Мисс Торн написала Уинфилду письмо с извинениями, а после порвала его и тем самым обрела некоторое душевное спокойствие, ведь для кого-то главное – выразить свои мысли, а узнает кто о них или нет, не столь важно. Она не удивилась, что больше он не приходил; напротив, почти не сомневалась, что какое-то время ей придется развлекать себя самой. И все же как-то после обеда Рут оделась с небывалой тщательностью и, охваченная неким смутным предчувствием, устроилась в гостиной. Если Уинфилд хотел проявить дружелюбие, ему, безусловно, пора бы уже появиться вновь.

Хепси, проходя через холл, заметила белоснежную ленту у нее на шее и бант в волосах.

– Ждете гостей, мисс Торн? – невинно поинтересовалась горничная.

– Никого не жду, – холодно заявила Рут. – Я ухожу.

Намереваясь сдержать свое слово, она направилась вниз по тропинке, ведущей к дому мисс Эйнсли. Входя в калитку, мисс Торн краем глаза заметила в окне коричневого дома миссис Пендлтон сидящего с удрученным видом Уинфилда и тут же пожалела его, но, даже сочтя столь добродетельное чувство весьма похвальным, не нашла в себе сил ободряюще кивнуть печальному молодому человеку.

Мисс Эйнсли искренне обрадовалась ее приходу, и гостья с довольным видом опустилась в мягкое кресло. В атмосфере этой гостиной неуловимо ощущалось некое умиротворение, и Рут почти сразу начала постепенно успокаиваться. Мисс Эйнсли, как всегда, надела платье цвета лаванды с настоящими кружевами у ворота и на запястьях. Ее белые волосы ниспадали мягкими волнами, на среднем пальце левой руки красовалось кольцо из римского золота с аметистом и двумя крупными жемчужинами.

В каждой черточке ее лица и фигуры отчетливо сквозила прелестная безмятежность. Время пощадило эту женщину, не оставив на теле никаких следов, кроме царственной седины в волосах. Нежный аромат лаванды, исходящий от ее платья и кружев, словно бы являлся частью ее самой, навевая мысли о старинном саде, приносящем покой и удовлетворение своей любезной хозяйке. И сейчас, сидя с улыбкой в гостиной, она будто воплощала в себе мир и гармонию.

– Мисс Эйнсли, – внезапно спросила Рут, – у вас когда-нибудь были проблемы?

По лицу пожилой женщины скользнула тень, и она терпеливо ответила:

– Конечно. Свою долю я получила.

– Я вовсе не хотела лезть в ваши дела, – пояснила Рут. – Просто задумалась.

– Понимаю, – мягко кивнула хозяйка и, немного помолчав, продолжила: – У всех нас бывают проблемы, дорогая, ведь они – часть жизни, но на долю каждого из нас выпадают и радости. И тут уж смотря у кого какой характер. Печали, способные сокрушить одних, другие переносят легче, а кто-то способен находить великое счастье даже в мелочах. Да и испытания нам даются лишь те, что мы можем вынести – ничего такого, что люди мужественно не переживали бы прежде. В мире нет нового горя – все печали уже когда-то были, но, если смотреть в правильном направлении, можно обрести новое счастье.

Ее полный нежности голос звучал, будто музыка, и смятенный дух Рут потихоньку успокоился.

– Не знаю, что со мной, – задумчиво пробормотала она. – Я ведь не больна и хандрю не так уж часто, но почти с самого приезда в дом тети Джейн ощущаю волнение и беспокойство, причем без всяких причин, и ничего не могу с собой поделать.

– Может, вам просто нечем заняться? Ведь вы всегда усердно трудились и не привыкли к безделью.

– Возможно. Я скучаю по работе, но в то же время у меня нет настроения ею заниматься.

– Бедное дитя, вы просто устали… слишком устали отдыхать.

– Да, устала, – подтвердила Рут, и от слабости, вызванной нервным расстройством, у нее на глазах выступили слезы.

