Я первая делаю шаг навстречу. Ни о чем не думаю, не планирую, действую инстинктивно. Оставляю босоножки на полу вместе с платьем. Пол теплый под моей босой ногой, камин по-прежнему жарко горит.

На мне трусы, популярные у людей в этом веке: мягкий, удобный черный хлопок. Я вздрагиваю, когда Валентин кладет руки мне на бедра поверх них. Сейчас снимет? Вот настолько быстро это произойдет?

Я сотни раз видела секс людей, нимф, амуров, и у меня создалось впечатление, будто каждый раз все происходит немного по-разному. Оба участника – ну или более двоих, такому я тоже была свидетелем – должны вносить в игру что-то свое, предлагать темп и условия, проявлять желания и инициативу. У меня никаких желаний нет, но меня окутывает чувство волнующей, странно возбуждающей опасности. Валентин стоит очень близко, его взгляд такой же прохладный и внимательный, как обычно. Волосы у него черные, как вороново крыло, но седая прядь ловит блики огня. Руки лежат на моих бедрах, не двигаясь, предлагая сделать свой ход.

Тот, кто стоит сейчас передо мной, оскорблял меня и насмехался, много раз повторял, что не испытывает ко мне влечения, а еще он – да, не забудем об этом – приговорил меня к смерти. Но Валентин, возможно, кое-что забыл. Я тоже амур. Дух любви, созданный быть прекрасным и желанным. Его обидные слова раздражали, но не задели саму суть меня. Я знаю, что меня можно захотеть. Сомневаться в этом невозможно. Я и есть любовь и желание, такой меня сотворили.

Я делаю свой ход. Кладу ладони ему на плечи, передвигаю их ближе к шее, обхватываю ее пальцами, словно собираюсь задушить. Валентин испуганным не выглядит, наоборот, усмехается и с нажимом проводит ладонями по моим бедрам. Если мне нравится опасность, вероятно, и ему тоже.

Изучающе провожу руками по его шее над черным воротничком рубашки. Скольжу на затылок и зарываюсь пальцами в короткие волосы. Как будто гладишь дикое животное, которое в любой момент может укусить. Я целую Валентина снова, поскольку мне понравилось, как соприкасаются наши губы. На секунду прихватываю его нижнюю губу зубами, демонстрируя, что укусить я и сама могу. Потом облизываю, дразняще, коротко касаясь языком его губ. Валентин в ответ проводит губами по моим губам, не пытаясь укусить или перехватить инициативу. Я перемещаю руки на его плечи, изучаю их.

Действо похоже на разговор без слов.

И да, в этом занятии определенно что-то есть, люди не зря сходят с ума по телесной близости. Возможно, мне стоило попробовать раньше.

В голове вдруг становится очень пусто, когда Валентин запускает руки под мои трусы и гладит ягодицы. Ладони у него большие и горячие, а меня пробирает озноб, как будто я замерзла, хотя в комнате жарко натоплено. Я смотрю на свои предплечья – кожа покрыта мурашками. Валентин тоже это замечает. Наклоняется к моему плечу, и на секунду возникает подозрение, будто он вцепится в него зубами. Я пытаюсь отстраниться, но он просто прижимается губами к моей коже, целует, медленно перемещаясь от плеча к локтю. Его руки по-прежнему мнут и сжимают мои ягодицы, и я не сдерживаю стон.

Пока что все куда лучше, чем я себе представляла. Я не сразу замечаю, что мои пальцы вцепились в волосы Валентина. Не помню, когда я снова переместила ладони ему на голову. Почему-то особенно будоражит факт, что он не спешит снять с меня трусы. А еще то, что он по-прежнему одет. Чтобы мы находились в равном положении, я начинаю торопливо расстегивать его рубашку, путаясь в пальцах. Пиджак уже расстегнут – так и было, когда мы начинали, или Валентин уже расстегнул его сам? И когда успел?

Наши губы снова встречаются. Мне трудно понять, кто первым подается навстречу. Целоваться мне очень нравится, это убийственно приятно. И кстати об убийствах – вероятно, теперь поцелуем меня уже не прикончить, молния дважды в одно дерево не попадает, так что могу ни в чем себе не отказывать.

