Лето постепенно приближалось к концу, и с каждым уходящим днем силы мисс Эйнсли убывали. Она не болела, не мучилась от боли, а просто понемногу угасала. Карл послал в город за доктором, имеющим хорошую репутацию, но тот лишь развел руками:
– Она здорова, но не хочет жить. Постарайтесь сделать ее как можно счастливее.
Какое-то время мисс Эйнсли, как обычно, занималась домашними делами, однако постепенно все больше обязанностей ложилось на плечи Рут. Каждый день приходила Хепси – после завтрака, а потом еще раз, ближе к вечеру.
Рут попыталась уговорить мисс Эйнсли проехаться в коляске, но та с улыбкой отказалась:
– Нет, дорогая, я и прежде никогда не выходила, а сейчас уже слишком стара, чтобы начинать.
Вскоре слухи о ее болезни распространились по деревне, и в доме мисс Эйнсли начали появляться соседи, выражая сочувствие и предлагая помощь, однако та никого не принимала – даже тетю Джейн.
Во время трапез мисс Эйнсли, как обычно, сидела во главе стола, не желая уступать кому-либо свое место хозяйки дома, хотя ничего не ела. И вот однажды вечером на нее навалилась сильная слабость.
– Не знаю, как смогу подняться наверх, – испуганно пробормотала она. – Это такой длинный путь!
Уинфилд подхватил мисс Эйнсли на руки и заботливо отнес на второй этаж, будто ребенка, а когда опустил на пол, она вспыхнула и подняла на него заблестевшие глаза.
– Никогда не думала, что получится так легко, – сказала она в ответ на его вопрос. – Ты ведь останешься со мной, Карл? Я не хочу, чтобы ты уезжал.
– Я останусь, насколько захотите, мисс Эйнсли, и Рут тоже. Для вас мы готовы на что угодно.
В тот вечер, когда хозяйка уже спала наверху, Рут, сидя с Карлом возле камина, рассказала, что мисс Эйнсли решила оставить ему дом и небольшой доход, а ей самой – все прекрасные вещи.
– Благослови Господь ее доброе сердце, – нежно сказал он. – Но мы предпочли бы остаться с ней, а не с ее вещами.
– Само собой, – поспешно согласилась Рут.
До середины сентября мисс Эйнсли сравнительно легко перемещалась между собственной спальней и гостиной. Молодые люди по очереди приносили ей лакомства, чтобы возбудить аппетит. Она немного съедала – явно лишь из уважения к ним – и горячо хвалила, особенно если готовила Рут.
Мисс Эйнсли мало читала, почти не разговаривала и много спала. Однажды она попросила Карла пододвинуть к ее креслу тяжелый сундук из сандалового дерева и подать ей висевший за картиной ключ.
– А сейчас ненадолго оставь меня одну, – проговорила она после с очаровательной улыбкой.
Карл поставил на стол колокольчик, до которого она легко могла дотянуться, и предложил звонить, если что-нибудь понадобится. Время шло, но из гостиной не доносилось ни звука. В конце концов он тихо поднялся наверх и обнаружил, что она заснула, сундук заперт, а ключа нигде не видно. Трудно сказать, открывала его хозяйка или нет, однако не возражала, когда Карл вновь подвинул сундук на место.
Иногда они читали вслух, и мисс Эйнсли терпеливо слушала, порой даже задавала вопросы, но чаще засыпала.
А однажды, оставшись наедине с Карлом, попросила:
– Я бы хотела послушать что-нибудь, написанное тобой.
– Да что вы, мисс Эйнсли! – изумленно воскликнул он. – Я ведь пишу газетные статьи. Вряд ли вам это будет интересно.
– Очень, – тихо ответила она. – Я хочу послушать.
И прозвучало в ее голосе что-то такое, отчего к глазам молодого человека подступили слезы.
Мисс Эйнсли нравилось, когда Рут расчесывала ей волосы, а еще она с наслаждением слушала рассказы Уинфилда о хранящихся в ее доме сокровищах.
– Карл, расскажи мне о ковре, который лежит на сундуке из сандалового дерева, – в двадцатый раз попросила она.
