Прогулка предсказуемо ведет нас к воде – в моем городе без этого никак. Мы бродим вдоль каналов, дыша ночной свежестью, и я неожиданно выдаю Валентину рабочую историю, которой ни с кем не делилась.

– Может, ты настолько умный, что поможешь мне? – с кривой улыбкой спрашиваю я. – Есть одно дело… хочу передать его кому-нибудь, пока еще могу. Человеческие полицейские не справились.

– Звучит скучно, но я слушаю.

Вопрос, кто из нас быстрее ходит, остается открытым, поскольку мы с удивительной точностью находим общий ритм во всем, что делаем вместе, даже в ходьбе.

– Лет десять назад я свела одну пару. Они безумно любили друг друга еще до моего выстрела, и я тогда подумала: «Какое простое задание!» Легко нашла обоих, хотя заявка звучала туманно, как обычно. Это стало одним из самых удачных моих дел. А потом все обернулось не к добру. Девушку убили, парень был безутешен, убийц не нашли. Я иногда слежу за тем парнем, он до сих пор один. Наверное, не может ее забыть. Я тайком пробовала выяснить, кто убил его любимую, но ничего не получалось. Думала, может, если правосудие свершится, ему будет легче отпустить ситуацию… А в сквере я подумала: раз уж ты так хорошо разбираешься в людях… может, выяснишь правду? Спросишь у какого-нибудь оракула? Я слышала, они до сих пор существуют, а у тебя наверняка остались какие-нибудь связи.

Пока я рассказываю историю, Валентин мрачнеет прямо на глазах. Мы шагаем по набережной, вода тихо плещет о камни, иногда мимо проезжают машины, проходят люди, а потом все снова тонет в тишине.

Молчание тянется так долго, что я не выдерживаю:

– Если тебе это не интересно, так и скажи, не тяни время.

Валентин долго колеблется, но потом все же отвечает:

– Оракул не нужен. Я знаю, что с ней случилось.

Я холодею.

– Ты и ее убил? – сдавленно произношу я, и он смеется.

– Конечно, нет. Моя безысходная злоба направлена только на амуров, людей я не убиваю. Нет, Лира, ее убил тот самый жених, которого ты считала столь безгрешным.

Я резко останавливаюсь посреди набережной. Валентин следует моему примеру.

– Ты издеваешься? Ты не можешь этого знать. Я даже их имен не называла! И вообще, он не стал бы ее убивать. Зачем, он ведь любил ее даже до моей стрелы!

– Потому и убил, Лира. – Валентин отворачивается и смотрит на реку, отражающую слабый свет фонарей. – Любовь – это желание обладать. Полная противоположность свободе для обеих вовлеченных в нее сторон. И чем сильнее любовь, тем сильнее желание обладать безраздельно. Тот юноша этого и хотел. Однажды ему показалось, что любимая ему неверна. В припадке ревности он убил ее и успешно замел следы. Создал себе алиби, после чего уехал из страны, чтобы его нигде не смогли найти. Люди, знаешь ли, написали о таких историях множество книг.

– Наверняка какие-то из них написал ты, – цежу я в бессильном, детском желании его задеть.

Валентин кивает.

– Откуда ты все знаешь? – Я повышаю голос. – Ты не можешь этого знать!

– Это было одно из важных для тебя дел. Ты носилась по городу, просила помощи с расследованием у разных существ, но детективы из амуров и панов так себе. Слухи докатились и до меня.

Я и раньше подозревала что-то подобное, но теперь подозрения крепнут с невероятной скоростью. Другого объяснения быть не может.

– Ты… следил за мной? Еще до вечеринки?

Валентин бросает на меня короткий взгляд и идет дальше, но я так просто не отстану.

– Ты слишком много знаешь обо мне и о моих делах, – настаиваю я. – Рассказывай. Я требую.

– О, требуешь… ну ладно. – Валентин останавливается снова, прислонившись бедрами к парапету. Судя по выражению лица, он не рад, что мы затеяли этот разговор. – Ты действительно не помнишь нашу первую встречу?

– Помню, конечно. Это было неделю назад.

– Нет-нет, другую.

Он смотрит на меня так пристально, что от его взгляда по спине ползет холодок, разом и неприятный, и волнующий. В глазах Валентина сейчас светится что-то очень живое, настоящее. Как будто он ни за что не хочет выдать мне нечто важное и одновременно жаждет сделать это.

– Не понимаю, о чем ты, – произношу я очень тихо, чтобы не спугнуть момент.

– Восемнадцатый год.

Я хмурюсь. То время я не очень-то люблю вспоминать.

– Особняк, где ты застряла во время пожара.

