

Я опять не нашёл, что ответить.

Когда усталость стала такой сильной, что я едва переставлял ноги, мы как раз наткнулись на дверь, напоминавшую корабельный люк. За ней оказались достаточно уютные помещения, некоторые из которых запирались изнутри, и я предложил устроить привал. В каморке, похожей на каюту корабля, стены были увешаны пожелтевшими от времени морскими картами. Я даже ощущал сквозь сон покачивание, как от реальных волн. К сожалению, никаких современных предметов не попадалось на глаза, из чего я сделал вывод, что до выхода ещё далеко. Борясь со сном, я рассуждал вслух, надеясь, что Цвёльф всё-таки мне ответит:

– Откуда в петлях такие старые вещи? Не знаю, знакома ли тебе концепция прогресса, но снаружи уже десятки лет не пользуются граммофонами и керосиновыми лампами, не носят фраки и корсеты. А бару «Паучий подвал», который служит входом в Ловец, всего лет восемь. Здесь просто материализовались стариковские воспоминания? Ведь это Рин и Уна сплели Ловец, он не может быть на самом деле древнее «ПП».

– Если так ставишь вопрос, скажи: Ловец находится в твоём мире? – Голос Цвёльфа звучал сонно, но, возможно, он просто подстраивался под моё восприятие.

– Не сказал бы. Он, скорее, где-то около.

– Что мешало ему быть где-то около и раньше?

– Значит, до «ПП» вход был другой? Сколько вообще лет здесь всё копилось?

– Если действительно хочешь знать, то идёшь не в ту сторону.

– Боюсь, я стал бы частью Ловца раньше, чем дошёл до его начала.

– Раз боишься, значит, и не надо тебе это знать. – Возможно, мне показалось, или в безэмоциональном голосе Цвёльфа и правда мелькнула насмешка.

Каюта покачивалась, откуда-то сверху доносилось поскрипывание мачт и даже, кажется, крики чаек. По стенам каюты бродили солнечные зайчики, рыжие, как на закате, хотя ни одного иллюминатора не было. Приятно пахло разогретым на солнце, пропитанным солью деревом. Интересно, могло бы в Ловце уместиться море?..

Я помню, что на следующий день путешествия мы говорили о многом. Но эта беседа была подобна диалогу во сне: кажется, что обсудил все вселенские истины, а наутро можешь вспомнить лишь бессмысленные обрывки. Так же и с самими петлями: вроде столько всего видел, а в памяти всплывают только отдельные яркие детали. Всё остальное – комнаты, коридоры, подъёмы и спуски – хаотичный визуальный шум.

Следующий ночлег мы устроили в настоящей пещере, причём я спал на косматой шкуре, брошенной прямо на неровный каменный пол, а Цвёльф – на длинном обитом железом сундуке, запертом на огромный висячий замок. Была ли шкура когда-то невиданным зверем или возникла в Ловце уже «в готовом виде»? Хранился ли в сундуке клад, или он возник бы специально для меня, если бы мне удалось открыть замок? Вопросы скорее философские, и, если бы я всерьёз искал ответы, Ловец бы, скорее всего, щёлкнул мне по носу за излишнее любопытство или попробовал заманить глубже в петли.

Лежал лицом к стене и задумчиво водил подушечками пальцев по шершавому прохладному камню. В тот момент он был для меня более реальным, чем обои в собственной квартире или облупленные колонны у входа в институт. В пещере пахло древностью. Видимо, упав с лестницы во время бегства от кровожадного симулякра, я провалился по кратчайшей траектории в действительно далёкие петли. Интересно, бывала ли на этом уровне Кара? Я поймал себя на мысли, что хотел бы, чтобы она сейчас была рядом. Краем уха я слышал, как Цвёльф разводил на полу костерок и что-то напевал на неизвестном языке. Мелодия казалась печальной, а слова – полными нежности.

– Как считаешь, что такое любовь? – Вопрос родился неожиданно даже для меня самого.

– Любовь есть химический процесс. Как горение, – серьёзно ответил Цвёльф, прервав песню посреди строки.

Я повернулся к нему и приподнялся на локте, щурясь на отсветы костра, прыгавшие по каменным сводам пещеры. Ловец свисал с потолка, подобно лианам и мху, и будто тянулся под шумок к теплу. Я ждал пояснения.

– Она начинается с искры. Только искрой может быть что угодно.

– И может перерасти в пожар, – продолжил я его аналогию, – или погаснуть под дождём, противно шипя.

– Если бы древние люди рассуждали так же, как ты, вы бы до сих пор жили в пещерах и ели сырое мясо. Но они были умнее тебя.

