Пан, который на моих глазах недавно варил в кухне болотную жижу, мне знаком, но очень поверхностно. Мы попадаемся друг другу на глаза уже пару сотен лет, но едва ли перекинулись десятком фраз. А учитывая, сколько панов и нимф обитает в измерении нашей Коммуналки, до этого дня я даже не знала его имени.

На общей кухне Коммуналки я выясняю у нимф, что его зовут Ацис и что он живет в небольшой комнатке в дальнем коридоре Коммуналки. Отыскав нужную дверь, я стучусь в нее и слышу приглушенный хмык. Решив, что это разрешение войти, я заглядываю внутрь.

Комната Ациса похожа на лес. Пол устилает мох, потолок образован переплетением веток, деревья являются частью стен. Воздух влажный и теплый, как в лесу после летнего дождя. Ацис возлежит на ложе изо мха и читает толстую книгу. Глядя на его лежбище, я сразу понимаю, что кровать из роз вовсе его не удивит. Шипы он, конечно, вряд ли одобрит, но паны все-таки известны своей выносливостью и силой. Если что-нибудь ему пообещать…

Увидев меня, Ацис искренне удивляется. Я его понимаю: он тоже, скорее всего, даже не представляет, как меня зовут.

– О, привет… – начинает он и вопросительно смотрит на меня.

– Лира. – Я просяще улыбаюсь. – Извини, что так врываюсь. У меня к тебе есть одно предложение.

В процессе изложения, в чем конкретно оно состоит, я мямлю, путаюсь в словах и кое-как доношу до него, что мне необходима «компания в постели», но постель крайне неудобная и состоит из роз с шипами, а для чего все это – сказать не могу.

– У меня есть хорошие вещи, – умоляющим тоном соблазняю я. Все ценное я собиралась передать Сатиру Панычу по завещанию, но теперь появилась надежда, что оно мне не понадобится, а значит, могу делать со своим добром что хочу. – Прошу, идем. Можно я покажу их тебе? Заберешь все, что понравится.

Шкура у панов толстая, любые повреждения на ней со временем заживают, но, конечно, в процессе все равно будет мало приятного. Я готова отдать Ацису все, что у меня есть, лишь бы он согласился помочь.

Он откладывает книгу, встает и с сомнением следует за мной. Я вижу, что он совсем не уверен, стоит ли со мной связываться, но на мои богатства посмотреть интересно. Среди существ, живущих в Коммуналке, амуры считаются высшими, и пану приятно, что к нему обратились.

В своей комнате я выдвигаю из-под кровати коробки, куда сложила все более-менее ценные предметы, и предлагаю Ацису забрать хоть все. Но он опускается на корточки и придирчиво изучает содержимое коробок. Я вспоминаю его комнату и задумываюсь, где он вообще хранит вещи. Среди ветвей? Под подушкой из мха?

– Мне нравится вот это, – наконец говорит он, выуживая из залежей ожерелье с зелеными камнями, которое я после революции купила на блошином рынке.

Украшение прекрасное. Возможно, человек, который продавал его, раньше был аристократом.

– Я добиваюсь расположения одной дриады, – совершенно серьезно, без улыбки поясняет Ацис. – У нее зеленые глаза. Это дорогая вещь. Сделаю ей хороший подарок, тогда она, возможно, станет благосклоннее.

Вот уж действительно, за последние две недели я узнала о ближних больше, чем за сотни лет до этого. Я думала, паны – те еще беспринципные гуляки, а оказалось, бывают среди них и романтики.

На уговоры взять еще что-нибудь Ацис не поддается. Он относит добычу к себе, возвращается и объявляет, что готов идти.

* * *

До розового дворца мы добираемся на старой машине, которую водит Ацис. Всю дорогу я старалась концентрироваться только на одной позитивной мысли – Ацис набросил личину обычного человека, что психологически весьма упрощало то, зачем я к нему обратилась.

Когда мы заходим, дверь по-прежнему открыта. Смертных внутри нет. Может быть, в обычное время тут какой-то их музей, который сегодня закрыт, вот Афродита и нашла здесь пристанище? Интересно, тут вообще есть зимний сад? Сейчас я понимаю, что сад, в котором мы говорили с Афродитой, показался мне немного призрачным.

Когда мы доходим до спальни с ложем из роз, все глупые мысли из моей головы вылетают. Оно на месте, выглядит все таким же смертоносным, неудобным и, надо признать, красивым. В комнате сладко пахнет розами.