В ушах у меня грохочет стук собственного сердца и звуки нашего тяжелого дыхания. Валентин внезапно скользит ладонью вниз по моему животу, и я невольно всхлипываю. Мне не больно, не отвратительно, это просто очень… близко. Лично. Трудно кого-то ненавидеть, когда он ласкает самые нежные части твоего тела. А это определенно ласка, поскольку он не старается причинить мне боль, просто с нажимом гладит и трет кожу, дразнит. Я делала так сама, но получалось не так остро и не так приятно.

– Тебе нравится, – звучит низкий голос над моим ухом, и я обессиленно опускаю веки. – Ну надо же, не так уж я тебе и противен.

Не могу оставить последнее слово за ним. Возмущение и гнев, едва задремавшие под его прикосновениями, просыпаются снова. Я убираю руки с головы Валентина, торопливо расстегиваю его брюки, звеня пряжкой ремня. Открываю молнию, тяну вниз брюки. Конечно, белье у Валентина черное, в цвет наряда.

– Тебе тоже нравится, – удовлетворенно замечаю я, глядя вниз. Почему голос так сильно дрожит? – Кто-то утверждал, что я неспособна заинтересовать мужчину. Похоже, врал.

Валентин негромко фыркает, и я чувствую горячий воздух у себя над ухом.

– С тобой просто невозможно разговаривать, – бормочет он.

– Тогда помолчи, – рекомендую я.

И мы умолкаем.

Вскоре на полу валяется вся наша одежда. Я кажусь себе дикой и отчаянной, не похожей на себя обычную. Разве стала бы я стоять голая перед мужчиной, наблюдая за тем, как он раздевается? Я не испытываю неловкости, только любопытство, словно очутилась в другой вселенной, где привычные законы жизни не действуют.

Никогда еще я не понимала смертных настолько хорошо. Вот, оказывается, почему они живут так безумно и принимают десятки столь глупых решений, хотя мозг у них такой же, как у нас. Понимание, что тебя скоро не будет на этой земле, играет с сознанием странные шутки. Например, вот такие: я подхожу вплотную к голому Валентину и прижимаюсь к нему всем телом, обняв за талию. Мне хочется почувствовать себя живой.

В ответ Валентин жадно целует меня. Под его напором я уступаю, приоткрываю рот. Разрешаю ему жадно посасывать мой язык, покусывать губы, властно подчинять меня. Это будоражит. Я растворяюсь в ощущениях, даже мысленно перестаю сопротивляться и улавливаю, как усиливается возбуждение Валентина. Неужели ему настолько нравится, что он все-таки заткнул мне рот?

Он хватает мое запястье, сжимает сильно, почти больно, так, что кости ноют, и тянет меня к стоящему у стены дивану. Укладывает на него спиной и накрывает своим телом. Сердце у меня стучит все громче, я пытаюсь понять, что это: возбуждение, страх, предвкушение, неприязнь? Упираюсь ладонями в плечи Валентина, но он продолжает целовать мое ухо, шею, горло. Я чувствую тяжесть его тела на себе, и внезапно с моих губ будто само по себе срывается:

– Не так.

Валентин вопросительно поднимает голову. Я ерзаю, пытаясь выбраться из-под него, и на секунду мне чудится, что он не позволит. Но потом Валентин все же приподнимается на руках, и мне удается сесть. Кожаный диван поскрипывает.

– Сядь, – велю я.

Он усмехается, но все же садится, откинувшись на спинку дивана. Я забираюсь ему на колени, и он тут же кладет руки мне на талию.

– Так удобнее? – По его тону мне не удается разобрать, о чем Валентин хочет спросить на самом деле: «Тебе не надоело бросать мне вызов?» или «Тебе так важно все контролировать?».

Я просто киваю. Да, так определенно лучше.

