Я не сразу замечаю, что шипы больше не колют мои ноги. Они втянулись в стебли, и теперь ложе сплетено из мягких листьев и ароматных нежных цветов. Валентин с усталым стоном ложится на бок рядом со мной, по-прежнему обнимая меня крыльями.

– Ты довольна? – спрашивает он, не открывая глаз.

То ли снова хочет подтверждения, что секс с ним – лучший, то ли намекает на то, что какой-то цели я точно достигла, ведь раз ложе преобразилось, значит, мы все сделали правильно.

Я жду, когда материализуется Афродита и объявит задание выполненным, но, судя по всему, она придет ко мне, лишь когда я останусь в одиночестве. Недаром же велела никому не рассказывать, что она устроила мне проверку. Поэтому я просто киваю. Не сумев побороть искушение, обнимаю Валентина и прижимаюсь к нему всем телом. Скоро мне нужно будет уходить, но пока…

– Почему мы именно здесь? – лениво интересуется Валентин, поглаживая мой бок. – Это музей. Сегодня выходной, но все равно, что, у вас в Коммуналке места для ложа из роз не нашлось?

Ну надо же, он действительно не догадывается, что в деле замешана Афродита. Если продолжать сейчас беседу, я рискую нечаянно ее выдать и тогда лишусь ее покровительства. Я с сожалением отрываюсь от Валентина и сползаю с ложа. Оно больше не кажется опасным. Листья роз приятно шелестят, цветы мягко касаются моей кожи.

Я торопливо одеваюсь, и мои сборы больше похожи на побег. Валентин следит за мной, приподнявшись на локте. Бросив на него короткий взгляд, я с непонятным стыдом и неловкостью думаю, что он смотрится на этом ложе совершенно уместно. Примерно так же он мог лежать среди роз в древности – прекрасный обнаженный амур, созданный для любви. Я в ужасе заставляю себя выбросить из головы подобные глупости и натягиваю кроссовки.

– Спасибо, Валентин. – Голос у меня хриплый и севший, будто я кричала, хотя ничего такого не помню. – Правда, спасибо.

– Не за что. Ты ничего не объяснишь, так ведь?

Я виновато киваю и, не оглядываясь, сбегаю от него. К счастью, вслед мне не раздается ни одного вопроса.

* * *

На улице Афродита меня не встречает, но я оправдываю это тем, что вокруг слишком много людей, которые могли бы подслушать нашу беседу. Нужно остаться одной, тогда она явится. А потому несусь в Коммуналку, не в силах ждать такси. Мне надо двигаться, дать выход бешеной энергии, которая кипит внутри.

Было бы очень неловко наткнуться сейчас на Ациса или Аврору и что-то им объяснять, но, к счастью, в свою комнату я влетаю беспрепятственно. Однако Афродита не ждет меня и там. Какое-то время я наворачиваю круги по комнате. Потом начинаю звать богиню любви: сначала тихо, потом громче. Падаю на колени. Умоляю явиться мне и дать третье задание.

Возможно, Афродита занята и не слышит меня. А может, она и не планирует приходить. Эта мысль застает меня врасплох, поскольку я не сомневалась в ее помощи и ведь выполнила, выполнила задание! Только вот богиня любви переменчива и капризна, как сама любовь. Она не приходит.

В конце концов я падаю на кровать и засыпаю, даже не приняв душ. Прошлой ночью я не спала ни секунды, и теперь сон накрывает меня, как купол темноты и тишины. Когда вскакиваю, не представляю, сколько времени прошло. Свет за окнами вечерний. Это все тот же день или уже следующий? Сколько времени мне осталось?

Одно очевидно: Афродита не приходила. От нее нет записки, нет ничего, что намекнуло бы на ее присутствие. На всякий случай я зову ее снова, не получаю ответа и отправляюсь в ванную.

Настроение у меня обреченное. Часы в телефоне говорят, что сегодня вторник, восемь часов вечера. Я проспала больше суток – вот уж прекрасный способ провести остаток жизни. Я умру сегодня в полночь. Осталось всего несколько часов.

Я долго лежу в ванне с пеной, мрачно уставясь в стену перед собой. Мне не страшно, просто тяжело на душе. Что я сделала не так? Почему Афродита больше мне не помогает? Где ее искать? Древняя богиня – не та, кому можно позвонить по телефону или написать сообщение. В розовый особняк я идти не собираюсь: понятное дело, ее там нет. Уже наступил вторник, а человеческие музеи закрыты для смертных только по понедельникам. Вместо Афродиты там сейчас толпа туристов, суровые билетерши и сонные охранники.