– Пойдемте в сад.

Мисс Эйнсли, накинув на плечи пушистую шаль, повела гостью на улицу. Несмотря на то что во многих отношениях хозяйка шла в ногу со временем, ее сад с солнечными часами, беседкой и узкими ухоженными дорожками, огибавшими цветочные клумбы, навевал мысли о прошлом. Для цветов было еще рано, лишь на клумбе под эркерным окном уже распустились дикие фиалки, однако повсюду из земли многообещающе выглядывали небольшие зеленые ростки, а на кустах сирени появлялись цветочные бутоны.

– Вон там куст калины, – объясняла мисс Эйнсли. – В июне весь этот угол сада захватят розы, не слишком модные – бланш, синнамон и свит-бриар, – но мне они нравятся. Надеюсь, и вам тоже. В том длинном ряду примерно поровну пионов и сердцецветов, а под окном с другой стороны дома есть клумба с водосбором. Свое место отведено резеде и незабудкам; они сочетают в себе нежность и воспоминания, по-моему, им просто суждено расти рядом. Вон там венерин башмачок и турецкая гвоздика. Крыльцо всегда увивают ипомеи – прекрасные цветы, на мой взгляд. А на той большой клумбе я посадила маки, львиный зев и бархатцы. Эту, круглую, делят живокость и васильки. Еще есть флоксы и петунии. Вы когда-нибудь видели семена последней?

Рут покачала головой.

– Они совсем крошечные, мельче песчинки, и, сажая их, я всегда удивляюсь, как из таких маленьких семечек вырастают великолепные воздушные цветы. Вон там растения, которые цветут позднее, – астры, тигровые лилии и ширица. Сад будет потрясающим, дорогая. Возле самой калитки растут душистые и лекарственные травы – майоран, ароматный тимьян, розмарин и лаванда. Обожаю лаванду. А вы?

– Да, я тоже, – ответила Рут. – Но никогда не видела, как она растет.

– Это маленький кустик с лавандовыми цветами, отличный медонос. У нее все сладкое – и цветы, и листья… ну и остальное. Наверное, вы посмеетесь надо мной, но я также посадила подсолнухи, ночную красавицу и наперстянку.

– Не стану я смеяться. По-моему, это очень мило. А какие цветы вам нравятся больше всего, мисс Эйнсли?

– Я люблю их все, – улыбнулась она, одаривая Рут глубоким непостижимым взглядом, – но, наверное, первенство отдаю лаванде. Она такая сладкая и навевает мысли о…

Хозяйка смущенно замолчала, и Рут поспешно продолжила:

– Думаю, все они для нас с чем-то связаны, отсюда и наше отношение к ним. Я вот не выношу красную герань, потому что в детстве знала одну сварливую старуху, у которой ею зарос весь двор. А лаванду всегда буду любить, потому что она напоминает мне о вас.

У мисс Эйнсли вспыхнули щеки и заблестели глаза.

– Пойдемте в дом, – предложила она. – Выпьем чаю.

– Не стоит мне задерживаться, – пробормотала Рут, следуя за хозяйкой внутрь. – Я и так уже слишком долго у вас нахожусь.

– И вовсе не долго, – мягко возразила мисс Эйнсли. – Прошло всего несколько минут.

С каждым мгновением этот дом и его хозяйка приобретали в глазах Рут все больше красоты и очарования. Мисс Эйнсли расстелила на маленьком чайном столике красного дерева салфетку из тончайшего камчатого полотна, потом принесла серебряный чайник необычной формы и две изящные, хрупкие чашки из японского фарфора.

– Мисс Эйнсли! – удивленно воскликнула Рут. – Где вы взяли столь редкий фарфор?

Хозяйка склонилась над столом, сжимая чайник в бледной, чуть дрожащей руке.

– Подарок от… друга, – тихо пояснила она.

– Великолепные чашки, – похвалила Рут.

