«Он не забыл меня! Не забыл!» – пело сердце Рут в такт ее шагам, когда она возвращалась домой.

Приближающийся вечер залил золотом окрестности; с другой стороны холма доносился ласковый напев моря.

Дверь в дом оказалась открыта, но Хепси куда-то пропала. Рут поставила розы в графин с водой у себя в комнате и заперла дверь, будто пытаясь скрыть некую священную тайну, потом вновь вышла на улицу. Сердце певчей птичкой билось в груди; чувства обострились. Рут подошла к краю обрыва. Поверхность моря внизу поражала насыщенной полупрозрачной синевой, подобную которой осмеливался рисовать только Тадема [9].

– Я должна спуститься, – пробормотала Рут.

Дорога рыжевато-коричневой лентой вилась вниз по зеленому склону холма. Рут прошла по ней до развилки, потом свернула направо, в лес, где над головой, будто своды собора, изгибались огромные ветви. Маленькие лесные жители, облаченные в перья и меха, исчезали при ее приближении, лишь из-за стволов деревьев или переплетения ветвей на нее смотрели яркие глаза, да порой звонкие птичьи трели сменялись испуганным щебетанием.

– Не бойтесь, – проговорила она вслух.

Неужели это любовь, будто роса весенним утром, заставляла искриться глаза, наполняла воздух звуками восторженной песни и пробуждала в душе настоящую магию? Она вмещала в себя всю таинственность и свежесть зарождения мира; приливную волну там, где река встречается с морем, аромат цветка и мерцающий свет далекой звезды. Восход, за которым не следовал день, восторг тысячи рассветов; новое солнце в полуденном небе. Сейчас ее переполняла вся радость мира, и казалось, будто у сердца выросли крылья.

На воду опустился закат, и краски неба мягко заиграли на синей поверхности моря. У ее ног неспешно разбивались сапфировые волны, бросая на холм крупные жемчужины брызг. Рут внезапно повернулась, будто повинуясь инстинкту, и увидела Уинфилда.

– Спасибо за розы! – сияя, воскликнула она.

– Ты для меня лучшая в мире роза, – прошептал он, заключая ее в объятия. – Наконец-то я тебя нашел.

Уже почти стемнело, когда они, обнявшись, направились к дому, ощущая себя Адамом и Евой, бродящими по тенистым райским кущам до того, как в мир пришел грех.

– Ты думал, что все случится именно так? – застенчиво спросила она.

– Нет, милая. Я ожидал чего-то более чопорного и пристойного. Даже представить не мог, что ты позволишь себя поцеловать… Это слишком хорошо, чтобы быть правдой.

– Я должна была… тебе позволить, – краснея, объяснила она. – Но раньше никого не было. Я всегда думала… – Не закончив, Рут, охваченная девичьим стыдом, уткнулась лицом ему в плечо.

Дойдя до бревна, преграждающего тропу, они устроились на нем, тесно прижавшись друг к другу.

– Ты сказал, что мы поссоримся, если придем сюда, – прошептала Рут.

– Не поссоримся. Я хочу тебе кое-что сказать, милая, но до сих пор не мог подобрать слов.

– Что случилось? – встревоженно спросила она.

– Я люблю тебя, Рут, – признался Уинфилд, крепче прижимая ее к себе, – и это не пустые слова. Я отдаю тебе свою жизнь, делай с ней все, что пожелаешь. Она не существует отдельно от тебя, а принадлежит тебе в той же степени, как твои глаза или руки. Совсем недавно я этого не понимал, потому что был слеп. Подумать только, я ведь пришел повидаться с тобой еще в тот первый день, но не узнал в тебе свою возлюбленную и жену. Нет, только не отдаляйся от меня! Моя маленькая пташка, неужели ты боишься любви? Ведь это самое прекрасное, о чем только может мечтать человек. Во всем мире больше нет ничего подобного. Подними глаза, милая Рут, и скажи, что тоже меня любишь.

Она не шевельнулась. Карл взял ее за подбородок и повернул к себе, но Рут по-прежнему упорно смотрела в землю.

– Ответь, милая, – попросил он.

– Я… не могу, – заикаясь, пробормотала она.

– Почему, душа моя?

– Потому что… потому что… ты и так знаешь.

– Я хочу услышать это от тебя, любимая. Ты ведь скажешь?

– Возможно, когда-нибудь.

– Когда?

– Когда… стемнеет.

– Уже темно.

– Не совсем. Как ты узнал?

– Что именно, любовь моя?

– Что я… что мне не все равно.

– Я понял в тот день, когда ты заплакала. До того момента я и сам не сознавал своих чувств, но потом внезапно прозрел.

– Я боялась, что ты уехал на целую неделю.

– Я не смог без тебя, любимая. Поэтому вернулся.

– Ты повидал всех, кого хотел?

– Нет. Перед глазами все время стояло лишь твое заплаканное лицо. Завтра мне придется вновь уехать в город, чтобы сходить к окулисту.

– Вот как… – протянула она с глубоким разочарованием.

– В последний раз, милая. Потом мы больше не расстанемся.

– Никогда?

– Никогда в этой жизни… и после нее тоже.

Вскоре они поднялись с бревна, чтобы направиться домой.

– Наверняка ты считаешь меня глупой, – пробормотала Рут, вытирая глаза, – но я не хочу, чтобы ты уезжал.

– Я и сам не хочу уезжать, любимая, но, если ты продолжишь плакать, я просто сойду с ума. Не могу видеть, как ты расстроена.

– Больше не буду, – пообещала она, улыбаясь сквозь слезы, – но как же здорово, что теперь у меня есть красивый строгий воротничок и новый галстук, в которые можно поплакать.

– Они к твоим услугам, милая, но только для всего прочего. Полагаю, мы уже помолвлены?

– Не знаю, – тихо ответила Рут. – Ты не просил меня выйти за тебя замуж.

– А ты хочешь стать моей женой?

– Момент настал, верно?

Уинфилд наклонился и что-то прошептал ей на ухо.

– Я должна подумать, – с самым серьезным видом заявила Рут. – Это так внезапно.

– Моя милая девочка, – засмеялся Карл, – неужели ты меня никак не обнадежишь?

– Еще больше?

– Да, еще, – ответил он, намеренно сделав вид, что ее не понял. – К тому же стемнело.

Склон холма уже давно окутали благоухающие сумерки, в просветах между ветвями мерцали первые звезды. Мгновением спустя Рут, в свою очередь, тоже что-то шепнула ему на ухо. Всего пару слов, однако остроглазые малиновки, украдкой наблюдавшие за ними с ветвей клена, наверняка заметили, что оба остались в высшей степени довольны.