Мисс Эйнсли слабела с каждым днем и все сильнее цеплялась за Карла, не находя себе покоя, если он исчезал с ее глаз. По вечерам, когда она укладывалась в кровать, молодой человек садился рядом с ней и держал за руку, пока она не погружалась в сон. Если ей случалось проснуться среди ночи, мисс Эйнсли тут же звала Рут и спрашивала, где он.

– Придет утром, мисс Эйнсли, – всегда объясняла Рут. – Вы же знаете, сейчас ночь.

– Правда? – сонным голосом бормотала она. – Тогда нужно еще поспать, дорогая, чтобы к его приходу быть свежей и отдохнувшей.

По сравнению с остальным домом спальня хозяйки отличалась почти пуританской простотой. Здесь стояли кровать и комод из красного дерева, довольно скромные, но натертые до блеска, а еще кресло-качалка с подушкой, сделанной из старого синего гобелена. Кровать застилалась простым белым покрывалом, еще одно лежало на комоде, однако на выкрашенных белой краской стенах не висело ни картин, ни драпировок. У восточного окна примостилась длинная узкая скамейка для ног, на подоконнике нашли себе место молитвенник и сборник гимнов. Именно здесь эта женщина, прожившая на свете уже больше полувека, преклоняла колени, чтобы помолиться, глядя в сторону моря.

Однажды утром, когда Рут вошла в спальню, мисс Эйнсли сказала:

– Наверное, сегодня утром я не встану, дорогая. Я очень устала. Если придет Карл, скажи, что я хочу его видеть.

Она не принимала никого, кроме Рут и Карла, отчего миссис Болл, которой не разрешили подниматься наверх, очень обиделась на свою подругу.

– Не будьте так суровы к ней, тетя Джейн, – взмолилась Рут. – Вы ведь знаете, люди, когда болеют, часто ведут себя странно. Она передала вам привет и просила сказать, что благодарна за помощь, но больше нет необходимости зажигать в окне лампу.

Миссис Болл изучала племянницу долгим пристальным взглядом, наконец спросила:

– Ты говоришь правду?

– Конечно, тетя.

– Значит, Мэри Эйнсли все же обрела здравый смысл. В той лампе никогда не было нужды. Ну да ладно, пусть немного придет в себя. Потом, надеюсь, она захочет повидаться с друзьями. – И миссис Болл удалилась с явным облегчением на лице.

Мисс Эйнсли казалась вполне довольной жизнью и с каждым днем дарила все больше нежности Рут и Карлу. Он не выказывал ни капли нетерпения, напротив, с радостью проводил с ней время: читал вслух или держал за руку и рассказывал о ковре, маркизе и японских влюбленных, а в конце каждой истории она всегда повторяла с затаенной нежностью: «И тот, кто меня любил, подарил его мне».

– Да, мисс Эйнсли, тот, кто вас любил. Вас все любят, вы ведь знаете.

– А ты любишь? – однажды вдруг с какой-то робостью спросила она.

– Конечно, мисс Эйнсли. Я люблю вас всем сердцем.

Она счастливо улыбнулась, и на ее глаза навернулись слезы.

– Рут, – тихо выдохнула она, – он говорит, что меня любит!

– Конечно, любит, – кивнула Рут. – На этом свете нет такого человека, который не полюбил бы вас.

Мисс Эйнсли протянула левую руку, чтобы коснуться Рут, и кольцо с аметистом соскользнуло со ставшего очень тонким пальца. Казалось, она даже не заметила, когда Рут снова его надела, и вскоре после этого погрузилась в сон.

В тот вечер Уинфилд засиделся допоздна.

– Не хочу оставлять тебя, любимая, – пояснил он Рут. – А если что-то случится?

– Я не боюсь… Лучше иди домой.

– Если я понадоблюсь, милая, зажги свет в своем окне.

– Да, непременно.

– Я увижу его из своей комнаты и сразу приду.

Карл пробудился от беспокойного сна с ощущением, что он нужен Рут, и ничуть не удивился, заметив, как тьму пронзает свет ее свечи. Поспешно одевшись, Уинфилд зажег спичку и взглянул на часы. Три утра.

Рут ждала его возле входной двери.

– Она… она…

– Нет. Все по-прежнему, просто хочет тебя видеть. Повторяла твое имя с тех пор, как ты ушел.

Пока они поднимались по лестнице, до них долетел полный мольбы тихий голос мисс Эйнсли:

– Карл, Карл, дорогой! Где ты? Ты мне нужен!

– Я здесь, мисс Эйнсли. – Он сел на кровать рядом с ней и сжал ее горячие руки в своих ладонях. – Что для вас сделать?

– Расскажи мне о ковре.

И Карл вновь спокойно, без всякого намека на усталость принялся рассказывать старую историю, а когда закончил, мисс Эйнсли заговорила снова:

– Кажется, я не очень хорошо помню историю о японских влюбленных. Они поженились?

– Да, поженились и жили долго и счастливо, как бывает в сказках.

– Как чудесно, – с явным удовлетворением заметила она. – Думаешь, они не против, что их ваза попала ко мне?