Ох… я резко выдыхаю. Лицо, покрытое пятнами сажи. Повсюду угли и запах паленой ткани. Так вот почему глаза Валентина на вечеринке показались мне знакомыми. Это был он.

* * *

С того случая прошло больше сотни лет. Точный год я не помнила – и не вспомнила бы, если бы Валентин его не назвал. Когда в Петрограде началась революция, большинство амуров приняли ее с полным равнодушием и продолжали невозмутимо делать свою работу, только теперь вместо курсисток и аристократов сводили матросов и пламенных девиц, влюбленных в идеи равенства и братства. Амуры и прочие существа на своем веку стали свидетелями стольких войн, что подобные людские перемены уже не способны их взволновать. Но, будучи одной из самых младших, я приняла новости близко к сердцу. Мне было жаль старой жизни, которая росла вместе со мной со дня основания города, а теперь гибла на моих глазах. Поэтому иногда я вмешивалась в те события, в которые вмешиваться не стоило.

Незадолго до революции я соединила одну пару, вот только по новым человеческим правилам они стали вне закона. Оба были известными в городе людьми, пытались остановить революцию, а теперь новое правительство искало их, чтобы убить. Я решила предупредить их, хоть амурам и запрещено вмешиваться в жизнь соединенных нами пар. Потом я уже не делала ничего подобного, но в тот момент… не смогла удержаться. Они относились к категории редких людей, которые мне нравились, и я не хотела, чтобы они погибли.

Но я ничего не успела. В тот день, когда я наконец-то решилась пойти к ним, их дом подожгли. Перст неотвратимого рока, в который трудно не верить, если долго живешь. Когда я добежала до нужного дома, он уже полыхал, а двери поджигатели забаррикадировали снаружи. Я разбила окно и полезла внутрь, поскольку прекрасно понимала, что даже если обгорю, я ведь не человек, убить меня огонь не сумеет. Будет больно, но раны постепенно заживут.

Я успела помочь женщине выбраться, но ее муж находился на другом этаже. Когда я за ним вернулась, горящая балка отрезала мне путь к отступлению. Я начала задыхаться от дыма, и в тот момент впервые узнала, каково это – умирать. Уверенность в собственном бессмертии таяла, пока я пыталась вдохнуть едкий дым, разъедающий глаза и легкие.

В себя я пришла от того, что меня трясли за плечи. Я открыла слезящиеся глаза и сквозь колыхающийся от жара воздух увидела нависающее надо мной лицо, покрытое пятнами сажи. Темные глаза смотрели на меня с тревогой, я слышала голос, но не могла разобрать слов.

Потом я снова потеряла сознание, а второй раз очнулась уже лежа на пороге Коммуналки. Я не помнила, как добралась туда. Пострадавшее от огня тело мучительно болело, и казалось, что я никогда больше не смогу вдохнуть полной грудью. А потом меня нашел Сатир Паныч. Он и его тогдашняя подруга-нимфа выходили меня, и все зажило без следа. Жизнь после революции постепенно вошла в колею. Мы продолжили свою работу, и тот случай навсегда отбил у меня желание делать хоть немного больше, чем требуется.

Мужчина, которого я тогда полезла спасать, погиб. О женщине я больше никогда не слышала и не имею понятия, что стало с ней дальше. Ее арестовали? Она спаслась? Уехала куда-нибудь? Нашла ли новую любовь? А может, ее судьбой было погибнуть вместе с любимым, а я помешала? В общем, это была одна из тех историй, которые застревают в памяти, как заноза.

Для древних сотня лет – ничто, но для меня все-таки треть жизни, так что воспоминания со временем стерлись, подернулись пеленой. Я становилась свидетельницей и других пожаров, до и после того случая, а его старалась и вовсе не вспоминать, поскольку сильно пострадала и долго, мучительно выздоравливала.

И вот теперь…

* * *

– Значит, это был ты.

Я удивленно смотрю на Валентина. Да, вот теперь становится понятно, что в тот день посреди пожара я видела именно его лицо, перепачканное в саже.

– Это ты меня спас в тот день? – Какое-то безумие, не могу в это поверить. – Отнес к Коммуналке?

А я все не могла взять в толк, как сумела туда добраться.

Валентин коротко кивает. Мы так и стоим посреди набережной, и он по-прежнему не смотрит на меня.

– Проезжал мимо и почувствовал, что в здании кто-то из наших. Это не похоже на амуров – лезть в человеческие разборки.

– И не похоже на тебя – приходить кому-то на помощь.

Валентин наконец-то поворачивается ко мне.

