– Мисс Торн, – заглянула Хепси в комнату Рут, – молодой человек пришел опять. – Она неосознанно сделала ударение на последнем слове.

Признаться, Рут и сама немного удивилась, поскольку не ждала его вновь так скоро.

– Он сидит в гостиной, – продолжила Хепси, – или расхаживает по ней, стирая ногами ковер. Я не сразу поднялась наверх, когда он пришел, потому что собиралась ставить пирог в духовку.

– И давно он здесь? – уточнила Рут, слегка припудривая нос и выбирая свежий воротничок.

– Ну, может, с полчаса.

– Так неправильно, Хепси. Если кто-нибудь приходит, сообщай мне немедленно. Пирог может и подождать, – объяснила Рут, стараясь говорить помягче, но ее раздражала необходимость снова извиняться перед гостем.

Однако, когда она спустилась и попыталась оправдаться, Уинфилд только отмахнулся:

– Во время визитов к девушкам мне всегда приходится ждать, и в этом заключена одна из самых очаровательных причуд женственности. Сперва я думал, что просто не пользуюсь у них популярностью, но все мои знакомые сталкиваются с тем же.

– Я исключение, – объяснила Рут. – Я никогда и никого не заставляю ждать. По крайней мере намеренно, – поспешно добавила она, предупреждая его невысказанное замечание.

– Я пришел попросить вас об одолжении, – начал Уинфилд. – Не хотите ли со мной прогуляться? В такой день грех сидеть дома.

– Подождите, я только возьму шляпку, – кивнула Рут, поднимаясь.

– У вас максимум пятнадцать минут, – крикнул он ей вслед, когда девушка направилась к лестнице.

Рут вернулась почти сразу. Хепси, разинув рот от удивления, наблюдала, как они вместе спускались по склону; согласно ее личному кодексу правил хорошего тона, не следовало начинать совместные прогулки настолько скоро.

Когда они достигли подножия холма, где жила мисс Эйнсли, Уинфилд указал на коричневый дом напротив, на другой стороне дороги.

– В нынешнее время я обитаю вон в том роскошном особняке, – признался он. – Застрял, как беспомощная муха в паутине «вдовушки» Пендлтон.

– Пендлтон, – повторила Рут. – Это ведь фамилия Джо.

– Да, – лаконично ответил Уинфилд. – Он сидит напротив меня за столом и наблюдает, как я управляюсь с вилкой. Во «вдовьем доме» ее считают чем-то вроде остроги для хлеба и мяса. Джо почти все время не сводит с меня глаз и в каких-то отношениях восхищается мной настолько, что пытается подражать, а это – высочайшая форма лести. Скажем, сегодня утром он не только надел галстук, но и пристегнул к нему булавку. А учитывая, что это галстук-лента, завязанный бантом… никогда прежде не видел такого сочетания. Хотя интересный вариант.

– Вероятно.

– У него есть возлюбленная, – продолжил Уинфилд. – Наверняка ее поразит такой наряд.

– Он влюблен в мою Хепси, – объяснила Рут.

– Что? В заносчивую девицу, которая не впустила меня в дом? Надо же!

– А сейчас уже вы кое-кому подражаете, – рассмеялась Рут, – но я бы не назвала это лестью. – На мгновение повисло холодное молчание. Не поднимая головы, она прикусила губу и невольно рассмеялась. – Да, все так. Признаю свою вину.

– Видите ли, я все о вас знаю, – продолжал он. – Глубоко задумавшись, вы хмурите брови и не слышите, когда к вам обращаются, даже громко, а по почте вам по большей части приходят большие конверты юридического характера, вроде тех, что «вдовушке» Пендлтон присылали страховые агенты.

– Возвращенные рукописи, – уточнила она.

– Может быть… не стану утверждать обратное. Да я и сам их получал.

– Да неужели? – иронично заметила она.

– Вы, словно повинуясь инстинкту, отыскиваете единственную чокнутую в этой деревне и возвращаетесь домой в сильном волнении. Задаете странные вопросы своей скромной горничной, надеваете юбку более короткую, чем принято с точки зрения жителей деревни, и с уверенным видом появляетесь на деревенских улицах. А по ночам поднимаетесь на чердак и роетесь в самых потаенных уголках многочисленных старых сундуков.

– Да, – вздохнула Рут, – все так и было.