После ванны я надеваю длинное белое платье, которое при разборе вещей сохранила для своего последнего дня. Самый подходящий наряд для умирающего амура: платье, как у весталки из Древнего Рима. Я сушу волосы и оставляю их распущенными.

Нужно пойти к Авроре и просто посидеть с ней. Может, даже посмотреть какой-нибудь фильм. Чем еще мне занять последние часы?

– Молодец, Лира, – раздается нежный голос за моей спиной, когда я уже шагаю к двери, чтобы выйти в коридор.

Я медленно оборачиваюсь. Афродита сидит в кресле возле окна. Лучи заката окружают ее мягким, почти мистическим ореолом. Я вижу ее, и полные детской обиды вопросы вроде «Где вы были?» и «Почему бросили меня?» тают на губах непроизнесенными. Я склоняю голову, демонстрируя, что покорна ее воле, в чем бы та ни состояла. Афродита нежно, мелодично смеется.

– Мне нравится, как ты держишься. Второе задание ты успешно выполнила, поздравляю. Я нарочно не приходила раньше. Хотела убедиться, что ты не впадешь в отчаяние. И жизнь, и любовь полны неизвестности. Достойно принимать судьбу – важнейшее качество для амура.

Ох уж эти древние и их любовь к бесконечным проверкам на прочность!

– Подойди ближе, – приказывает Афродита, и я покорно направляюсь к ней.

Афродита поднимает меч в ножнах, который стоял прислоненным к креслу, а я только сейчас его заметила, и протягивает мне. Я беру. Тот самый меч, который я украла у Валентина.

– Это – единственное оружие, помимо поцелуя, которое способно уничтожить амура. – Голос у Афродиты мягкий и убаюкивающий. Он куда лучше подошел бы для сказок или признаний в любви, чем для таких жестоких слов. – Чтобы убить амура, нужно отрубить ему крылья, когда они видны и осязаемы.

– Я должна отрубить себе крылья? – заторможенно спрашиваю я.

– Не себе, – ласково произносит Афродита. – Отправляйся к своему возлюбленному, усыпи его бдительность и отруби ему крылья. Этим ты докажешь свою верность мне, и я сохраню тебе жизнь.

Я холодею.

– К какому… возлюбленному? – мямлю я, уже зная, что она ответит.

– К Валентину, конечно. Не обманывай себя, моя девочка. Как еще ты назвала бы ваши отношения?

С моих губ не слетает ни звука. Определить наши отношения с Валентином сложно, но куда важнее другое. Когда я слышу приказ убить его, до меня наконец доходит: Валентин нравится мне. Мне приятно проводить время в его компании, разговаривать с ним, дразнить его и позволять дразнить себя, заниматься с ним любовью. И даже если мои чувства невзаимны, они имеют для меня ценность. При мысли о том, чтобы убить его, у меня подгибаются колени. Я не испытываю желания мстить, не радуюсь возможности с ним расправиться.

– Но зачем? – едва слышно спрашиваю я. – Мне говорили, он ваш любимец. Почему вы так с ним поступаете?

– Он был любимцем когда-то. Но он закрыл свое сердце, а с закрытым сердцем долго не проживешь. Все, кто не понимает сути любви, рано или поздно бывают за это наказаны.

Прекрасная и устрашающая. Афродита устремляет взгляд прямо на меня, и в нем такая власть, что ослушаться кажется физически невозможным.

– Но… это ведь неправильно. Мне придется убить его, чтобы самой выжить? А если я этого не сделаю, умру сама?

Афродита царственно кивает.

– Разочаровавшись в любви, он когда-то выменял этот меч, чтобы убить себя, – бесстрастно сообщает она. – Так пусть за это его сразит и любовь, и меч. Такова справедливость.

Я мотаю головой и кладу меч на стол. Афродита задумчиво смотрит на меня, склонив голову к плечу.

– Именно Валентин сделал это с тобой. Он убил тебя, играл с тобой. Он сам сказал тебе, что не полюбит, что не способен на это. Ты ничего ему не должна, Лира. Не жалей его, как он не жалел тебя. Спасай себя и живи дальше, живи свободно. Это твой последний шанс.

