Рут с легкостью привыкла к спокойной жизни в доме мисс Эйнсли и постепенно потеряла всякое желание возвращаться в город.

– Вы меня балуете, – однажды заметила она. – Я не хочу обратно в город, не хочу работать. Желаю только одного: сидеть и смотреть на вас. Я и не знала, что такая ленивая.

– Ты не ленива, дорогая, – возразила мисс Эйнсли. – Просто устала и сама не подозревала, насколько сильно.

Уинфилд практически поселился у нее. По утрам он сидел в саду и читал газету, пока Рут помогала с домашними делами. Она захотела научиться готовить, и ему пришлось перепробовать кучу незнакомых блюд, доблестно заявляя, что получилось вкусно.

– Никогда не сомневайся в его любви, – объясняла мисс Эйнсли, – всего лишь потому, что то печенье – как ты сама понимаешь – получилось не слишком удачным.

Ученица повара искренне рассмеялась в ответ на столь мягкую критику.

– Оно было ужасно, – призналась она, – но я намерена продолжать попытки, пока не научусь.

Верхний этаж дома состоял из четырех комнат, окна которых выходили на все стороны света. Одну из передних, северо-восточную, занимала сама мисс Эйнсли, юго-восточная же служила гостиной.

– Здесь я храню свои самые красивые вещи, – объясняла она Рут, – поскольку не хочу, чтобы люди считали меня сумасшедшей.

В первый раз войдя в комнату, Рут почти забыла, как дышать. На стенах висели прекрасные гобелены, пол устилали бесценные ковры. Мебель из красного дерева, вроде той, что стояла внизу, была отполирована до блеска; кое-где попадались столы и стулья, явно изготовленные за границей. Здесь имелся шкаф, заполненный изысканным фарфором, столик с инкрустацией и стул из тикового дерева, украшенный перламутром. В углу комнаты стоял большой сундук из сандалового дерева, отделанный жемчугом и частично прикрытый чудесным старинным ковром.

Казалось, мир отдал часть своего великолепия, чтобы украсить гостиную мисс Эйнсли, в которой собрались керамические изделия из Мексики, Китая и Японии, диковинные вещи из Египта и с берегов Нила, а также все восточное великолепие Индии и Персии. Рут благоразумно воздержалась от вопросов, но однажды хозяйка нерешительно призналась, повторяя уже сказанные некогда слова:

– Это подарок… друга.

После долгих уговоров со стороны Рут мисс Эйнсли все же позволила Уинфилду подняться в гостиную.

– Он посчитает меня глупой, дорогая, – покраснев, заявила она.

Но нет, напротив, Карл восхищался так же, как и Рут, и, оценив сокровища хозяйки дома, завоевал ее благодарность.

День ото дня между ними росло странное притяжение. Мисс Эйнсли любила Рут, а Карла и вовсе безоговорочно приняла в свое сердце. Рут бездумно отмечала про себя, что ее старшая подруга никогда не называла его мистером Уинфилдом. Сначала он был для нее просто «твоим другом», а потом, после просьбы ее возлюбленного, мисс Эйнсли с очаровательной застенчивостью уступила и стала звать его Карлом.

Он тоже привык к спокойной жизни и потерял желание возвращаться в город. С вершины холма влюбленные теперь наблюдали пожелтевшие поля и слышали доносившуюся из окружающей долины тихую мелодию жатвы. Карл и Рут часто гуляли вдвоем, а мисс Эйнсли, не желая к ним присоединяться, спокойно оставалась дома, как делала уже много лет.

Каждый вечер, когда из города прибывал последний поезд, она зажигала в окне свечу, всегда вставляя ее в причудливо украшенный подсвечник из цельного серебра. Если Уинфилд в то время еще находился у нее, мисс Эйнсли отправляла их с Рут в другую комнату, а в половине одиннадцатого убирала подсвечник и с тихим вздохом задувала огонек.

Рут ломала голову над этой загадкой, но ничего не говорила даже Уинфилду. Вскоре зерно собрали, солому увязали в снопы, а листья кленов начали менять цвет – одни покрывались нежным румянцем, другие казались обсыпанными золотом, на третьих будто открылись кроваво-красные раны.

