– Неделя! – сказала себе Рут на следующее утро. – Семь долгих дней. И ни письма, потому что писать ему нельзя, ни телеграммы, поскольку в радиусе десяти миль нет подходящего отделения. Остается только ждать.

Когда она спустилась к завтраку, Хепси, теребившая передник и беспокойно расхаживавшая по комнате, похоже, даже не услышала ее радостного приветствия.

– Мисс Торн, – наконец поинтересовалась она, – вы когда-нибудь получали любовные письма?

– Конечно, – рассмеялась Рут. – Как и любая девушка.

Хепси заметно повеселела и весьма серьезно спросила:

– А вы сможете прочесть написанное от руки, мисс Торн?

– Зависит от почерка.

– Вот-вот, мэм. Я тоже кое-что разбираю. Могу прочесть почерк мисс Хэтэуэй и некоторые из ее старых писем. Но сегодня утром я получила письмо и не могу понять в нем ни слова.

– Сегодня утром? Но ведь для почты еще слишком рано.

– Да, мэм. Оно торчало из-под кухонной двери.

Стараясь казаться беззаботной, Хепси подняла глаза к потолку и вздохнула, потом с силой вцепилась в ткань клетчатого синего платья, но тут же раскаялась в столь безрассудном поступке. Рут наблюдала за ней с затаенным весельем, однако удержалась от вопросов.

В конце концов Хепси отважилась на решительный шаг:

– Мисс Торн, может, попробуете разобрать письмо, которое я получила?

– Конечно. Дай взглянуть.

Хепси извлекла письмо из самого сокровенного уголка своего наряда и выжидающе замерла, уперев руки в бока.

– Да это же любовное письмо! – воскликнула Рут.

– Да, мэм. Когда прочтете его про себя, может, зачитаете вслух?

Письмо было написано на разлинованной почтовой бумаге, и его отправитель явно глубоко и тщательно обдумывал каждое слово.

Наверху стояло имя «Хепси», дальше, строчкой ниже, шли слова: «Уважаемой мисс», написанные заглавными буквами, с размашистым росчерком под ними.

Рут начала читать вслух:

«Хотя прошло совсем немного времени с того дня, как мой восхищенный взгляд впервые остановился на вашей прелестной фигуре…»

– Всего-то пять лет! – вставила Хепси.

«…я все же смею надеяться, что вы благосклонно воспримете мои слова и ответите взаимностью на чувства, которые пробудили в моей душе.

Этого краткого времени, дорогая мисс, каким бы незначительным оно ни казалось, было вполне достаточно, чтобы мое сердце воспылало к вам страстной любовью, которой прежде я никогда не испытывал к представительницам вашего пола. Ваш блистательный образ преследовал меня день за днем и ночь за ночью».

– Врет, – перебила Хепси. – Прекрасно ведь знает, что никогда я за ним не гонялась, даже в тот раз, в августе, год назад, когда он пригласил на пикник воскресной школы в Ридж рыжеволосую девчонку Смитов.

«Ваши темные локоны оплели мою душу своими шелковыми сетями, и каждую ночь я вижу во снах ваши прекрасные глаза, позаимствовавшие цвет у небесной лазури, и нежные белые ручки, никогда не огрубевающие от неподходящего тяжелого труда».

Рут ненадолго замолчала, силясь разобрать написанное. Хепси сияла, будто солнце.

– Продолжайте, мисс Торн, – нетерпеливо попросила она.

«Иными словами, дорогая мисс, я считаю вас самой очаровательной из всех женщин и, преисполнившись гордости за свою храбрость, осмеливаюсь просить вас, несравненное сокровище, даровать мне руку и сердце.

Вероятно, вам известно все о моих родителях, месте рождения и воспитании, но в случае каких-либо сомнений я с радостью предоставлю вам отзывы авторитетных лиц о моем характере и положении в обществе.

С нетерпением жду от вас, мадам, положительного ответа на мою просьбу. Не сомневайтесь, что, если вы окажете мне честь и примете мое предложение, я приложу все силы, чтобы стать вашим верным защитником и всегда оберегать вас от жестокого, безжалостного мира. Я также постараюсь подарить вам вечное счастье, столь же огромное, как то, что мгновенно наполнит мое сердце, как только я получу ваше робкое согласие.

За сим позвольте откланяться, дорогая мисс.

Ваш преданный возлюбленный и покорный слуга

ДЖОЗЕФ ПЕНДЛТОН, эсквайр».

– Боже мой! – воскликнула Хепси. – Что за прекрасное письмо!

– Чудесное, – согласилась мисс Торн, с трудом сохраняя невозмутимость.

– Прочитайте мне его снова.

Во второй раз это сочинение далось ей легче, поскольку Рут отчасти привыкла к куче знаков препинания и затемненным завиткам. Сперва она решила, что к этому словоизлиянию приложил руку Уинфилд, но, хорошенько поразмыслив, нашла истинного виновника – «Руководство по написанию писем».

– Мисс Торн, – нерешительно начала Хепси.

– Да?