– Конечно нет, ведь вам подарил ее тот, кто вас любил. Все вас любят, мисс Эйнсли.

– А маркиза нашла своего возлюбленного?

– Да, точнее, он ее нашел.

– И они хотели бы, чтобы этот инкрустированный столик остался у меня?

– Само собой. Разве его не подарил тот, кто любил вас?

– Да, – вздохнула она. – Тот, кто меня любил.

Закрыв глаза, она принялась тихо напевать какую-то старинную мелодию, в припеве которой повторялись слова: «Баю-бай». Карл держал ее за руку, пока песня не смолкла, а сама мисс Эйнсли не заснула, потом направился к Рут.

– Поспи немного, любимая. Знаю, ты устала.

– Рядом с тобой я никогда не устаю, – ответила Рут, опираясь на его руку. – К тому же я чувствую, что конец близок.

Мисс Эйнсли какое-то время спала, потом внезапно вздрогнула, будто от ужаса.

– Письма, – отчетливо проговорила она. – Принесите.

Карл подошел к ней и попытался успокоить, но безуспешно.

– Нет… письма, Рут… в сундуке.

– Ей нужны письма, которые лежат в сундуке из сандалового дерева, – пояснил Карл, и мисс Эйнсли кивнула.

– Да, – повторила она. – Письма.

Рут прошла в гостиную, освещенную тусклым светом, но сундук оказался заперт.

– Ты знаешь, где ключ, Карл? – спросила она, вернувшись на мгновение.

– Нет, любимая, не знаю.

Он спросил об этом мисс Эйнсли, но она лишь пробормотала:

– Письма…

– Давайте я пойду и помогу Рут их найти.

– Да, помоги… письма…

Вдвоем они взломали замок сундука. Все это время мисс Эйнсли тихо звала:

– Карл, Карл, дорогой! Где ты? Ты мне нужен!

– Лучше давай выложим все на пол, – предложил он, приступая к делу, а потом отодвинул пустой сундук обратно к стене.

– Придется все тщательно перетряхнуть, – вздохнула Рут, – иначе мы их не найдем.

Они обнаружили свадебное платье мисс Эйнсли из плотного белого атласа с отделкой из бесценных венецианских кружев, аккуратно завернутое в тонкую льняную простыню. Быстро проверив его, убрали обратно в сундук. Потом сложили и вернули на место кучу отрезов лавандовой тафты, каждого из которых хватило бы на полноценное платье. Из-под шелковой ткани выскользнули три нити с аметистами и две жемчужные; еще нашелся кусок блестящей белой тафты, приобретшей со временем оттенок слоновой кости.

Вслед за ними в сундук вернулись четыре шали из кантонского крепа – три лавандовые и одна цвета слоновой кости; несколько вееров тонкой работы; пояс из окисленного серебра, украшенный аметистами и жемчугом; большая инкрустированная коробка, в которой некогда был чай.

– Крупные предметы закончились, – заметил Карл. – Теперь давай искать.

И Рут принялась подбирать бесчисленные кружева: брюссельское, алансонское, Клюни, мехельнское, валансьенское, Дюшес, венецианское, за ними свадебную фату из венецианского кружева, судя по всему сшитую в дополнение к платью. Мисс Эйнсли и здесь не обошлась без лаванды, и с кружев на пол сыпались крошечные засушенные лепестки.

– Где же… где же… – бормотала Рут. – А, вот они.

Она протянула Карлу пачку пожелтевших писем, перевязанных лавандовой лентой.

– Я их отнесу, – вызвался он, поднимая маленький черный футляр и вытаскивая из него амбротипию. – О, Рут! Это же снимок моего отца…

– Карл, Карл, дорогой! Где ты? Ты нужен мне… очень нужен, – опять жалобно позвала мисс Эйнсли.

Он поспешил к ней, оставив фотографию Рут. Эта амбротипия хранилась в футляре, обтянутом изнутри пурпурным бархатом. Молодой человек на снимке, на вид лет двадцати пяти или тридцати, выглядел странно похожим на Уинфилда: те же глаза, лоб, посадка головы.

На миг под ногами Рут будто дрогнула земля, а после на нее внезапно нахлынуло понимание, и все обрело смысл: свет в чердачном окне, обведенное объявление в газете и извещения о смерти… Значит, Чарльз Уинфилд, который взял в жены Эбигейл Уэзерби, был возлюбленным мисс Эйнсли, а Карл – его сын.

«Он уехал», – вспомнились Рут слова мисс Эйнсли, рассказывавшей историю собственной жизни; она ни разу не упомянула имени своего любимого.

Получается, Чарльз уехал и в скором времени женился на Эбигейл Уэзерби. Но почему? Влюбился с первого взгляда? Или отчего-то решил, что его возлюбленная умерла? Потом родился Карл, а его мать отправилась на тот свет. Двенадцать лет спустя Чарльз с разбитым сердцем последовал за ней. Карл говорил, что его отец терпеть не мог фиолетовый цвет и не выносил запаха лаванды, а ведь мисс Эйнсли всегда предпочитала одежду этого оттенка, и ее дом насквозь пропах этим растением. Неужели Чарльз таким образом боролся с угрызениями совести?