Однажды утром, когда мисс Эйнсли спустилась вниз, Рут поразилась произошедшей в ней перемене. Быстрая легкая походка сменилась медленной тяжелой поступью, прямые широкие плечи несколько поникли, а лицо, несмотря на прежнюю красоту и ямочки на щеках, неуловимо изменилось. В глубине ее фиалковых глаз затаилась невыразимая печаль, румянец исчез. Теперь ее лицо походило на застывший мрамор, отражая тот покой, что свойственен мертвецам. Она словно бы постарела за одну ночь.

Весь день мисс Эйнсли почти ничего не говорила и отказывалась есть; просто неподвижно сидела, глядя в восточное окно.

– Нет, – мягко успокоила она Рут, – ничего не случилось, дорогая. Я просто устала.

После прихода Уинфилда Рут постаралась незаметно увести его подальше от мисс Эйнсли.

– Пойдем прогуляемся, – как можно непринужденнее предложила она, хотя сердце болезненно сжималось, а в горле стоял ком.

Они поднялись на холм и свернули на боковую тропку, ведущую в лес, прошли среди деревьев к тому самому бревну, лежащему поперек дороги. Встревоженная Рут некоторое время просто сидела молча, а после осознала, что Карл сегодня тоже сам не свой.

В сердце появилось странное предчувствие, и она тщетно попыталась проглотить застрявший в горле комок. Пару раз Рут осторожно пробовала начать разговор, но он словно ее не слышал.

– Карл! – с болью воскликнула она. – Карл! Что случилось?

– Ничего, любимая, – произнес он нежно, но не слишком уверенно и тряхнул головой, прогоняя наваждение. – Я просто слабый глупец, вот и все.

– Карл, дорогой! – воскликнула она, а затем не выдержала и горько разрыдалась.

Взволнованный слезами, он попытался ее успокоить:

– Рут, милая моя девочка, не плачь. Мы вместе, любовь моя, а все остальное уже не важно.

Немного погодя она сумела взять себя в руки.

– Пойдем на солнце, – предложил Карл. – Здесь все словно в призрачном мире. Ты кажешься ненастоящей, Рут. – Она подняла на него затуманенный взгляд. – Не плачь больше, дорогая, – взмолился он. – Я тебе все объясню.

Они устроились на залитом ярким солнцем склоне холма, откуда отлично просматривался дом мисс Эйнсли. Рут, охваченная страхом и отчаянием, ждала, казалось, целую вечность, прежде чем он заговорил.

– Прошлой ночью мне приснился отец, – наконец признался Карл. – Ты ведь знаешь, он умер, когда мне едва исполнилось двенадцать, а ночью я увидел его совсем иным, более старым, лет шестидесяти, как будто отец прожил на свете все эти годы. Его волосы и борода спутались, в глазах застыло такое жуткое выражение, что меня до сих пор бросает в дрожь. Одет он был как во время похорон; вроде мертвец и в то же время живой. Отец страдал и пытался мне что-то сказать, объяснить. Мы находились здесь, на холме, и в свете луны я видел дом мисс Эйнсли, слышал, как неподалеку шумит прибой. Отец снова и снова повторял одни и те же слова: «Эбби… Мэри… Мэри… Эбби… она… Мэри», а один раз сказал: «Мама». Мою маму звали Эбби. Ужасный сон, – продолжил он. – Не могу его понять. Я что-то должен сделать, но не знаю, что именно. Мертвые отдали приказ, и мне надлежит искупить какую-то вину. Проснувшись утром, я сперва решил, что это просто сон, но нет, он реален. Такое чувство, что только в нем я находился в настоящем мире, а все, что здесь… наша любовь, счастье и ты – лишь приснились. Это невыносимо, Рут!

Карл вздрогнул, и она попыталась его успокоить, хотя самой себе казалась застывшей мраморной статуей, с трудом способной шевелить губами.

– Не терзайся, милый, ты просто видел сон. Порой они бывают настолько яркими, что преследуют не один день и, как ты и сказал, кажутся реальнее, чем окружающий мир. Я понимаю твои чувства. Все это неприятно, но ничего не поделать. Отсюда ощущение беспомощности. События дня мы по большей части способны контролировать, однако ночью, когда тело спит, разум вытаскивает на свет давно забытые воспоминания, лихорадочные фантазии, которые кажутся настоящими, а потому влекут за собой множество неприятностей, придают большую значимость самым обыденным вещам и переворачивают жизнь с ног на голову. И что хуже всего, остаются в памяти.

– Я кое-чего не понимаю, Рут, как ни стараюсь, – признался Карл. – Конечно, разумно предположить, что это лишь сон, который можно объяснить естественными причинами, однако мне нечасто снятся сны.