– Я бы хотела, чтобы мой ответ был написан так же прекрасно, как и его письмо.

– Вполне естественно.

– Откуда, по-вашему, он взял всю эту прекрасную грамматику?

– Грамматика – редкий дар, Хепси.

– Это точно, мэм. Мисс Торн, а вы сумеете написать так же красиво?

– Могу попробовать, – скромно проговорила Рут.

Хепси тут же погрузилась в мучительные раздумья, потом призналась:

– Даже не знаю, что лучше ответить. Вчера вечером я… как бы это сказать… чуть подтолкнула Джо, но не хочу, чтобы он думал, будто я только его и жду.

– Само собой.

– Не лучше ли, как вы выражаетесь, подержать его в подвешенном состоянии?

– Отличная мысль, Хепси. Так он постоянно будет о тебе думать.

– Тогда нужно написать, что я хочу поразмыслить. Может, составите для меня письмо, а после я его перепишу. У меня есть два листа почтовой бумаги с удобными голубыми линиями, которые я берегла специально для писем, а у мисс Хэтэуэй найдутся чернила.

Рут села за стол и принялась сочинять ответ, способный посрамить «Руководство по написанию писем». Ее карандаш с быстротой молнии порхал по бумаге. Хепси стояла рядом, наблюдая за ней с нескрываемым изумлением.

– Послушай, понравится ли тебе, – наконец проговорила Рут.

МИСТЕРУ ДЖОЗЕФУ ПЕНДЛТОНУ

«Уважаемый сэр, хотя ваше недавнее послание стало для меня полной неожиданностью, откровенно признаюсь, что его содержание не доставило мне неприятных минут. Я давно отметила, пусть и с истинно женской деликатностью, что вы испытываете ко мне какие-то чувства, а посему не отвергала ваших ухаживаний.

И все же я считаю, что мы еще недостаточно хорошо знакомы, чтобы полагать разумным или желательным скорое вступление в брак, а поскольку столь внезапное предложение в какой-то мере лишило меня возможности дышать, молю вас дать мне время, чтобы обдумать этот вопрос. Пока же считайте меня просто самой близкой подругой.

В заключение могу добавить, что ваш характер и положение в обществе меня полностью удовлетворяют. Искренне благодарю вас, дорогой сэр, за оказанную мне честь.

– Боже мой! – с нескрываемой гордостью вскричала Хепси. – Какая прелесть! Даже лучше, чем у него!

– Ну, это вряд ли, – с подобающей скромностью возразила Рут. – Но я думаю, что подойдет.

– Да, мэм, конечно. Ваш почерк совсем не такой, как у Джо, – продолжила горничная, внимательно изучая написанное, – а очень красивый. – И тут ее осенила блестящая идея. – Мисс Торн, если вы напишете все это карандашом на почтовой бумаге, я смогу обвести слова чернилами, а потом, когда они высохнут, стереть карандаш. И тогда это будет мой почерк, пусть и похожий на ваш.

– Хорошо, Хепси.

Ей пришлось помучиться, чтобы писать слова строго на строчках, но в конечном итоге получилось вполне достойно.

– Дальше я сама, – проговорила Хепси, заворачивая драгоценное послание в газету. – Напишу сегодня днем, когда закончу с делами. Вот Джо удивится, правда?

Поздно вечером Хепси, измученная непривычным занятием, подошла к Рут и с гордостью продемонстрировала ей трудночитаемое послание. Да, похоже, Джо, если он только не обладает сверхчеловеческими качествами, и впрямь «удивится».

На следующий день после обеда Рут отправилась к мисс Эйнсли.

– Вы совсем забросили меня, дорогая, – проговорила милая женщина, открывая дверь.

– Я не специально, – ответила мисс Торн, терзаясь угрызениями совести, ведь эта калитка в старомодном саду уже давно не поворачивалась на петлях, чтобы впустить ее внутрь.

На Рут снизошло тихое счастье, прогнав все прежние переживания. А вот мисс Эйнсли неуловимо изменилась.

– Я чувствую, как будто что-то грядет, – поделилась она.

– Что-то приятное?

– Я… не знаю. – На милом лице читалась тревога, вокруг рта залегли тонкие морщинки, которые Рут не замечала прежде.

– Вы нервничаете, мисс Эйнсли. Теперь моя очередь вас отругать.

– Я никогда вас не ругала, дорогая.

– Конечно нет. Вы слишком милая и неспособны ругаться. Вы несчастны, мисс Эйнсли?

– Я? Вовсе нет! С чего мне быть несчастной? – Она подняла взгляд на гостью.

– Не знаю, – смущенно призналась Рут.

– Я давно поняла, – немного погодя заговорила мисс Эйнсли, – что мы сами выбираем, быть или не быть счастливыми. Счастье не зависит от условий или стечения обстоятельств; оно – всего лишь огонек, и мы по собственной воле поддерживаем его горение. Многие из нас похожи на детей, которые слезно желают достать луну, вместо того чтобы спокойно играть с уже имеющимися игрушками. Мы всегда на что-то надеемся, а когда не получаем, то расстраиваемся; если же вдруг везет, понимаем вдруг, что хотели чего-то другого. Наше собственное непомерное недовольство и есть, по сути, причина почти всех наших несчастий. Ничто и никогда не подарит нам счастья, дорогая, кроме внутренней силы характера.