Но что вообще произошло? Может, он забыл мисс Эйнсли или его внезапно ослепил и увлек за собой вихрь страсти? В любом случае память вернулась и болезненно ударила его с тысячекратной силой, так что он, оставшись с сыном на руках, не осмелился снова посмотреть ей в глаза.

Вероятно, тетя Джейн еще в то время узнала о его женитьбе, но не сказала ни слова. После прочитала в газете о смерти Эбигейл Уэзерби, однако вновь промолчала, наверное полагая, что он теперь вернется. Потом умер и сам Чарльз Уинфилд, а тетя Джейн по-прежнему хранила тайну. Возможно, она полагала, что мисс Эйнсли знает правду, – ровно до того дня, о котором упоминала Хепси: когда тетя вернулась домой «в странном настроении» и начала каждый вечер зажигать лампу в чердачном окне.

Было ли это благом? Рут на мгновение засомневалась, но после сердце затопила любовь к тете Джейн, которая, понимая, что правда станет для мисс Эйнсли смертельным ударом, скрыла случившееся и позволила подруге и дальше счастливо цепляться за свою мечту, а сама во исполнение обещания еженощно поддерживала в окне свет.

Как будто его слабый лучик мог проникнуть сквозь завесу, отделяющую нас от вечности, или рассеять серость, которая расходится в стороны, только чтобы открыть кому-то проход. Нет, вся любовь и вера мисс Эйнсли неспособны воскресить мертвых даже для того, чтобы их простить.

Рут вспомнила, с какой нежностью мисс Эйнсли относилась к Карлу, колыбельные, которые та тихо напевала про себя, и прикусила дрожащую губу.

«Нет, она не знает. И слава богу, никогда не узнает!»

Убрав оставшиеся вещи в сундук, Рут закрыла крышку и накинула сверху, как и прежде, любимый ковер мисс Эйнсли. Когда она вернулась в спальню, хозяйка дома уже опять спала, прижавшись щекой к письмам. Карл сидел рядом, держа ее за руку и размышляя над тайной, которую не мог объяснить. При виде этих двоих, сблизившихся странным образом, у Рут заныло сердце. Им выпало совсем немного времени быть вместе. Как можно за столь короткие мгновения возместить потерю целой жизни?

На востоке появились первые проблески света. Рут стояла у окна, наблюдая, как в сером небе над холмом, где еще тускло сияли две или три звезды, появляются более яркие краски. Ночник мигнул и погас. Рут вынесла его в коридор и вернулась к окну.

Облака, будто светясь изнутри, постепенно обретали пурпурные, малиновые и бирюзовые оттенки, отчего-то живо напоминая о том, как ткался ковер мисс Эйнсли. Сзади подошел Карл и обнял Рут за талию. Они вместе наблюдали, как рождается это чудо, старое, словно мир, и в то же время по сей день не утратившее новизны.

– Я не понимаю… – начал он.

– Тише, милый, – прошептала Рут. – Потом я все тебе объясню, но не хочу, чтобы она знала.

Небо медленно светлело, и потихоньку сама комната наполнялась более яркими красками.

– Красиво, правда? – выдохнула Рут, раздвинув занавески.

Звуки, донесшиеся из комнаты, заставили их резко обернуться. Мисс Эйнсли сидела в кровати, щеки ее раскраснелись, вокруг разлетелись письма. Лента соскользнула с волос, и тяжелые белые пряди рассыпались по плечам. Рут подошла ближе, чтобы снова их завязать, но мисс Эйнсли очень мягко, не говоря ни слова, ее отстранила.

С восхищением и любовью она смотрела на Карла, с задумчивым видом стоящего у окна. Отблески восходящего солнца скользили по ее лицу, глаза, тронутые утренней зарей, сияли, будто сапфиры. Проникший в комнату первый луч солнца коснулся ее волос, превратив седину в сверкающее серебро. Внезапно ее лицо будто озарилось внутренним светом.

Карл отошел от окна. Его странным образом тянуло к ней, и на лице мисс Эйнсли вспыхнула невыразимая радость. Охваченная жаждой несостоявшегося материнства, она с тоской воскликнула:

– Мой сын!

– Мама! – в ответ выдохнул он и бездумно бросился к ней, чувствуя, будто когда-то давно они уже принадлежали друг другу, но их непостижимым образом разлучили, а потом стало слишком поздно.

Карл заключил ее в объятия, прижал к себе и прерывисто прошептал несколько слов, которые услышали только она и Господь. Рут всхлипнула и отвернулась – наблюдать сейчас за ними казалось почти святотатством.

Преображенная странным светом, мисс Эйнсли подняла к нему лицо. Ее губы на мгновение дрогнули, а после похолодели под его губами. Она закрыла глаза и откинулась на подушки, но на мраморной белизне лица отразилось торжество, как будто в конце пути, за разделившим их туманом, ее мечта наконец стала явью.

И он, которому надо было бы родиться ее сыном, наклонился и, не замечая слез, падающих на бледное лицо, снова ее поцеловал.