Вот он, выбор. Момент, который решает твою судьбу.

– За пятьсот лет Валентин убил пятнадцать амуров, Лира, – продолжает Афродита. – Знаешь почему? Он злился, что не может быть счастлив. Злился, что не способен любить сам и что по-настоящему никто не любит его. Он хотел полностью равной и полностью свободной любви, но ее не существует на свете. А он, как злой мальчишка, наказывал всех вокруг за то, что жизнь не исполняет его капризы. Валентин – преступник, ты просто совершишь возмездие. – Афродита вкладывает меч мне в руку. – Отомстишь за все погубленные им души.

Я слабо сжимаю рукоять меча. Афродита права. Валентин никого не жалел, так почему мне так жаль его? Чтобы избавиться от этой постыдной слабости, я вспоминаю Астру, первую убитую им девушку. Она ни в чем не была виновата, она любила Лео, а Валентин погубил ее. И погубит многих, если я его не остановлю. Я смотрю на меч и сжимаю его крепче. Нужно наступить на горло своим глупым чувствам и сделать то, что должно быть сделано.

У меня остался последний камень портала. Вот и повод его потратить.

– Ну и умница, – говорит Афродита. – Будь сильной, выполни задание, и я сохраню тебе жизнь.

Она растворяется в воздухе, но сейчас меня это не шокирует, я вообще едва замечаю, что осталась одна. Мысли ворочаются в голове тяжело, как валуны. Нужно все продумать. Валентин сильнее меня, он не позволит мне так просто к себе подобраться.

Он выслеживал, охотился и убивал пятьсот лет. Так же Валентин поступил и со мной. Я копаюсь в своих вещах и нахожу длинный, давно вышедший из моды плащ. Потом нахожу кожаный пояс. Опоясываюсь мечом, а сверху надеваю плащ, призванный скрыть мое оружие. Амуры – не только милые помощники влюбленных. Мы стрелки, к оружию нам не привыкать.

Теперь мне нужен эликсир, который поможет подобраться к Валентину. У меня его, конечно, нет. Я направляюсь к Авроре, а если она не сможет помочь, обойду хоть всю Коммуналку. За окном уже стемнело, но меня накрывает странное спокойствие. Торопиться некуда.

* * *

В комнате Авроры царит полутьма. Шторы плотно задернуты, горят только несколько свечей. Она сидит за столом и всматривается в хрустальный шар. Давненько Аврора его не доставала, а ведь когда-то так любила гадать на нем!

Услышав, что дверь открылась, Аврора поднимает на меня воспаленный взгляд.

– О! – бодро восклицает она, и я сразу понимаю, что моя подруга немного не в себе. – Лира, ты тут! Не волнуйся, время еще есть. Я что-нибудь придумаю. Мне кажется, вот-вот получится! Я чувствую, верное пророчество уже близко, надо просто помочь ему явиться.

Я подхожу к ней и обнимаю, нежно прижав головой к своему животу. Так вот почему Аврору давно не видно. Чтобы меня спасти, она использовала единственное, что у нее есть: умение предсказывать. Комната завалена картами, исписанными листами бумаги, огарками свечей, камнями, кристаллами – хорошо хоть нигде не видно дохлых птиц. Судя по безумным глазам Авроры, ее усилия пока не увенчались успехом.

– Аврора, не нужно, – ласково произношу я. – Я нашла способ спастись.

– Какой? Я помогу, рассказывай!

– Не могу сказать, прости. Но кое-чем ты и в самом деле можешь помочь. У тебя найдется какой-нибудь эликсир, с помощью которого можно заставить кого-нибудь впасть в сон, или исполнить твой приказ, или что-то в этом духе?

Взгляд Авроры немного проясняется.

– Есть! Храню на случай, если на меня кто-нибудь нападет. Сейчас, погоди!

Она вскакивает и начинает копаться во всех ящиках. У нее дерганые движения амура, который мало спал и выпил слишком много кофе. Не представляю, как она ухитряется что-то найти при таком скудном свете, но вскоре Аврора издает победный вопль и вскидывает над головой руку с маленьким флаконом.

– Действует быстро. – Она торжественно вручает мне флакон. – Надеюсь, еще не выветрился.

– Нужно, чтобы ее объект это выпил?