– А мне каждую ночь. Иногда что-то дурацкое, порой же настолько яркое и реальное, что потом я не могу забыть эти сны несколько недель. Но мы же не настолько глупые, чтобы в них верить?

– Надеюсь, нет, – с сомнением ответил Карл.

– Давай немного прогуляемся и забудем об этом.

Потом Рут рассказала о переменах, произошедших с мисс Эйнсли, которая осталась бесцельно сидеть у окна.

– Лучше мне не уходить надолго, – заключила она. – Вдруг ей что-то понадобится.

– Не стану вести себя как эгоист, Рут, поэтому давай возвращаться. Жаль, что мисс Эйнсли приболела.

– Она заявила, что «просто устала», но по ее виду так не скажешь. Похоже, ее тяготит чье-либо общество, но, если хочешь, посиди днем в саду, пока я буду порхать туда-сюда, как прилежная бабочка. Только что прислали несколько новых книг; я оставлю их для тебя в беседке.

– Хорошо, любимая, но если я могу чем-то помочь, только скажи.

Когда они приблизились к дому, из калитки торопливо вышел невысокий проворный мужчина и направился в сторону деревни.

– Кто это? – поинтересовался Уинфилд.

– Понятия не имею. Наверное, что-то принес. Надеюсь, ей лучше.

Мисс Эйнсли уже больше походила на себя; она, как обычно, передвигалась по дому, вытирая пыль и наводя порядок в комнатах. На обед пожарила курицу для Рут, но сама лишь выпила чашку чая.

– Нет, дорогая, – ответила она на вопрос встревоженной Рут, – со мной все хорошо. Не волнуйся.

– У вас что-нибудь болит, мисс Эйнсли?

– Нет, конечно, глупышка. – Она попыталась выдавить улыбку, но побелевшие губы предательски задрожали.

После обеда мисс Эйнсли пожаловалась на холод. Рут разожгла огонь в камине и подтащила к нему любимое кресло хозяйки. Закутав плечи шалью, мисс Эйнсли откинулась на спинку.

– Теперь мне удобно, дорогая, – сонно проговорила она. – Наверное, я засну.

Рут сидела рядом, делая вид, что читает, но на самом деле внимательно наблюдала за своей подругой, которая вскоре задышала ровно и глубоко – значит, в самом деле уснула. Тогда она вышла в сад, где в беседке уже сидел Уинфилд.

– Как наш пациент? – спросила Рут, легко целуя его в лоб.

– Все хорошо, милая, – ответил он, усаживая ее рядом с собой. – Сгораю со стыда за то, что вел себя так глупо.

Время от времени Рут наведывалась в дом, но мисс Эйнсли по-прежнему крепко спала. Она проснулась лишь после шести и с удивлением потерла глаза:

– Я долго проспала, Рут?

– Весь день, мисс Эйнсли. Вам уже лучше?

– Кажется, да. Ночью я плохо спала, однако уже много лет не дремала днем.

Рут пригласила Карла на ужин и заставила обоих сидеть спокойно, пока сама готовила нечто простое. По словам Уинфилда, получилось «удивительно вкусно». Он вновь стал самим собой, однако мисс Эйнсли, хотя и пыталась вести себя как прежде, сильно изменилась.

Карл помог Рут вымыть посуду, заявив, что пора бы ему к этому привыкать, а после рано ушел домой, поскольку начал клевать носом.

– Со мной все хорошо, – заверил он Рут, поцеловав ее на прощанье. – А ты – самая милая девушка на свете. Спокойной ночи, любимая.

Землю затянул промозглый туман, и Рут подкинула в камин сосновые ветки. Свет они не зажигали. Мисс Эйнсли подперла голову рукой; Рут краем глаза за ней наблюдала. Время от времени они заговаривали, но не обсуждали ничего серьезного, обмениваясь просто банальными фразами.

Когда прибыл последний поезд, мисс Эйнсли посмотрела на серебряный подсвечник, стоящий на каминной полке, и вздохнула.

– Зажечь свет в окне? – предложила Рут.

Мисс Эйнсли долго молчала, но потом печально ответила:

– Нет, дорогая. С этим навсегда покончено.

Она попыталась скрыть страдания, и у Рут мучительно заныло сердце. Вскоре шум поезда затих вдали, огонь в камине начал угасать.

– Рут, – тихо произнесла она, – я ухожу.

– Уходите, мисс Эйнсли? Куда?