– За завтраком вы отказываетесь от пирога и жалуетесь на вареный кофе. Кто-нибудь слышал, что кофе не нужно варить? Неужели в городе его употребляют в сыром виде? Вы называете ужин «обедом» и принимаетесь за еду в девять вечера, когда все приличные люди уже крепко спят, а в своем чемодане безуспешно пытаетесь прятать какой-то крупный металлический предмет неизвестного назначения.

– О, моя несчастная жаровня! – простонала Рут.

– Жаровня? – заметно оживился Уинфилд. – Тогда как я питаюсь только жестким мясом с жареной картошкой? С этого момента я ваш раб – и вы так просто от меня не избавитесь!

– Продолжайте, – попросила Рут.

– Не могу… лучше прервать поток моего красноречия и предупредить вас, что жители этого деятельного городка отлично осведомлены о жизни порочного мира, поскольку владелец магазина еженедельно получает журнал «Нью-Йорк уикли», а «вдовушка» Пендлтон выписала себе «Компаньон у камина». Последние, не слишком потрепанные номера можно взять в местной библиотеке. Так что бесполезно, мисс Торн: с вершины своего холма вы можете до хрипоты заявлять о собственной невиновности, но это не возымеет никакого действия. В глазах местных обитателей ваш статус окончательно определен.

– А как же тетя Джейн? – уточнила Рут. – Наше родство ничего не значит?

– Вы быстро схватываете суть вещей, – ответил Уинфилд. – Мисс Хэтэуэй – уникальная женщина, пусть и несколько эксцентричная. Она – уважаемый член общества и постоянно посещает церковь, чего, видимо, нельзя сказать о вас. К тому же если вы в самом деле ее племянница, то где же семейное сходство? Почему она никогда о вас не рассказывала? Почему вы не приезжали раньше? Почему ее письма к вам запечатаны красным сургучом, купленным специально для этой цели? Почему она уехала еще до вашего приезда? Леди Гвендолен Хетерингтон, если сможете, ответьте мне на эти вопросы! – мелодраматично воскликнул он.

– Я устала, – пожаловалась она.

– Какой изысканный подарок, – пробормотал Уинфилд себе под нос. – Вон бревно, мисс Торн, лежит прямо поперек дороги. Давайте присядем.

Над узкой тропинкой нависали ветви кленов с проклюнувшимися почками, по которым прыгала дикая канарейка, распевающая песню солнцу. С ближайшего дерева доносился веселый щебет малиновки, а на звонкие крики пестрогрудого дрозда откликался еще один дрозд, скрывающийся в золотисто-зеленых зарослях.

– Как же здесь здорово, – тихо заметил Уинфилд.

В лесу царил редкий покой, как будто они вдруг оказались где-то за пределами мира.

– Да, – мягко согласилась Рут. – Великолепно.

– Вы уходите от первоначальной темы, – чуть позже заметил он.

– Просто времени не нашлось объяснить. С тех пор как мы вышли из дома, вы все говорили о том, как женщина превращается в неполноценное, зависимое существо, а я слушала. Да, я никогда не видела свою уважаемую родственницу и не понимаю, с чего вдруг она обо мне подумала. Как бы то ни было, тетя написала и попросила меня присмотреть за ее домом, пока она будет в Европе, и я с радостью, без раздумий согласилась. Когда я прибыла сюда, она уже уехала. Не стану отрицать ни коротких юбок, ни громоздких башмаков, ни критики в адрес сваренного кофе, ни пренебрежительного отношения к пирогам на завтрак. Насколько мне известно, тетя Джейн – моя единственная оставшаяся в живых родственница.

– Хорошо, – вдруг весело проговорил Уинфилд. – А у меня нет даже тети. Почему бы сиротам не утешить друг друга?

– Отличная мысль, – признала Рут. – И вы прекрасно с этим справляетесь.

– Позвольте вернуть вам комплимент. Честно говоря, мисс Торн, – серьезно продолжил он, – вы даже не представляете, как я ценю возможность находиться здесь рядом с вами. Я чуть не спятил, когда впервые осознал, что в ближайшие полгода мне предстоит обходиться без книг и бумаг. Впрочем, шесть месяцев – вовсе не вечность, к тому же мне предоставили выбор. Не хочу вас утомлять, но, если вы позволите мне приходить время от времени, буду очень рад. И постараюсь вести себя терпеливо, хотя терпение не относится к числу моих добродетелей.

– Конечно. И я постараюсь вам помочь, – порывисто отозвалась Рут. – Понимаю, как вам тяжело.