– Этому ковру сотни лет, – начал Уинфилд. – Его привезли из Персии, лежащей очень далеко за морем. Пастухи днями и ночами пасли овец, приберегая для ковра только самую лучшую шерсть. Они изготовили краски из незнакомых цветов и душистых трав, растущих на горных вершинах, куда отваживались забираться лишь отчаянные смельчаки. И поэтому сумах, пламенеющий на склонах холмов, кожура качающихся на ветру гранатов, лишайники, растущие на скалах возле Восточного моря, ягоды, сокровища морских глубин, виноградные листья и сок вызрели, как старое вино, и приготовились подарить ковру свои цвета. Спустя долгое время, когда они были готовы, мастер создал узор, написав по краям странные символы, заключающие в себе скрытый смысл, который доступен лишь пониманию мудрейших. Над этим ковром трудились мужчины, женщины и дети. Низкими голосами пели песни о любви, и мелодии вплетались в ковер. Бросали в ответ ласковые взгляды, заставляя нити напитываться нежностью и красотой. Хватались за него детскими пальчиками и заливались смехом, если приходилось их расцеплять. По ночам, когда на деревню опускался алый закат и в окнах зажигались огни, в него нитями вплетались незнакомые истории о любви и войне. А еще в нем смешались пение соловья, аромат роз из персидских садов, чарующий лунный свет, звон золотых и серебряных браслетов на смуглых женских лодыжках, запах сандалового дерева и эфирного масла из роз. Поэты читали ему свои стихи, мужчины преклоняли рядом с ним колени, чтобы помолиться, а поднимавшийся с моря легкий ветерок играл на нитях едва слышную мелодию. Если работник допускал ошибку, мастер отстранял его от дела. Часто неутомимые пальцы переставали ткать навсегда, и приходилось искать того, кто продолжит работу. Порой, движимые каким-то неведомым инстинктом, они перескакивали с одного участка на другой, не нарушая при этом основной схемы: с гор на долины и обратно, минуя полноводные реки и золотые пески пустыни, добираясь даже до бьющихся о берег глубоких синих вод. И в ковер вплетались новые мотивы: стук копыт арабских скакунов, несущих на спинах бедуинов в белых одеждах со сверкающими мечами; блеск и великолепие войны, победные песни, стремительные атаки кавалерии, вера умирающего воина и даже медленная поступь проигравших. Возможно, мастер умер, но рисунок сохранился, и усердные пальцы трудились над ним долгие годы, каждый день добавляя в него новое очарование и новые мечты. И вот однажды некая дама в вуали, тихо вздыхающая в паузах между песнями и удивлявшаяся необычайной красоте ковра, завязала на нем последний узелок.
– И… – мягко подсказала мисс Эйнсли.
– Тот, кто любил вас, подарил его вам.
– Да, тот, кто меня любил, – с улыбкой повторила она и попросила, дотронувшись до вазы из перегородчатой эмали: – А теперь расскажи о ней.
– Эта ваза приехала из Японии, – заговорил Карл. – Из мира необычных людей, похожих на тех, что рисуют на веерах. В их стране узкие улицы, по обеим сторонам которых стоят причудливые дома. Женщины носят на изящных ножках необычные туфельки и в своих ярких нарядах напоминают стаи бабочек. И они столь же прекрасны, как цветущие вишни. Мастер, что создал эту вазу, был беден и не имел парадных одежд, поэтому одевался в простую синюю тунику. Он любил дочь знатного человека; она тоже любила его, хотя ни один из них не осмеливался признаться в своих чувствах. Итак, он сидел возле дома и работал над вазой. Сперва создал модель из глины, пальцами придавая ей форму, пока не довел до совершенства; потом отлил серебряную вазу и с большой тщательностью с помощью плоской серебряной проволоки нанес на нее рисунок. Удовлетворенный результатом, залил его цветной эмалью, изобразив даже пятнышки на крыльях бабочек, отдавая дань тем, которых видел на полях, а остальную вазу покрыл темной эмалью, чтобы подчеркнуть яркие цвета. Бывало, что женщина, которую он любил, подходила к дому и несколько мгновений наблюдала за его работой, и тогда к серебру вазы добавлялся крошечный кусочек золота, а в рисунке появлялись цветы, похожие на те, которые она носила в волосах; однажды среди них возник еще один, совсем другой, который девушка незаметно уронила к его ногам. Мастер вложил в вазу всю свою любовь, надеясь, что, когда закончит, сможет получить должность при дворе. С безмерным терпением он выглаживал ее бока, и однажды днем, когда воздух наполнял аромат цветущей вишни, нанес последние штрихи. Ваза получилась столь прекрасной, что ему поручили изготовить несколько более крупных для тронного зала, а после, переполненный радостью, он попросил руки дочери аристократа. О браке договаривался другой человек, и ей пришлось согласиться, хотя в ее сердце жил мастер в синей тунике, чьего имени она не знала. Но, поняв, что ее супругом станет мужчина, которого она столь долго любила, девушка расплакалась от счастья. Что до вазы, она таинственным образом исчезла, и мастер предложил тому, кто ее вернет, крупное вознаграждение. Однако постепенно надежда отыскать ее растаяла, как дым, и мастер пообещал жене сделать еще одну, точно такую же, с цветами, бабочками и даже с крошечными вкраплениями золота, отмечающими дни ее прихода. Он принялся за работу и под наблюдением супруги вложил в новую вазу еще больше любви, чем в первую.