– Нет, ты чего. Это было бы слишком долго. Если на тебя нападают, как заставить обидчика что-то пить? Просто вылей каплю себе на кожу – на руку, например, – и коснись обидчика. Это зелье работает при контакте.

Точно как то, которое выплеснул мне в лицо Валентин. Я вспоминаю, как он размазывал эликсир по моему лицу, и мне становится не по себе. Как я могла подумать, что между нами есть чувства? Наверняка у его добрых поступков имеется какое-нибудь циничное объяснение, которого я просто не знаю.

– Это зелье не погружает в сон, просто замедляет, затормаживает. Дает возможность скрыться. Подойдет?

– Да! – горячо киваю я и обнимаю Аврору, осторожно, чтобы не задеть рукоятью меча. Не хочется объяснять ей, что я собираюсь делать.

– Лира. – Аврора берет меня за обе руки. Лицо у нее торжественное, глаза сияют. – Я верю, что ты спасешься. У меня хорошее предчувствие! Пусть оно будет тебе вместо предсказания, ладно? Ты моя лучшая подруга. Мне будет одиноко и скучно, если ты умрешь, так что не вздумай. Возвращайся ко мне, как только сможешь. Я буду ждать.

– Я очень тебя люблю, – искренне говорю я. – И вернусь. Обязательно.

Мы отрывисто киваем друг другу. Амуры – стойкие воины любви, мы должны уметь прощаться без слез.

* * *

Стоит выйти в коридор Коммуналки, я сразу ломаю камень портала, представляя себе столовую в доме Валентина, и мгновенно переношусь туда. Вокруг темно. Я крадусь к двери мягко, как пантера. Валентин наверняка дома, и я найду его.

Когда я шагаю через анфиладу комнат, у меня внезапно возникает такое ощущение, что все повторяется, что я снова попала в то утро, когда впервые посетила этот дом, только сейчас вокруг тьма. До меня доносится тот же звук, что указал мне тогда, где искать хозяина: потрескивание разожженного камина и шум, с которым в огонь падает деревяшка, взметая искры.

Я вытаскиваю из кармана плаща флакон, который дала мне Аврора. Хочу нанести терпко пахнущую жидкость только на кончики пальцев, но потом в странном мстительном порыве смазываю зельем еще и губы. Их сразу начинает покалывать мятным холодком.

Направившись на звук потрескивающих дров, я оказываюсь в зале с молочно-белыми стенами. На окнах темные шторы, перед камином оттоманка, на которой, небрежно опираясь на локоть, как на древнем пиру, полулежит Валентин.

Когда я переступаю порог, он поворачивает голову в мою сторону. Как и в тот раз, моему появлению он не удивляется.

– Почему ты всегда разводишь огонь летом? – тихо спрашиваю я.

В неярком свете пламени, отбрасывающем на стены причудливые тени, мне невыносимо выдерживать зрительный контакт. Валентин смотрит так, словно понимает, зачем я пришла, и мне от этого тревожно.

– Холодное сердце не греет. – На его губах появляется слабая, кривая усмешка, но глаза не улыбаются. – Зачем ты здесь? Не спится без моих объятий?

Бросаю взгляд на часы, которые висят на стене. Без двадцати двенадцать. До полуночи всего двадцать минут.

– Я пришла, потому что ровно тринадцать суток назад ты приговорил меня к смерти, – выдыхаю я, стремясь распалить в себе гнев. – Пришла к тебе как жертва к палачу.

– Как драматично. – Валентин плавно встает с дивана. Я с вызовом смотрю на него, пока он идет ко мне. – И что, ты явилась взывать к моей совести? Прости, мне нечего тебе сказать.

– Врешь, – выдыхаю я.

Сокращаю расстояние между нами и целую его в губы. Руками хватаю его за щеки и не позволяю отпрянуть. Мой поцелуй голодный и злой, и Валентин сразу это чувствует. Мы всегда удивительно хорошо понимали друг друга без слов. Он дергается, хочет отодвинуться, но я держу его со всей силой моего отчаяния.

Когда я наконец отрываюсь, Валентин шумно выдыхает. Взгляд у него туманный.

– О… – протягивает он и касается пальцами своих губ, – вот как…

Я запоздало соображаю: чтобы отрубить ему крылья, нужно их видеть. Стоило подумать об этом заранее. Но главное – зелье сработало. Валентин не сможет со мной бороться. Глядя ему в глаза, я вытираю рот рукавом плаща. Тринадцать суток назад он убил меня поцелуем, а теперь я убиваю поцелуем его.