– Я не прошу у вас сочувствия, но и не откажусь, если вы его проявите. – Уинфилд протер кусочком замши затемненные стекла очков, и прежде, чем надел их снова, его глаза затуманились от слабости. – Значит, вы никогда не видели свою тетю.

– Нет. Это удовольствие мне еще только предстоит.

– Во «вдовьем доме» поговаривают, что она романтичная особа.

– Расскажите, что вы слышали, – с жаром попросила Рут.

– Маленькие девочки не должны задавать вопросы, – покровительственно заметил он в своей самой раздражающей манере. – Да и я ничего не знаю. А «вдовушка» усиленно молчит, так что, полагаю, она сама не в курсе. Ваша родственница творит что-то странное на чердаке, и каждую весну у нее начинается ежегодный «слезный период». Возможно, из-за уборки в доме, поскольку в остальное время года она спокойна и с сухими глазами.

– Я сама очень часто плачу, – призналась Рут.

– Слезы, напрасные слезы… И что они значат?

– В случае с женщинами – практически ничего.

– Я мало видел плачущих женщин, – сообщил Уинфилд, – и не горю желанием на них смотреть. Мне неприятны даже слезы на сцене. Знаю, что рыдающим актрисам хорошо платят, но у меня от этого зрелища мурашки по коже.

– На самом деле в женских слезах нет ничего страшного, – пояснила Рут. – Они сродни предохранителю. Если бы женщины не умели плакать, то просто бы взорвались.

– Я всегда считал слезы признаком скорби, – вздохнул Уинфилд.

– Вовсе нет, – рассмеялась Рут. – Я, например, плачу, когда очень злюсь, а потом злюсь еще больше, потому что плачу, и начинаю плакать еще сильнее.

– Это открывает пугающие перспективы. А что случится, если вы продолжите все больше злиться из-за своих слез и их поток по причине возрастающей злости будет и дальше расти?

– Понятия не имею, – ответила Рут, не сводя с него темных глаз, – но это многообещающая область для исследований.

– Не хочу видеть этот эксперимент.

– Вы и не увидите, не волнуйтесь.

Повисло долгое молчание. Уинфилд принялся рисовать прутиком какие-то узоры на голой земле.

– Расскажите мне о женщине, которую считают сумасшедшей, – вдруг попросил он.

Рут вкратце описала мисс Эйнсли, отметив ее красоту и обаяние. Сперва Уинфилд слушал равнодушно, но, когда она упомянула о коврах, вазе из перегородчатой эмали и окаймлявших занавески настоящих кружевах, весьма заинтересовался.

– Познакомьте меня как-нибудь с ней, – равнодушно заметил он.

Рут посмотрела ему прямо в глаза.

– Мисс Эйнсли – не тема для газетной статьи, – недовольно бросила она, забыв о собственном искушении о ней написать.

Молодой человек залился краской.

– Не забывайте, мисс Торн, что мне запрещено читать и писать.

– Только на полгода, – жестко возразила Рут. – Никто ведь не станет возражать против специального воскресного выпуска.

Уинфилд поспешил сменить тему, и все же непосредственность беседы исчезла, а в разговоре все чаще возникали неловкие паузы. Наконец Рут встала, расправила сзади пояс и сообщила, что ей пора домой.

Поднимаясь в его компании на холм, она старалась вести себя достаточно любезно, чтобы загладить прежнюю грубость, но, хотя Уинфилд был сама вежливость, в его отношении что-то изменилось, и Рут явственно ощущала некую потерю. Они заметно отдалились друг от друга, однако, несмотря на холодную, безмерную отчужденность, она не сомневалась, что поступила правильно.

Уинфилд распахнул перед ней калитку и развернулся, чтобы уйти.

– Вы не зайдете? – подчиняясь правилам вежливости, спросила Рут.

– Нет, благодарю. Если можно, как-нибудь в другой раз. Я чудесно провел день. – Вежливо улыбнувшись, он зашагал вниз по холму.

Когда Рут вспомнила, что именно мужчина по фамилии Уинфилд женился на Эбигейл Уэзерби, то посчитала этот факт простым совпадением и решила любой ценой защитить мисс Эйнсли. Подумав об этой милой женщине, она испытала душевный подъем, и в тот же миг все мелкие земные заботы словно отступили на второй план. Рут ощутила себя путником, безмятежно шествующим по высокому берегу, у самого подножия которого бушуют беспокойные волны, неспособные причинить ей никакого вреда.