– Такое было настроение. Я забрался в здание и нашел тебя. Не знал, кто ты, но в Коммуналке всех принимают. Отвез тебя туда. Если бы я оставил тебя в пожаре, ты могла обгореть до такой степени, что все-таки рассыпалась бы в пепел, и восстановить тебя оказалось бы невозможно.

Я пристально всматриваюсь в глаза Валентина в попытке понять его.

– Ты мог бы после прийти и рассказать, что спас меня. Я бы поблагодарила.

– Не нуждаюсь в благодарности. Скорее тебе спасибо, ведь я задумал взять эту историю за основу сюжета для своей новой книги. Уже набросал черновик. Если выйдет сносный роман, то, пожалуй, завершу на нем свою писательскую карьеру в мире простых смертных.

– Спасибо, Валентин. – Я впервые вслух называю его по имени. – С опозданием на сто лет, но…

Внезапно мне в голову приходит новая мысль, от которой становится не по себе.

– Стоп. Ты спас мне жизнь, а сто лет спустя увидел меня на вечеринке и решил убить? Почему?!

По короткой гримасе на лице Валентина я догадываюсь, что дошла до сути вопроса.

– Ты же утверждал, будто решил поцеловать меня, потому что я скучная, жалкая и не способна никого заинтересовать.

– Это не так, – словно через силу признается он. – Я был не вполне откровенен. Ты не показалась мне жалкой.

Он собирается продолжить прогулку, словно провел черту под нашим разговором, но я встаю у него на пути.

– Нет уж, говори! – Я повышаю голос. – Это вообще-то моя жизнь. Я имею право знать, что происходило в твоей больной голове, когда ты задумал ее отнять.

Валентин пробует меня обойти, но я снова преграждаю ему путь. Наша дуэль взглядов заканчивается его проигрышем. Он нехотя начинает говорить:

– Тогда, во время пожара… Храбрость завораживает: я давно не видел, чтобы кто-то подвергал себя опасности ради смертных. Меня это впечатлило. Я расспрашивал о тебе, пока ты выздоравливала. И потом, в следующие сто лет, время от времени интересовался, как у тебя дела. Так и выяснил насчет того убийства. Легко было догадаться, кто виновен. Меня удивило, насколько плохо ты разбираешься в людях. – Валентин отводит со лба седую прядь, и она ловит отсвет уличных огней. – В каком-то смысле я считал тебя своей, ведь без меня ты умерла бы еще тогда. И когда я пришел на вечеринку… мне просто было скучно. И я злился. Та нимфа пригласила меня, она знала, где я живу, зашла ко мне днем. Я ничего такого не планировал, просто хотелось выпить, развеяться, понаблюдать за глупостями, которые все творят пьяными. Я совсем недавно убил Самиру. Обычно я позволяю себе подобные развлечения не чаще, чем раз в несколько десятилетий.

Итак, он признался, что убил ее. Лео был прав: Самира, хозяйка косметического бренда, не уехала в кругосветку и не поселилась на экзотических островах. Ее поцеловал Темный Амур и наложил заклятие, запрещающее его выдавать.

Мои губы невольно кривятся от презрения и злости. Проводя столько времени с Валентином, я начала забывать, какой он больной ублюдок, давно утративший представления о морали. Сейчас он произнес слово «убил» с такой легкостью, что я сразу вспомнила, с кем имею дело.

– Так почему ты решил позволить себе… развлечение? – Горло перехватывает от того, насколько мне омерзительно это слово в таком контексте. – Зачем кого-то спасать, а потом убивать?

– Потому что это способ им завладеть. Я увидел тебя на вечеринке совершенно живую, скучающую и испытал острое, внезапное желание обладать тобой полностью. А потом освободиться от тебя раз и навсегда. Я часто думал о тебе после того пожара. И мне не нравится, когда кто-то слишком сильно занимает мои мысли.

Валентин обращает на меня свой фирменный невыразительный взгляд, который скрывает куда больше, чем выдает.

– Теперь ты доволен? – спрашиваю я, не представляя, что еще можно сказать.

Он не отвечает. В том, что он выдал мне свои нездоровые мотивы, есть что-то интимное, куда более личное, чем соприкосновение тел во время секса.

– Я понятия не имею, что это такое – быть довольным. Но сейчас… пожалуй, я сделаю тебе подарок, – наконец говорит он. – Я знаю, ты проводила со мной время в надежде завоевать мое сердце. Надеялась, я полюблю тебя, поцелую и ты не умрешь. Но этого не будет. Я не хочу питать твои пустые надежды. Не хочу, чтобы ты тратила драгоценное время на попытки добраться до моих эмоций. Пойми, я не способен никого любить. Вместо сердца у меня давно только угли, и этого не исправить. Мне нравилось играть с тобой, но, думаю, нашу игру пора прекратить.