Валентин делает слабое движение, будто пытается выхватить что-то у меня из рук, но его холодные пальцы едва задевают мою ладонь. Колени подгибаются, и он оседает на пол, упираясь ладонью в паркет. С трудом поднимает голову и смотрит на меня.

Я расстегиваю застежку плаща под горлом, и он падает, обнажая висящий у меня на поясе меч. Однако его появление не вызывает у Валентина никаких эмоций.

– А я думал… ты под плащом… будешь голая, – бормочет он. – Это было бы… гораздо… лучше.

Я вытаскиваю меч из ножен и приставляю к горлу Валентина. Так же, как недавно он приставил этот клинок к моему горлу.

– Ты убийца, – хрипло произношу я, не зная, кому хочу напомнить это: себе или ему. – Если спастись может лишь один из нас, пусть это буду я.

– Справедливо, – кивает Валентин.

Рука у него подламывается, и он заваливается на пол всем телом. Теперь он не сводит с меня глаз, лежа на спине. Я тут же делаю шаг назад, чтобы Валентин не смог схватить меня за ногу. Снова касаюсь его горла острием меча. Наверняка все это просто трюк, чтобы продемонстрировать, как он ослабел, но стоит зазеваться – и мне конец. Нельзя недооценивать амура, особенно древнего.

В комнате становится очень тихо, и внезапно я чувствую себя убийцей. Злодейкой. А вдруг злодейка в этой истории именно я?

– Крылья, – говорю я дрогнувшим голосом. – Покажи их мне. Иначе я убью тебя.

Чтобы доказать серьезность намерений, я крепче прижимаю меч к его горлу. Валентин лежит на спине и смотрит на меня. Мы будто поменялись ролями – теперь он повержен, он в моей власти, а я распоряжаюсь его жизнью.

– Если я покажу их, ты и так убьешь меня, и куда эффективнее, – бормочет Валентин. Я едва разбираю слова. – Знаешь, я и сам пытался это сделать. С Мечом Вечности я знаком лучше тебя.

– Ты не спрашиваешь, зачем я это делаю, – вырывается у меня.

Валентин прикрывает веки, будто устал от нашей беседы.

– Это и так ясно. Ты спасаешься. Понятия не имею, как моя смерть тебе поможет, Лира. Насколько я знаю, проклятие поцелуя все равно не исчезнет. Но…

Валентин опирается на локоть и приподнимается. Потом, кое-как собравшись с силами, садится. Я держусь на расстоянии, настороженная, едва не дрожащая от напряжения.

Это должен быть момент триумфа. Момент наказания моего врага. Но почему-то мне не радостно, просто грустно и совершенно не хочется причинять ему боль. Инесса советовала прислушиваться к своим желаниям. А что, если это справедливо не только в постели? Нет уж, сейчас я в своих желаниях несвободна. Мне нужно сделать то, что велела Афродита.

Валентин садится, небрежно положив локти на согнутые колени. Ладони висят расслабленно и бессильно, он не старается меня схватить, но я не буду терять бдительности.

Он поднимает на меня взгляд и делает крылья видимыми. Они огромные. В прошлый раз мы лежали, когда Валентин раскрыл их, и я только сейчас могу оценить их истинный размах. Мне запоздало приходит в голову, что Валентин легко выбьет меч из моих рук, для этого ему и тянуться ко мне не надо – один удар такого крыла собьет меня с ног.

Однако крылья неподвижно замирают в воздухе темной громадой. Они отгораживают от нас свет камина, и создается впечатление, будто вокруг сжимается тьма. Внутри меня – та же тьма.

Все это очень удобно, даже чересчур. Если бы мы боролись и я одолела Валентина в схватке, было бы легче, но он сидит с настолько усталым видом, словно ему не особенно интересно, что я собираюсь его убить. Он не ценил чужие жизни, отнимал их без сожалений, но, как выяснилось, не ценит и свою.

На часах без четверти двенадцать. Лицо Валентина очень бледное по сравнению с его одеждой и крыльями. Он смотрит на меня взглядом, которого я не понимаю: печальным, сдержанным, выжидающим.