Она бывала на многих тщательно организованных приемах, именуемых в светских кругах «чаепитиями», – порой как репортер, а чаще в качестве гостьи, но еще не встречала ни такой хозяйки, как мисс Эйнсли, ни столь изысканного фарфора, ни чая, подобного прозрачному, ароматному янтарному напитку, который сейчас наливался ей в чашку.

– Их привезли из Китая, – пояснила мисс Эйнсли, отвечая на невысказанный вопрос. – У меня был целый ящик подобного фарфора, но почти весь разбился.

Рут повертела в руках чашку, пытаясь понять, что предсказывают чаинки.

– Здесь двое, мужчина и женщина, приехавшие издалека. Ага, еще есть деньги. А у вас что?

– Ничего, дорогая. Кроме того, все это глупости.

Когда Рут наконец собралась домой, ее на время отпустило прежнее беспокойство.

– В вашем доме есть некое очарование, – призналась она. – Кажется, будто здесь я могла бы проспать целую неделю и ни разу не проснуться.

– Все дело в чае, – улыбнулась мисс Эйнсли. – Сама я – совершенно заурядная особа.

– Это вы-то заурядная? – возразила Рут. – Да на свете больше нет таких, как вы!

Они немного постояли у двери, разговаривая о пустяках, и все это время Рут не сводила глаз с лица мисс Эйнсли, которое ласкали лучи заходящего солнца.

– Я прекрасно провела время, – сообщила она, делая еще один шаг к калитке.

– Я тоже… Вы ведь еще придете? – В тихом голосе хозяйки прозвучала мольба, затронувшая какие-то струны в душе Рут.

Повинуясь безотчетному порыву, она вернулась, обняла мисс Эйнсли за шею и поцеловала в щеку.

– Разве вы не знаете, как я вас люблю?

На глаза хозяйки навернулись слезы, затуманивая зрение.

– Спасибо, дорогая, – с улыбкой прошептала она. – Как же давно меня никто не целовал!

У калитки Рут обернулась и помахала рукой, даже с такого расстояния отметив, насколько бледна мисс Эйнсли.

Прямо за живой изгородью ее поджидал Уинфилд. Отчего-то его присутствие странным образом раздосадовало Рут, и ее приветствие получилось не слишком сердечным.

– Эта леди – ваша подруга? – безразлично поинтересовался он.

– Да, – кивнула Рут. – Я не хожу в гости к врагам. А вы?

– А я затрудняюсь ответить, – вздохнул Уинфилд, многозначительно глядя на нее.

Рут зарделась, но ответила довольно резко:

– Во имя сохранения мира давайте предположим, что и вы тоже.

– Мисс Торн, – начал он по пути на холм, – вам ведь приходится постоянно выносить себя, и порой, наверное, это очень трудно. Может, как-то охладить свой вспыльчивый характер? К примеру, не пробовали повязать вокруг шеи тряпку, смоченную в холодной воде? Говорят, отлично помогает.

– У меня уже есть, – с показной серьезностью ответила она. – Только ее не видно под лентой. Однако тряпка высыхает. Наверное, мне лучше поспешить домой и снова ее намочить.

– Несомненно, – весело рассмеялся Уинфилд.

Уже на середине холма между ними вновь установились хорошие отношения.

– Я не хочу домой, – признался он. – А вы?

– Домой? У меня нет дома. Я всего лишь бедная работающая девушка.

– Вот бы сюда сейчас музыку. Так и вижу. Дамы и господа, с вашего любезного позволения хочу спеть вам песенку собственного сочинения под названием: «Почему у работающей девушки нет дома».

– Я не позволяю. И вообще, вы негодяй.

– Точно, – весело признался он. – И еще я поверженный червяк.

– Не люблю червяков.

– Придется научиться.

Возмутительно, насколько мастерски он умел сохранять самообладание.

– Вы просто мальчишка, – бросила Рут. – Вы когда-нибудь повзрослеете?

– Ха! – ребячески воскликнул Уинфилд. – Мне почти тридцать.

– В самом деле? Ни за что бы не подумала, что вы уже совершеннолетний.