– И… – проговорила мисс Эйнсли.
– Тот, кто вас любил, подарил ее вам.
– Да, – с улыбкой повторила она. – Тот, кто меня любил.
Уинфилд сочинил историю для каждого предмета в комнате, придумал, как создавались ковры и ткались гобелены. Вообразил императрицу, которой некогда принадлежал стул из тикового дерева, и маркизу с мушками на лице и напудренными волосами, писавшую за инкрустированным столиком любовные письма.
Карл рассказывал истории о русалках, которые выносили на берег морские раковины, чтобы тот, кто так сильно ее любил, смог их ей привезти, и от его слов в ушах словно бы звучал тихий шум моря, а перед глазами вставали картины тропических островов, где в голубом небе вечно светит солнце.
Императрица и маркиза превратились для хозяйки дома в реальных людей, а с вазы ей словно бы улыбались японские влюбленные. Порой, держа на коленях ковер, она рассказывала им, как его соткали, и повторяла историю любви прекрасной женщины, работавшей над гобеленом. Часто в сумерках мисс Эйнсли тихо напевала себе под нос обрывки забытых мелодий, а однажды даже колыбельную. Рут и Карл сидели рядом, подмечая малейшие перемены, но она никогда не поверяла им секреты своего сердца.
Рут поселилась в северной комнате на другой стороне коридора, где стояли два комода. Один оказался пустым, и она сложила в него свои вещи, другой был заперт. Но однажды, когда ей понадобились вещи для мисс Эйнсли, Рут нашла висевший позади комода ключ.
Как она и ожидала, в комоде лежали ночные сорочки из тончайшего льна и батиста, весьма изысканные, с отделкой из настоящих кружев: брюссельского, валансьенского, мехельнского, алансонского и ирландского. На некоторых из них имелись складки, аккуратно выполненные вручную, но по большей части лишь кружева, иногда с какими-нибудь вставками в тон. Отверстия для пуговиц являли собой мастерскую работу, а сами пуговицы были из перламутра. Здесь нашлось и несколько сорочек, отделанных по современной моде белой лентой, однако фасоны большинства из них так и остались старомодными. Всего в комоде нашлось двенадцать ночных одеяний.
Когда Рут благоговейно приподняла одежду, под пальцами тихо зашелестели засушенные веточки лаванды, источавшие долго хранимую сладость ушедшего лета. Прежняя белизна сорочек уже сменилась оттенком слоновой кости, который становился все темнее с каждым днем. Одиннадцать ночных рубашек оказались почти одинаковыми, с высоким воротом и длинными рукавами, отделанными складками и кружевами, но одна выглядела более изысканной. Рукава короче, судя по всему, чуть выше локтя, а вырез столь глубокий, что оставлял открытыми плечи на манер бального наряда. Верх украшен широкой полоской венецианского кружева, рукава – более узкими, с тем же узором, на груди приколот крошечный бант лавандового цвета, скрепленный с маленьким золотым сердечком.
Когда Рут вошла в спальню мисс Эйнсли, держа в руке одну из ночных рубашек, на щеках хозяйки дома появился слабый румянец.
– Ты… их нашла, – вздохнула она.
– Да, – согласилась Рут. – Я подумала, вы захотите что-нибудь из них надеть.
Мисс Эйнсли побледнела и лишь спустя некоторое время заговорила снова:
– А ты видела другую, с венецианским кружевом?
– Да, мисс Эйнсли. Очень красивая. Принести ее?
– Нет, не сейчас, но я хотела бы надеть ее… потом. Ну, вы понимаете.
Рут помрачнела и поджала губы.
– Не стоит расстраиваться, дорогая, – мягко сказала мисс Эйнсли. – Как ты думаешь, он сочтет неделикатным, если… у меня тогда будет открыта шея?
– Кто, мисс Эйнсли?
– Карл. Если я надену ее позже, обнажив плечи и шею, не сочтет ли он это неправильным?
– Нет! – воскликнула Рут. – Конечно нет. О, мисс Эйнсли, вы разбиваете мне сердце!
– Рут, дорогая, не плачь. Я больше не заговорю об этом, обещаю, но мне так много хочется узнать!
Рут поцеловала ее и вышла, не в силах больше выносить напряжение. Она вынесла кресло в коридор, чтобы находиться рядом на случай необходимости. Мисс Эйнсли вздохнула и начала напевать колыбельную.