– Не знаю, дорогая… куда отправляются все… «в неизведанную страну, из которой доселе не вернулся ни один путешественник». У одних путь долог, у других короток, но в конце концов мы все отправляемся туда – в одиночку.

У Рут бешено забилось сердце, потом внезапно замерло.

– Не надо! – резко крикнула она.

– Я не боюсь, дорогая, и даже несмотря на то, что вы с ним сделали меня очень счастливой, готова уйти, – вздохнула мисс Эйнсли, а потом, немного помолчав, продолжила уже другим тоном: – Сегодня приходил юрист, чтобы составить завещание. У меня есть немного – лишь этот домик, небольшой доход, выплачиваемый раз в полгода, и мои… мои вещи. Все вещи я оставляю тебе, а дом и доход… для него.

Рут тихо заплакала. Мисс Эйнсли подошла к ней и ласково коснулась рукой ее склоненной головы.

– Не плачь, дорогая, – взмолилась она. – Не нужно страдать. Я не боюсь. Я просто засну, а проснусь уже на рассвете бессмертия. Хочу, чтобы вы с ним взяли мои вещи, потому что я люблю вас, всегда любила и буду любить… даже когда все закончится.

Рут подавила рыдания. Мисс Эйнсли придвинула кресло ближе и сжала в ладонях холодную руку девушки. Это сильное и в то же время нежное прикосновение всегда приносило успокоение измученной душе Рут, помогло и сейчас.

– Он уехал, – заговорила мисс Эйнсли после долгого молчания, словно продолжая некий начатый ранее разговор. – И тогда я испугалась. Он безопасно совершил много путешествий, каждое из которых оказывалось удачнее предыдущего, и всегда привозил мне красивые вещи, но в тот раз я чувствовала, что ему не стоило уезжать. После его возвращения мы собирались пожениться.

Свет от камина заиграл на кольце с аметистом, которое мисс Эйнсли покрутила на пальце.

– Он сказал, что на этот раз никак не сможет написать, но, если что-нибудь случится, я узнаю. И мне осталось только ждать – как ждали многие женщины с Сотворения мира. О, Рут, ты знаешь, что значит ждать? Мое ожидание длилось тридцать три бесконечных года. Каждый день я убеждала себя, что он вернется завтра, а с прибытием последнего поезда зажигала свечу в окне, чтобы ее свет привел его прямо ко мне. Ежедневно готовила дом к появлению дорогого мне человека и никуда не уходила даже на час, поскольку сама мысль о том, что он приедет и не встретит здесь радушного приема, казалась невыносимой. Я постоянно носила одежду его любимого цвета, а во время визитов гостей всегда боялась, что он может с ними столкнуться. Лишь вы с Карлом стали исключением. Я обрадовалась, когда ты поселилась в этом доме, поскольку в последнее время мне стало казаться, что пусть лучше он застанет меня в твоем обществе, чем одну. Но я, несомненно, люблю тебя, дорогая, – быстро добавила она. – Я… попросила твою тетю зажигать свет в окне, но никогда не объясняла ей зачем. Хотя, думаю, она сама все знала. Дорогая, при следующей встрече передай ей мою благодарность и скажи, что в лампе больше нет необходимости. Я просто думала, вдруг он попадет в шторм или собьется с пути и проплывет мимо…

Она вновь надолго замолчала, а после с усилием продолжила:

– Я была счастлива, поскольку так хотел он, пусть порой мне это давалось непросто. По мере возможности я воплощала свою мечту в реальность, часами размышляла о том, что скажем друг другу, когда долгие годы ожидания закончатся и мы снова будем вместе. Я одевалась лишь для него и любила его… возможно, ты понимаешь…

– Понимаю, мисс Эйнсли, – мягко подтвердила Рут, сердце которой таяло от любви.

– Он любил меня, Рут, – медленно выговорила она, – так, как прежде не любил ни один мужчина. Во всей созданной Господом великой вселенной никогда не было столь прекрасной любви, даже на Небесах, – хотя сперва нам предстоит познать человеческую любовь и лишь потом Божью. Целыми днями я мечтала, что мы будем жить вместе в маленьком доме, а по ночам иногда представляла, как мою грудь обхватывают губы ребенка. Я всегда ясно видела его, но никогда – личико нашего ребенка. Мне этого не хватало. На мою долю выпало больше счастья, чем испытывают большинство женщин, но у меня его отобрали.