– Эта боковая тропинка, мисс Торн, вроде бы ведет в лес, – внезапно заметил он. – Не хотите ее исследовать? Стемнеет только через час.

Дорожка оказалась неровной, поэтому спуск дался им не без труда. В лес они вошли неподалеку от того места, где поперек тропы лежало поваленное бревно.

– Не стоит больше здесь сидеть, – проговорил Уинфилд. – Иначе мы поссоримся. На днях вы меня тут чуть не убили.

– Вовсе нет! – возмущенно воскликнула Рут.

– Ваша тряпка, вероятно, совсем высохла, – пробормотал он себе под нос. – Возможно, получится намочить ее, когда мы спустимся к темному морю, и тогда воцарится относительное спокойствие.

Рут неохотно рассмеялась.

Тропинка огибала склон холма и вела вниз, к лежащей под крутым откосом узкой полоске пляжа.

– Хотите утопить меня? – уточнила она. – Весьма похоже, поскольку во время прилива этот выступ скрывается под водой.

– Ошибаетесь, мисс Торн. Я никогда никого не топил.

Она даже не услышала его ответ. Стоя на пляже возле отвесно спускающегося склона, Рут смотрела на воду, мерцающая бирюза которой медленно сменялась серостью. Над головой кружила одинокая морская чайка.

Когда она пропустила мимо ушей уже несколько его замечаний, Уинфилд с напускной тревогой заявил:

– Миледи Презрение, может, лучше пойдем? Не знаю, во сколько начинается прилив, но никогда не смогу смотреть в глаза вашей тете, если утоплю ее единственную родственницу.

– Отлично, – небрежно отозвалась она. – Поднимемся с другой стороны.

Они пересекли пляж и вышли к другому склону холма, однако не нашли тропинки, ведущей обратно к цивилизации, хотя подняться по этой стороне удалось бы без труда.

– Здесь и раньше бывали люди, – проговорил Уинфилд. – На камне вырезаны какие-то инициалы. Посмотрите? Я не могу разглядеть.

Рут наклонилась, изучая указанный гранитный валун.

– «Д. Х.», – прочитала она. – И «Д. Б.».

– Наверняка это не все, – возразил он. – Еще должно быть сердце с пронзающей его стрелой.

– Нарисуйте его сами, – холодно ответила Рут. – Вряд ли кто-то будет возражать.

И не услышала, что он ответил, с внезапной ясностью поняв, что «Д. Х.» означает «Джейн Хэтэуэй».

Они еще немного постояли в сумерках, наблюдая, как меняются краски неба на горизонте, потом сверху, с нависшего над ними холма, на воду упал слабый отблеск света. Отойдя подальше, Рут поняла, что это Хепси поставила лампу на чердачное окно.

– Пора идти, – заявила она. – Придется возвращаться тем же путем, которым мы пришли.

Перебравшись на другую сторону холма, они зашагали обратно через лес. Вокруг смеркалось, и путники двигались довольно быстро, пока не добрались до того самого перегородившего тропинку ствола.

– Значит, ваша подруга не безумная, – неуверенно произнес Уинфилд, пытаясь помочь ей перешагнуть через бревно.

– Как посмотреть, – ответила Рут, отстраняясь. – Я пока не знаю, чего от вас ждать.

– Мы ведь не намочили тряпку, верно? Однако я с радостью пропущу мимо ушей ваш намек, если позволите мне стать вашим другом.

– Как мило с вашей стороны, – с холодной вежливостью отозвалась она.

Когда тропинка стала шире, Уинфилд пошел рядом с Рут.

– Вы заметили, мисс Торн, что всякий раз, как мы приближаемся к этому вроде бы безобидному барьеру, у нас возникают проблемы? Наверное, лучше держаться от него подальше.

– Возможно.

– Какие инициалы были на валуне? «Д. Х.» и…

– «Д. Б.»