Ацис тяжело вздыхает.

– Ну и причуды у вас, амуров!

– Прости, пожалуйста, – виновато бормочу я. – Я хочу этого не больше тебя, но… в общем, вопрос жизни и смерти.

Ацис кивает, демонстрируя, что ему доводилось видеть всякое. Может, он и удивлен, но уж точно не шокирован. Я объясняю ему условия: раздеться полностью и не покидать кровать. Он невозмутимо начинает снимать одежду.

В комнате очень светло, утро совсем недавно разгорелось в полную силу. Я задергиваю шторы, чтобы было не так неловко лишаться одежды. До меня наконец-то доходит, что придется не только лежать на этом пыточном столе, но и заниматься любовью с дружелюбным, но все же совершенно нежеланным паном. А ведь надо еще, как сказала Афродита, достигнуть экстаза!

Какая сложная задача. Я стягиваю с себя одежду и обувь, стараясь не делать страдающее выражение лица, чтобы не обидеть Ациса, который был так добр ко мне и согласился помочь за какую-то побрякушку. Закончив, я обнаруживаю его совершенно голым. Наготы Ацис не стесняется, но да это было бы странно для пана, игривого духа лесов. На мое голое тело он тоже смотрит без страха, но и без интереса. Мы просто оказались в ситуации, когда нам придется соединиться – ничего личного.

Ладно, тянуть не будем, пора начинать. Я осторожно ставлю колено на край ложа и морщусь от боли. Во что же я ввязалась… Не сдержав стон, я забираюсь на кровать и растягиваюсь на спине. Прикрываю глаза. Шипы впиваются в кожу так, что хочется кричать. Какое там возбуждение! Ацис карабкается следом за мной, кривясь от дискомфорта. Впрочем, он не орет и не собирается уходить – это уже неплохо.

Я тянусь к нему и сжимаю рукой его мощное плечо.

– Спасибо, – повторяю я. – Иди сюда.

Он подползает ближе, но тут нас прерывают.

– Как интересно. И что же здесь происходит? – раздается знакомый голос.

* * *

Меня затапливают разом стыд, страх и почему-то облегчение. Я приподнимаю голову и обнаруживаю застывшего в дверях комнаты Валентина. Он одет в черное и явно зол, а я – какой позор – рада его видеть.

Возможно, он следил за мной, чтобы отнять свой драгоценный меч. А может, выяснил, что Афродита в городе. В любом случае, сейчас он здесь и смотрит на открывшуюся перед ним картину с легким отвращением, непониманием и, пожалуй, гневом. Гнев, скорее всего, направлен на меня. Еще бы, украла меч и отправилась развлекаться с каким-то паном!

Я вспоминаю, где видела меч в последний раз. Он лежал на столике в оранжерее, и Афродита не забирала его оттуда. Хотя вдруг она вернулась за ним позже? А может, оранжерея и вовсе была иллюзией. Как бы то ни было, вряд ли древнее оружие до сих пор валяется среди растений. Если Валентин начнет допрос по поводу меча, мне нечего будет ему сказать. Я сжимаю зубы и молчу.

Впрочем, пока он ни о чем и не спрашивает. Своей размашистой походкой он приближается к ложу. Ацис, кое-как повернув голову, одаривает его вопросительным взглядом. Без страха, просто с выражением «Кто ты такой и не обнаглел ли ты врываться в такой момент?». Конечно, Ацис в курсе, что это один из амуров, но он определенно не робкого десятка.

– У тебя интересные вкусы, – тянет Валентин и касается ложа рукой. – Если хотелось немного боли, так бы и сказала.

Ответить мне нечего, поэтому я продолжаю молчать. Лежать очень больно, и если бы не необходимость выполнить задание, я бы пулей слетела с кровати. Но перед Валентином мне всегда хочется выглядеть сильной. Буду слабой – и он меня сожрет, не подавившись.

– Я занята, – после небольшой паузы резко произношу я. – Чего тебе надо?

Я ожидаю услышать вопросы про меч, но он, как ни странно, оставляет их при себе.

– Не буду даже спрашивать, Лира, – вздыхает Валентин и проводит кончиками пальцев по моей голой лодыжке. Я дергаю ногой и тут же морщусь от боли, поскольку от резкого движения шип до крови разодрал кожу. – Ты придумала очередной безумный план спастись? Кто тебя на все это надоумил? Лео? Твоя подружка-предсказательница? Сатир Паныч?