Я провожу кончиком меча по его горлу, потом касаюсь острием крыла. Валентин даже не вздрагивает, застыл, словно статуя. Представляю, как берусь за его крыло одной рукой, а второй отрубаю его. Я справлюсь. Потом я представляю, как рассыпаюсь в пепел и никогда больше ничего не чувствую. С этим я, пожалуй, справлюсь тоже. Две чаши весов. Какая перевесит? Тяжелый меч оттягивает руку. Ловкий выпад – и Валентин отнял бы его. Только вот он не двигается.

* * *

Вспоминаю, как Валентин расстегивал рубашку, не отрывая от меня глаз, пока я лежала на ложе из колючих роз. В его взгляде сквозила мягкая, почти добрая насмешка. Он увидел, что мне больно, и не задал ни единого лишнего вопроса – просто пришел мне на помощь.

Вспоминаю, как он сидел за ноутбуком в своем кабинете и изображал, будто настолько увлечен написанием очередного романа, что не слышит моих приближающихся шагов.

А потом он сломал стрелу, которой я выстрелила в него, но не выгнал меня. Мы целовали и ласкали друг друга, он стал моим первым мужчиной, и он спросил «Как тебе?», когда мы закончили, а после предложил вымыться вместе. Тогда мне было стыдно это признать, но я с удовольствием приняла бы с ним душ и осталась бы спать всю ночь в его объятиях. Однако мы ни разу не сделали ни того, ни другого.

Далее я вспоминаю, как Валентин нашел меня в Михайловском сквере. Зачем? Раньше я сказала бы, чтобы поиздеваться над тем, как плохо я работаю. Но это неправда, он поддержал меня, даже похвалил мой выстрел. В его присутствии я как никогда ясно почувствовала, насколько важно мое занятие, насколько одиноки и хрупки люди, которых я соединяю с помощью данной мне силы.

И конечно, я вспоминаю лицо Валентина в потеках сажи, нависшее надо мной в горящем доме больше ста лет назад.

Все эти моменты сейчас кажутся в разы важнее, чем головокружительный секс, который был у нас, чем мелкие разногласия, и даже… Я зажмуриваюсь. Ладно, Лира, признай это, не ври себе. Все это сейчас даже важнее, чем поцелуй на вечеринке. Мстить за тот поцелуй – значит забыть обо всем прочем. О прекрасных, важных моментах, которые я пережила благодаря Валентину.

И тогда до меня наконец-то доходит. Возможно, это было очевидно, но уж точно не для меня. Я влюблена в Валентина. По-настоящему, по уши влюблена. Мне хочется быть рядом с ним. И меня так пугает это желание, что я готова сбежать на край света, лишь бы не испытывать его.

Я прерывисто выдыхаю. Смотрю ему в глаза. Все это время я целиком и полностью была сосредоточена на его способности полюбить меня. Но, как выяснилось, куда важнее другое. То, чего я раньше не замечала. Я оказалась способна полюбить его.

И сейчас, под занавес нашей истории и моей жизни, это важнее. Во все времена ради любви убивали и умирали: существа, боги, люди. С чего мне считать себя исключительной?

Хочется улыбнуться, и я улыбаюсь. Все становится очевидным, мои мысли ясны и прозрачны, как вода в фонтане Нептуна. Я всегда хотела быть свободной, но… убить свою любовь – не путь к свободе. Все равно я не смогу с этим жить, так не лучше ли умереть в назначенный час с высоко поднятой головой? Я не хочу убивать Валентина. Я всей душой хочу, чтобы он жил. А свои желания, как учила Инесса, нужно слушать.

Меч оглушительно звякает о паркет, когда я бросаю его на пол.

– Всего одна просьба, – произношу я, и собственный голос кажется мне властным, уверенным, как никогда прежде. – Знаю, вряд ли ты меня послушаешь, но… не убивай никого больше. Пожалуйста. Сердце – не игрушка, и чужие жизни тоже. Повзрослей.

Больше мне нечего сказать. Вот теперь все закончено, и на душе у меня воцаряется необъяснимый покой. Единственное, что еще нужно сделать за оставшиеся минуты – сбежать подальше от Валентина и запереться в какой-нибудь пустой комнате, чтобы там спокойно обратиться в пепел. Сомневаюсь, что это очень аппетитное зрелище, и такой маленький каприз я еще могу себе позволить: не оставлять своему любимому подобных воспоминаний. Пусть запомнит меня прекрасной, ведь как бы он ни огрызался, я такой и была.

Я разворачиваюсь и направляюсь к двери.