– Так я и думал. Судя по всему, у этого «Д. Б.» имелась масса свободного времени, поскольку его инициалы так же вырезаны с внутренней стороны столба у калитки «вдовушки» Пендлтон и на яблоне, растущей на заднем дворе.

– Как интересно!

– Вы в курсе, что Джо и Хепси куда-то собирались сегодня вечером?

– Нет, я не… мы не настолько близки.

– Не понимаю стремления Джо жениться, учитывая его доходы как деревенского кучера.

– Неужели у них так далеко зашло?

– Не знаю, – доверительно признался Уинфилд. – Я прожил в этой мирной деревушке совсем немного времени и еще не уловил отличительных особенностей между этапами отношений. Судя по всему, сперва парень становится «спутником», потом, собрав все свое мужество, переходит в разряд «ухажера», но даже я, несмотря на довольно острый ум, до сих пор не могу понять, что значит «постоянный сопровождающий».

– Джо каждое воскресенье катает ее в коляске, – подсказала Рут, когда молчание стало неловким.

– В чем?

– В коляске. Разве вы в ней не ехали?

– Прежде случалось, а конкретно в этой нет. До «вдовьего дома» я дошел пешком. Но если этим средством передвижения пользуются путешественники, они сразу получают и компанию, и ухаживание.

Рут с Уинфилдом остановились возле калитки.

– Спасибо за приятный день, – проговорил он. – Для меня они редкость.

– Всегда пожалуйста, – ответила Рут, давая понять, что сохраняет между ними дистанцию.

Уинфилд вздохнул и предпринял последнюю, отчаянную попытку.

– Мисс Торн, – умоляюще начал он, – пожалуйста, не будьте ко мне суровы. Мое здравомыслие в ваших руках. Я почти представляю себя сидящим на полу в дальнем конце палаты для душевнобольных. Мне намажут пальцы патокой и в качестве игрушек дадут полдюжины перьев. А вы, если придете в эту лечебницу в поисках кого-то особенного, сперва меня даже не узнаете. А потом я скажу: «Женщина, взгляни, что ты со мной сделала». И вы будете несчастны всю оставшуюся жизнь.

Рут от души посмеялась над нарисованной им печальной картиной, и от жалобного тона голоса Уинфилда ее броня дала трещину.

– Что с вами? – уточнила она.

– Не знаю… наверное, это все из-за проблем с глазами. В последнее время я ужасно беспокойный и вечно всем недоволен. На меня это не похоже.

Рут вспомнила собственные, полные волнений недели, которые, казалось, уже давно остались в прошлом, и сердце дрогнуло, наполняясь женским сочувствием.

– Понимаю, – уже другим тоном заметила она. – Я сама почти с самого приезда вплоть до сегодняшнего дня чувствовала то же самое. Вы устали, нервничаете и никак не можете отыскать себе занятие, но это пройдет.

– Надеюсь, вы правы. Я просил Джо читать мне газеты, по четверти часа за раз, но у него столь непривычное произношение, что трудно вникнуть в суть. Это быстро начало раздражать, поэтому от газет пришлось отказаться.

– Давайте я почитаю вам газеты, – порывисто предложила она. – Сама я их уже месяц в руках не держала.

Повисло долгое молчание, наконец Уинфилд пробормотал:

– Нет, не стоит. Не хочу вам навязываться.

В своей упрямой гордости он ни в малейшей степени не желал ни от кого зависеть и стойко, уверенно держался своего решения. Однако же в одном они были похожи: Рут тоже легко не сдавалась.

– Прошу вас, – с жаром продолжила она, – позвольте ненадолго одолжить вам свои глаза.

Уинфилд поймал ее ладонь и на мгновение, полностью осознанно, задержал в своей. Рут подняла на него взгляд глубоких, темных, опасно притягательных глаз, в которых горело искреннее желание помочь.

Он медленно разжал пальцы и кивнул, до странного растроганный:

– Да, хорошо. Это прекрасный дар во многих отношениях. Вы очень добры. Благодарю. Доброй ночи.