– Мисс Эйнсли, вы правда верите, что все могут быть счастливы?

– Конечно. Любой, кто захочет. Однако некоторые люди чувствуют себя более счастливыми, погрязая в несчастьях. Как бы то ни было, это для всех нелегко, но кому-то приходится труднее, чем прочим, ведь мы никогда не взрослеем. Так на всю жизнь и остаемся детьми, лишь игрушки несколько меняются, вот и все.

– «Вечно оставаться детьми, – процитировала Рут, – собирая камешки на бескрайнем берегу» [8].

– Да, как раз об этом я и подумала. Маленькая девочка ломает куклу, и хотя новая может оказаться намного красивее, она никогда до конца не заполнит пустоту. То же самое происходит и с женскими мечтами, – почти шепотом закончила хозяйка дома и протяжно вздохнула.

– Мисс Эйнсли, вы знали мою маму? – чуть помолчав, спросила Рут.

– Нет, дорогая, вы уж извините. Видела ее раз или два, но она уехала вскоре после нашего приезда.

– Забудьте, – поспешно проговорила Рут. Семья так и не простила миссис Торн её побег и скоропалительное замужество.

– Пойдемте в сад, – предложила мисс Эйнсли, и Рут охотно последовала за ней в уединенный уголок, где цвели золотистые лилии, пели дрозды, а все листья на окружающих деревьях и кустах дышали покоем.

Мисс Эйнсли сорвала веточку розмарина и размяла ее между пальцами.

– Видите ли, некоторым людям, чтобы обрести душевную мягкость, требуется сильный удар. Кому-то из нас нужны суровые засушливые условия, как макам. – Она указала на клумбу с яркими цветами. – Другие всегда колются, как кактусы, и лишь изредка покрываются розовыми звездочками. Я всегда считала, дорогая, что у моих цветов есть душа, – продолжала мисс Эйнсли. – Они напоминают мне настоящих людей. Я видела, как розы трутся щечками друг о друга, будто выказывая свою любовь, а незабудки, словно маленькие голубоглазые дети, немного боятся всех прочих. Лаванду я вижу невысокой женщиной в зеленом платье, бледно-лиловой шляпке и с белым шарфом. Она из тех сильных, милых, приятных людей, которые всегда успокаивают, оставляя нежность даже после своего ухода. Я собираю все ее цветы и листья, хотя в цветах больше сладости. Листья кладу к постельному белью, а цветами прокладываю кружева. У меня есть прекрасные кружева, дорогая.

– Знаю. Я часто ими восхищаюсь.

– Когда-нибудь я покажу вам все, – пообещала она с легкой дрожью в голосе. – А однажды я больше не смогу их носить, и вы возьмете что-нибудь себе.

– Не говорите так, мисс Эйнсли! – воскликнула Рут со слезами на глазах. – Мне не нужны кружева… мне нужны вы!

– Знаю, – ответила хозяйка дома, но ее взгляд стал отсутствующим, а некие нотки в голосе намекали на прощание.

– Мисс Торн, – вдруг позвал из-за калитки Джо. – Тут для вас посылка. Привезли на поезде.

Он дождался, пока Рут подойдет к нему, и, похоже, расстроился, когда она вернулась обратно в сад.

– Скажите, а Хепси дома? – крикнул он.

Рут, сосредоточенно развязывая ленту, его даже не услышала.

– О, взгляните, какие розы! – воскликнула она.

– Что за прелесть, дорогая! Никогда не видела таких крупных. Вы знаете, что это за сорт?

– «Американская красавица». Их прислал мистер Уинфилд. Он знает, что я такие люблю.

Мисс Эйнсли вздрогнула от неожиданности.

– Кто, дорогая? – странным голосом переспросила она.

– Мистер Уинфилд. Осенью мы с ним будем работать в одной газете. Он приехал сюда на лето из-за проблем с глазами.

– Это ведь распространенная фамилия? – спросила мисс Эйнсли, склонившись над кустами лаванды.

– Да, вполне, – рассеянно согласилась Рут, вынимая розы из коробки.

– Приведите его как-нибудь, дорогая. Хочу с ним познакомиться.

– Спасибо. Обязательно, мисс Эйнсли.

Они вместе остановились у калитки, и Рут вложила в руку хозяйки полураспустившуюся розу.

– Я не отдала бы ее никому, кроме вас, – полушутливо заметила она, невольно выдавая свой секрет.

Мисс Эйнсли коснулась рукой плеча Рут и посмотрела на нее, как будто хотела что-то сказать.

– Я не забываю о лампе, мисс Эйнсли.

– Знаю, – выдохнула в ответ пожилая женщина, потом долго внимательно вглядывалась в глаза Рут и наконец прерывисто прошептала: – Да благословит вас Бог, дорогая. До свидания!