Первое: он в курсе, что мы дружим с Авророй. Как же он нагло врал, когда изображал, будто даже имени моего не знает! Второе: Валентин, судя по всему, довольно близко знаком с Афродитой, но и ему, этакому умнику, не приходит в голову, что я выполняю ее задание. Похоже, они не виделись так давно, что подобной мысли у него не возникает. Мне вдруг становится приятно, ведь впервые я знаю больше, чем Валентин.

Конечно, ничего ему разбалтывать я не собираюсь, просто упрямо смотрю в ответ. Валентин еще несколько секунд изучает мое лицо, а потом стучит костяшками пальцев по плечу Ациса и говорит:

– Проваливай.

– Нет! – выпаливаю я. – Мне нужно… нужно, чтобы он остался.

– Уверен, как-нибудь справлюсь и без него, – холодно замечает Валентин и принимается расстегивать рубашку.

Ацис бросает на меня вопросительный взгляд. Он не гневается, не боится. Разборки амуров его не касаются, но он обещал мне помощь. Я улыбаюсь дрожащими губами. Поверить Валентину или нет? Как ни странно, сейчас, когда я чувствую себя такой уязвимой и глупой, лежа голой перед двумя мужчинами, пока шипы до крови царапают мою кожу, мне легче сказать себе правду.

Я хочу, чтобы Валентин остался. Я до слез рада его видеть. При мысли о том, чтобы сделать это с ним, в животе все сжимается. Доверить ему себя, когда я в настолько глупом и унизительном положении… в этом есть что-то до боли интимное. Я еще раз всматриваюсь ему в лицо, пытаясь решиться. Если он насмехается надо мной…

Однако Валентин не насмехается. Уставился на меня с каким-то одновременно усталым и мягким выражением, пока его пальцы расстегивают рубашку. На мои глаза внезапно наворачиваются слезы. Доверять кому-то оказывается куда труднее, чем я себе представляла.

– Иди, Ацис, – дрогнувшим голосом произношу я. – Подари украшение своей любимой, мы тут справимся. Ты мне очень помог.

Ацис без дальнейших вопросов слезает с кровати: он только рад, что удастся избежать подобного опыта. Я вижу, что его голые колени до крови располосованы шипами. Как же тогда выглядит моя спина? Ацис подхватывает с пола свою одежду и уходит, не тратя время на то, чтобы натянуть ее на себя. Очевидно, боится, что я передумаю и попрошу его остаться.

Когда за ним захлопывается дверь, Валентин сбрасывает рубашку. Я не двигаюсь, лихорадочно вспоминая условия испытания. Вряд ли сейчас они считаются нарушенными. По словам Афродиты, нельзя вставать с ложа от начала взаимодействия до конца. Ацис, строго говоря, никакого взаимодействия начать не успел, так что…

Валентин спихивает с ног обувь, а после раздевается полностью. Его взгляд ни на секунду меня не отпускает. Я лежу неподвижно, как статуя, поскольку малейшее движение причиняет слишком сильную боль.

Он со вздохом осматривает ложе и забирается на него. Видеть, как он морщится, приятно. Валентин причиняет себе боль ради меня. В этой мысли есть что-то извращенно-возбуждающее. И кстати…

– Зачем ты вообще явился? – шепчу я, когда Валентин, с трудом сдерживая гримасу неудовольствия, ложится на бок рядом со мной.

– Сначала я не собирался вмешиваться в твои развлечения, но потом все же решил узнать, зачем ты украла у меня меч.

– Существуют эликсиры, которые позволяют узнать, где сейчас находится тот, кого ты ищешь, – догадываюсь я.

Валентин кивает и проводит ладонью по моему голому плечу. Я вздрагиваю – то ли от неожиданности, то ли от холода.

– Условия такие: нельзя вставать, пока все не закончится. Нельзя применять магию, чтобы себе помочь. И нам обоим надо, ну… – я вздыхаю и чувствую, как расслабляюсь под прикосновением Валентина, который продолжает гладить мое плечо, – дойти до кульминации.

– Мне нравится, как ты бесстыдно лежишь на ложе из цветов, а потом стесняешься сказать, что нам нужно сделать, – насмехается Валентин.

Я поворачиваю к нему голову, и он проводит второй рукой по моему лбу.

– Кульминация, как ты выражаешься, у тебя вряд ли получится быстро. Ты очень бледная, – констатирует он с невозмутимостью человеческого врача, который ставит диагноз.