– Ну, я рад за них, – хмыкнул я.

– Можно, конечно, поклоняться своему огню, приносить ему кровавые жертвы, демонстративно отказываться от всех других огней, но ему от этого, прости за случайный каламбур, ни жарко ни холодно. Нужно просто подбрасывать в него качественное топливо, хоть понемногу, но регулярно. И защищать от непогоды. Ну и не ссать в него, конечно же.

Цвёльф взял несколько сухих палочек, которые Ловец спустил на своих нитях, и подбросил в огонь.

– Что за выражения, сударь? От меня набрался?

Он поправил хворост в костре и продолжил мычать под нос свою песню. Под потолком пролетел симулякр летучей мыши.

Когда я почти уверился в том, что Цвёльф только отвечает на вопросы, а сам диалоги не начинает, он вдруг попросил:

– Если не составит труда, не мог бы ты рассказать что-нибудь о мире, откуда пришёл?

– Ну, там есть… – я даже растерялся, – электрическое освещение. Компьютеры и мобильные телефоны. Люди могут мгновенно передавать друг другу информацию с помощью орбитальных спутников…

– Говорить необязательно. Лучше покажи.

Я стал представлять современных людей, в основном своих сверстников, мегаполисы, полные небоскрёбов, интерактивные доски в своём институте, то, как сейчас выглядит “Паучий подвал”. Вообразил, как играю в парочку любимых игр на большом плазменном телике и как сижу в кинотеатре на фильме в 3D. Цвёльф кивал и иногда произносил что-то вроде: «Ну и дела!» или «Только больше суеты стало!» – как будто тоже видел всё воочию.

Увлёкшись телепатическим рассказом, я не сразу заметил, что освещение сменилось на электрическое (сначала лампочки накаливания, а потом и светодиодные), на углах стали попадаться автоматы со снеками, а в комнатах – современная мебель и гаджеты. В какой-то момент шаги Цвёльфа позади смолкли. Я понадеялся, что он нашёл какую-нибудь еду, а то, кроме пачки печенья и нескольких сухих галет, я ничего не ел за всё время, проведённое в петлях.

Но он не нашёл. Он вообще вряд ли мог видеть и двигаться в своём текущем состоянии. Подойдя ближе, я убедился, что мне не показалось: Цвёльф превратился в манекен. Его уши по-прежнему были длинными и заострёнными, но пластмассовыми. На нарисованном лице застыло сдержанно довольное выражение, вместо брюк со стрелками и сюртука были чёрно-серые джоггеры и демисезонная куртка, а тёмные волосы укоротились и были подбриты на виске.

Наверное, у него закончилась энергия жизни, или как там говорила Кара про крысу-симулякра. Или он просто не может существовать так близко к реальности. Я проникся сочувствием к своему пластмассовому эльфийскому почти двойнику и понёс его в обратном направлении. Я оставил Цвёльфа на пару поворотов глубже, на уровне, где он ещё ходил и разговаривал. Там, наверное, оклемается. Жаль, что у меня не осталось никаких безделушек, которые можно ему подарить. Из Ловца спустились несколько зарядных проводов и вплелись ему в волосы. Я решил, что это хороший знак.

После того как я похлопал Цвёльфа по плечу и продолжил путь самостоятельно, прошло, по ощущениям, несколько часов. Потом пошли знакомые постеры на стенах, спереди начал пробиваться шум голосов, и я перешёл на бег, боясь очередного обмана. К счастью, Ловец не стал меня задерживать и выпустил в главный зал. Я понятия не имел, сколько времени прошло в реальности, но в «Паучьем подвале» собрались почти все мои знакомые: Кара, Радуга, Логика, Грифон, Верба, Рин, Уна. Мне пришла идея сразу показать им загадочную книгу на многих языках. Вдруг владелицы бара уже находили её или похожую и пытались расшифровать.

Только сейчас я заметил, что карман уже не так растянут. Может, книга выпала, когда я упал с лестницы? Да нет, вроде я её почувствовал, когда ночевал в корабельной каюте. Я засунул руку в карман и выдернул с отвращением: он был доверху наполнен тепловатой хлопьевидной серой пылью.

Вывернув карман наизнанку над ближайшей мусоркой, помимо пыли я обнаружил только один листок бумаги. С чётким чёрным текстом, будто только что из типографии. На нём были напечатаны всего два предложения:

«Палочник вывернул карман наизнанку над ближайшей мусоркой и обнаружил, что помимо праха от книги осталась только последняя страница. Информация на странице была совершенно бесполезна».