– О да, – ядовито отвечаю я, – не имею ни малейшего желания продолжать наше общение.

Почему-то мне обидно до слез. Несмотря на все, что узнала, сейчас я чувствую себя брошенной. Как он мог так легко отказаться от того, чтобы разделить со мной последние дни! Нам же было так хорошо вместе…

Валентин просто кивает, не возражая. Все это время я была для него просто вещью, которой хотелось обладать, владеть безраздельно. А потом, через тринадцать дней, разбить ее и выбросить, чтобы она не занимала место в доме. Интересно, он каждый раз так чувствует себя, когда убивает девушку-амура, или во мне было хоть что-то особенное?

– Я презираю тебя, – заявляю я, чтобы хоть немного задеть его в отместку. Впрочем, вряд ли его волнует мое мнение. – Надеюсь, ни одна дура никогда тебя не полюбит. Ты этого не заслуживаешь. А теперь проваливай.

В том, как послушно Валентин исполняет мой приказ, есть что-то тошнотворно-волнующее. У меня все сжимается внутри, когда я вижу его удаляющуюся спину в черной рубашке. Хочется крикнуть вслед что-нибудь злое, но я знаю: его все это не задевает. Ему все равно.

Я смотрю ему вслед, пока он не сворачивает с набережной на ближайшую улицу. В глазах слезы, и я отчего-то стараюсь не дать им пролиться, хотя на пустынной набережной их все равно никто не увидит.

* * *

Вернувшись в Коммуналку, я отправляю из общего зала отчет об успешном выполнении задания. Надеюсь, в комнате меня ждет еще одна заявка, Аврора ведь сказала, что мне стоит сосредоточиться на работе. Однако заявок нет.

Моя последняя неделя простирается передо мной, словно пустыня. Без работы, без встреч с Валентином. Вещи разобраны, дела завершены. Это как ждать поезда, если приехал на вокзал слишком рано.

На следующее утро я иду к Авроре. С тех пор как она узнала, что со мной случилось, мы встречаемся каждое утро. Я не спрашиваю, удалось ли ей что-нибудь узнать – по ее грустному измученному лицу и так понятен ответ.

Мы вместе завтракаем на кухне. Аврора теперь сама покупает продукты и кормит меня, у меня же просто нет сил думать о бытовых вопросах.

Каждое следующее утро начинается с того же: кухня, завтрак, ничего не значащие разговоры. День за днем Аврора выглядит все хуже: все менее отдохнувшей, все менее здоровой. Я вижу, что она отчаянно ищет решение, выясняет, как спасти меня. И понимаю, что решения нет.

Дни кажутся пустыми. Я не выхожу из Коммуналки и много сплю. Иногда просто лежу, уставясь в потолок. Иногда борюсь с искушением открыть портал и отправиться к Валентину. С ним мне хотя бы было не одиноко. Как странно скучать по собственному убийце. В этом есть что-то нездоровое, но сердцу не прикажешь: оно скучает.

Однажды ночью я просыпаюсь в слезах. Полночь уже миновала, и мне остается меньше двух суток. Чем меньше времени у меня остается, тем страшнее умирать. И тогда я прибегаю к последнему средству – никогда не думала, что докачусь до такого. Я молю о помощи Афродиту, богиню, которой никогда не видела. Может, ее и вовсе не существует, а все слухи о ней – выдумка, но я вылезаю из постели, падаю на колени и со слезами умоляю ее спасти меня.

– Я ведь твое создание, – шепчу я, глотая слезы. – Прошу, великая богиня, пощади. Мне нужна твоя помощь!

В ответ, конечно, молчание. Наверное, нужно что-то пообещать.

– Если ты спасешь меня, я буду работать лучше всех. – С болезненной остротой понимаю, что в своей темной комнате я одна и моих глупых, наивных слов никто не слышит. – Раньше я не понимала свою работу, не любила ее, и…

И вдруг я понимаю: это неправда. В глубине души я любила людей и работу, следовала своему предназначению. Просто боялась чувств. И чужих, и своих. Боялась принимать все близко к сердцу, ведь когда я это делала, получалось плохо, как с тем пожаром. Ничего не чувствовать гораздо безопаснее. Иначе все становится слишком ярким, сложным, огромным и ослепительно настоящим.

– Пожалуйста, спаси меня, – умоляю я, стоя на коленях посреди комнаты и обращаясь к пустоте. – Я хочу жить. Если ты спасешь меня, я буду чувствовать все, буду жить по-настоящему.

– Прекрасное желание, – раздается звонкий, нежный голос за моей спиной.

Я не слышала, чтобы дверь открывалась. Неужели… я оборачиваюсь и потрясенно замираю.