У меня даже находятся силы покраснеть: чувствую, какими горячими стали щеки.

– Ну так хоть немного получше, – удовлетворенно кивает Валентин и садится.

Я замечаю кровоточащие царапины у него на боку, и мне становится тошно. Да уж, кульминация под вопросом.

– Есть одна идея.

Валентин закрывает глаза и делает нечто такое, что от удивления у меня приоткрывается рот.

* * *

Люди изображают амуров пухлыми крылатыми малышами с луком и стрелами. Насчет малышей они ошибаются, и мне всегда казалось обидным, что духов любви, соединяющих сердца и тела взрослых людей, рисуют в таком неподходящем обличье. Но вот насчет луков и стрел люди правы. Как и насчет крыльев.

И крылья, и оружие мы ради удобства делаем невидимыми, и если лук и колчан со стрелами мы скрываем от взглядов, только находясь среди людей, то крылья скрываем даже друг от друга. Я никогда не видела крыльев Авроры, а она не видела моих. Уверена, своим любовникам они их тоже не демонстрируют.

Показать кому-то крылья, сделав их видимыми, считается у амуров высшим знаком доверия. Примерно на том же уровне, что и поцелуи – ну разве что от демонстрации крыльев никто не умирает. Лично я своих никому не показывала и даже наедине с собой не раскрывала их давным-давно.

И вот сейчас Валентин внезапно раскрывает свои крылья. От неожиданности я вздрагиваю – и от самого факта, и от того, что крылья оказываются черными. Если хоть что-то мне известно о крыльях амуров, так это то, что они всегда белые.

Получается, не зря его прозвали Темным Амуром. То ли они у Валентина сразу были такого цвета, то ли почернели со временем, как его душа. Я завороженно пялюсь на крылья. Они огромные. Я впервые узрела крылья другого амура, и это… потрясающе, если честно. Протягиваю руку и касаюсь перьев. Перья раздраженно распушаются в ответ, и я убираю руку. На ощупь они грубее и жестче, чем мои, но теплые и очень живые.

Как на такое реагировать, я не знаю, поэтому Валентину приходится заговорить первым.

– Это просто разумно, – поясняет он заносчивым тоном, которым, похоже, маскирует неуверенность. Вряд ли он направо и налево светит крыльями, при его-то характере. – Ты забыла, что у каждого амура всегда при себе есть защита от падения с высоты или… ну, например, шипов. Сядь.

Я с трудом сажусь, подрагивая от боли. Валентин раскрывает свое огромное крыло шире и пытается уложить его на кровать. О да, он определенно давно ими не пользовался и потерял сноровку.

– Ложись, – грубо припечатывает он, и я осторожно перебираюсь бедрами на его крыло.

У меня вырывается вздох облегчения. Я уже так привыкла к мучительному ощущению, с которым рвется моя кожа, что лежать на теплых перьях кажется блаженством. Валентин обнимает вторым крылом и ложится на меня, чтобы самому тоже быть подальше от шипов.

– Хорошим тоном было бы показать мне свои, – шепчет он.

Лицо Валентина очень близко, я улавливаю его знакомый аромат, тепло его дыхания, и на душе у меня вдруг становится спокойно.

– Не знала, что в наших отношениях есть место хорошему тону, – произношу я очень тихо, чтобы не спугнуть тишину в комнате. – Я… никому их еще не показывала.

– Я догадался.

Валентин касается носом моего виска, и я издаю сдавленный смешок. Как ни странно, мне почти хорошо: знакомая тяжесть его тела на моем, теплые крылья под спиной. Царапины ноют, но эта боль воспринимается совершенно незначительной.

Я с трудом вспоминаю, как ощущается желание раскрыть крылья. В юности мне нравилось любоваться ими, но как же давно это было! Под лопатками щекочет, и они проступают из воздуха так легко, словно никогда и не исчезали. Они белоснежные, меньше и легче, чем у Валентина, и выглядят хрупкими. Ощущать их приятно. Я не могу вспомнить, почему так давно не раскрывала их даже наедине с собой.

Крыльями я обнимаю Валентина, чтобы хоть куда-то их деть. Дотрагиваюсь перьями до его спины, и он тихо стонет. Мне хочется открыть шторы на окнах, чтобы рассмотреть выражение его лица.

На несколько секунд мы замираем неподвижно, глядя друг на друга. Все это так непривычно, так ново, и я с трудом вспоминаю, что затеяла эту авантюру ради спасения собственной жизни. Сейчас я кажусь себе такой оглушительно живой, что трудно представить, будто все это может через пару дней просто оборваться.