Мисс Эйнсли откинулась на спинку кресла и закрыла глаза. Слез не было, хотя побелевшие губы дрожали. Наконец она села прямо и пристально посмотрела на Рут.

– Ничего не бойтесь, – странным тоном произнесла она, – ни бедности, ни болезней, ни смерти, ни любых страданий, которые Господь позволит вам пережить вместе. Любовь не приемлет страха, над ней властны только годы. О, эти горькие, жестокие, бесконечные годы!

У мисс Эйнсли перехватило дыхание, и последние слова прозвучали похожими на всхлип, но она мужественно сдержалась.

– Я была счастлива, – продолжила она с печальным торжеством. – Потому что так обещала ему и сдержала слово. Иногда приходилось тяжело, но меня поддерживала мечта. Однако в последний год я все чаще стала бояться, что… случилось что-то плохое. Как-никак прошло тридцать три года, а ты знаешь, дорогая, – добавила она со странной чопорностью, – что я светская женщина.

«Живущая в обществе, но не принадлежащая к нему», – мысленно возразила Рут, не решившись произнести эти слова вслух.

– И все же не стоило в нем сомневаться – и я верила ему, особенно когда вспоминала последний час, который мы провели вместе на холме в лучах лунного света. Он сказал, что, возможно, жизнь и разлучит нас, но смерть никогда, и пообещал известить меня о собственной кончине, чтобы через некоторое время мы снова смогли быть вместе.

Угасающие угли бросали отсветы на ее лицо, которое казалось почти восковым, преобразившимся в свете другого мира.

– Прошлой ночью мой любимый пришел ко мне во сне. Он умер, причем уже очень давно. Он пытался что-то мне объяснить – наверное, почему не появился раньше. Он выглядел старым… постаревшим, Рут, а я всегда представляла его по-прежнему молодым. Он раз за разом повторял мое имя: «Мэри… Эбби… Мэри… Эбби», лишь раз произнес: «Мама». Меня крестили как Мэри Эбигейл, но второе имя мне никогда не нравилось, и я им не пользовалась, хотя он иногда дразнил меня, называя «Эбби». А слово «мама»… так он давал понять, что, где бы ни был, тоже мечтал о нашем ребенке.

Рут похолодела всем телом, чувства притупились. В ушах вновь и вновь звучали слова, сказанные утром Уинфилдом. Похоже, вокруг творилось нечто, о чем сама Рут не имела ни малейшего представления. Казалось, она стояла совсем одна в бесконечном пространстве, тогда как мимо нее проносились планеты, сходя со своих орбит, поскольку все законы природы внезапно перестали действовать.

Мисс Эйнсли ощутила, как ее подруга вдруг задрожала от страха.

– Не бойся, дорогая, – повторила она, – все хорошо. Я сдержала свое обещание, он сдержал свое. Он страдает, ему очень одиноко без меня, но скоро мы будем вместе.

Огонь в камине погас, и комната погрузилась в темноту, нарушаемую лишь последними неверными отблесками. Рут не могла вымолвить ни слова, мисс Эйнсли тихо сидела в кресле.

– Пойдем наверх, – наконец проговорила она, протягивая руку. – Я не даю тебе спать, дорогая, а ты, наверное, очень устала.

В доме теперь ощущалось чье-то призрачное присутствие – неосязаемое, но значимое, несущее как добро, так и зло.

Рут распустила тяжелые седые волосы мисс Эйнсли, зачесала их назад и связала на затылке лентой, совсем по-девчачьи, как всегда делала сама хозяйка дома. Ее ночная рубашка из тончайшего льна, отделанная тяжелыми валансьенскими кружевами, открывала изысканно белую кожу и мягко обрисовывала женственное, с изящными изгибами тело, будто вылепленное из глины скульптором, любящим свое творение.

От складок одеяния мисс Эйнсли сладко пахло лавандой. Она застыла в свете свечей с улыбкой на лице, от которого все еще исходило неземное сияние.

– Спокойной ночи, дорогая. Ты ведь поцелуешь меня?

На мгновение Рут уткнулась лицом в кружева мисс Эйнсли, потом чмокнула ее в щеку и, по-прежнему дрожа, поспешила уйти, пытаясь сглотнуть комок в горле и сдержать слезы.

Дверь в спальню мисс Эйнсли осталась открытой, и оттуда доносилось лишь глубокое дыхание хозяйки дома, однако сама Рут почти до рассвета не могла сомкнуть глаз.