Я дразняще провожу крыльями по спине Валентина, и выражение его лица становится очень открытым. В его глазах сейчас есть что-то сломленное, печальное, что-то, что он обычно не показывает, и я глажу его снова и снова, чтобы прогнать эту грусть. А потом ерзаю на его крыльях, устраиваясь удобнее. Это вызывает у Валентина неловкий смешок, и я не понимаю, приятно ли ему. Повторяю движение, а потом кладу ладони на плечи и целую его в губы.

Он сразу отвечает, ласкает мои губы, стонет. Я ласкаю его руками, крыльями, языком, демонстрирую доверие и, как ни смешно, благодарность. Валентин здесь, он рядом, он пришел мне на помощь, когда это было так нужно. С ним очень хорошо. То, что с Ацисом стало бы болезненной возней на острых шипах, с Валентином превращается в волшебный обряд, секрет, разделенный на двоих.

Шипы колют наши голые ноги, но это уже не мучительно, наоборот – добавляет происходящему остроты. Я чувствую, что Валентин возбужден, что ему тоже нравится, и это заставляет меня желать его еще сильнее, а мое желание сильнее подстегивает его. Это игра, молчаливый обмен репликами, шаги навстречу, как в танце.

– Розы тебе идут, – шепчет Валентин между поцелуями.

Такое впечатление, будто эти глупые слова срываются с его губ помимо воли – он увлечен и не так уж сильно думает о том, что говорит. От этого в груди разливается тепло. Я провожу кончиком крыла по его позвоночнику и обхватываю ногами его бедра.

– А тебе идут крылья, – бормочу я и, только озвучив свои мысли, тоже понимаю, что никогда не сболтнула бы такую ласковую банальность, будучи в своем уме.

Выясняется, что быть не в своем уме удивительно приятно. Валентин мягко хмыкает и входит в меня. Сегодня это ощущается особенно ярко. Мне так хорошо, что на глазах выступают слезы. Когда мы только познакомились, я обещала себе не плакать при Валентине и ни о чем его не просить, но сейчас я плачу и прошу.

– Пожалуйста, – голос у меня срывается, – не уходи. Никуда не уходи.

Я едва понимаю, что говорю, но все повторяю и повторяю эти не имеющие смысла мольбы. Валентин наклоняется к моему лицу, касается губами моих щек и губ, сцеловывает с кожи слезы и шепот. Его такое по-настоящему заводит: он мелко подрагивает, зрачки расширены, движения бедер становятся отрывистыми и жесткими. Я крепче сжимаю его крыльями, коленями, всей собой, и дыхание у него срывается, словно он давится им.

Если Валентин хотел, чтобы я оказалась в его власти, то невозможно быть более покорной. Я лежу под ним на ложе из роз, шипов и листьев, и в этом есть что-то древнее. Как будто мы вовсе не в особняке на Невском, а в Древней Греции, где боги Олимпа ходят по земле среди существ и смертных и их способен увидеть каждый. Я разгоряченная, взмокшая от наших движений, обнажившая крылья. У меня в глазах слезы от удовольствия, мучительной близости и какого-то огромного чувства, которому я не знаю названия. И я все еще умираю. Валентин отнял мою жизнь, и пока я не спасу ее, она принадлежит ему. Он держит нить моей жизни в руках так же, как держит в руках меня всю, я вся – для него, открытая, нежная и послушная.

Что-то из этого я, похоже, произношу вслух, поскольку Валентин стонет, прижавшись лбом к моему лбу, и волна удовольствия накрывает нас одновременно. У меня по щекам катятся слезы, я со стоном впиваюсь губами в губы Валентина, и он издает тихий вскрик, будто умираем мы оба, и это не моя, а его нить жизни может оборваться в любую секунду, если я слишком сильно потяну за нее.

Для меня выставлять оценки близости – что-то новое, но этот раз определенно был лучшим, десять из десяти. Мы не боролись за превосходство, и даже, как это ни смешно в подобной ситуации, не торопились. Каждая секунда стала наслаждением, и я не могу перестать хвататься за плечи Валентина, даже когда наше дыхание выравнивается и он придавливает меня всем телом. Мы дышим в одном ритме. Мне так хорошо, что после такого смерть представляется не настолько страшной.

Если я испытала нечто подобное, земная жизнь точно прошла не зря.