Валентин смотрит на меня снизу вверх, и в этом взгляде нет нежности или искренних эмоций, но интерес в нем есть точно. У людей, по слухам, первый акт – большое дело, и хоть наши тела и устроены одинаково, никакой важности момента я не чувствую. Легкой боли я не боюсь, такие мелкие страхи беспокоили меня только первые лет сто моей жизни. Сексом я не занималась просто потому, что он представлялся мне довольно сомнительным развлечением. Но сейчас момент вполне подходящий. Если прелюдия оказалась приятной, возможно, остальное тоже будет не так уж плохо.

– Ты делала это раньше? – хрипло интересуется Валентин.

– Нет, – выдыхаю я, глядя ему в глаза. – А что?

По всей видимости, своим вопросом я застала его врасплох: Валентин в буквальном смысле осекается, не зная, что сказать. Я двигаю бедрами, чтобы покончить уже с этим наконец. Все тело простреливает болью, но сломанная нога определенно чувствовалась хуже. Валентин стонет, прикрыв глаза, и между его бровей залегает складка.

– Ты в порядке? – спрашиваю я, поскольку выражение лица у него точно не как у человека, которому очень приятно.

– По этикету это я должен у тебя спрашивать, – отвечает он, задыхаясь и крепко сжимая руками мои бока. – Но мне все равно.

– Как мило, – ворчу я. Внутри ноет, но боль – наименьшая из моих проблем. У кучи праха уже точно ничего не заболит. – Я в порядке.

Я опускаю ладони ему на плечи и устраиваюсь удобнее. Упираюсь коленями в кожаный диван. Нужно, чтобы Валентину со мной понравилось, поскольку шансы на его любовь ко мне и так малы. Я начинаю двигаться и безотрывно смотрю ему в глаза. В них такая же горячка, которую я испытываю сама. Какая-то эмоция, которую трудно облечь в слова.

Боль внизу становится терпимой, потом отступает. Удовольствия я не чувствую. Валентин это замечает и ему, похоже, это не нравится. Наверняка раздутое эго говорит ему, что женщины рядом с ним должны сходить с ума от желания. Поэтому он накрывает ладонями мою грудь, целует шею. Я опускаю веки и крепче сжимаю его плечи скользкими от пота ладонями.

То, что мы делаем, определенно начинает работать лучше. Валентин страстно покусывает и целует кожу у меня на шее, ласкает грудь, иногда проводит ладонями по плечам, спине. Я постанываю и отчаянно подаюсь ему навстречу. Больше ничего не успеваю сделать сама – ощущений слишком много, все слишком новое. От всего этого меня постепенно начинает накрывать мучительным, почти болезненным удовольствием, которое затягивает, как водоворот. Я слышу тихие стоны и понимаю, что издаю их сама.

А потом в голове все заливает ярким светом, тело сводит судорогой, и я едва сдерживаю крик. Я чувствую, как Валентин тоже ощущает себя на пике блаженства, запоздало испытываю от этого неуместное торжество и без сил заваливаюсь на него, прижавшись всем телом и утыкаясь мокрым лбом в блестящее от пота плечо.

Когда в глазах немного проясняется, я осознаю, что Валентин подо мной тяжело дышит, касаясь дыханием моего виска. Его руки расслабленно лежат на моих бедрах. Ослепительное удовольствие тает. В теле разлита блаженная истома, расслабленная усталость, но вскоре исчезают и они. Сразу захватывает ощущение, как мне жарко, а еще неловко находиться голой так близко к тому, кто…

Поерзав, я с трудом перекидываю через Валентина затекшую ногу и сажусь на диван. Он поворачивает ко мне голову, не отрывая ее от спинки.

– Было неплохо, – произносит он.

«Не надейся, будто это что-то изменило», – слышу я. Валентин определенно получил удовольствие, но это ничего не значит. Я и так могла это предположить, но почему-то становится до слез обидно. Прикрываю глаза, чтобы и в самом деле не заплакать. Такого он от меня не дождется. Он хотел, чтобы я плакала и умоляла о спасении, чтобы потешила его эго. Такой радости я ему не доставлю.

– Как тебе? – продолжает Валентин, как будто всерьез ждал ответа и раздражен тем, что я молчу. – Зря воздерживалась триста лет, да?

Я тихо выдыхаю. Смотрю ему в глаза. Как же мне нравятся моменты, когда он говорит больше, чем планировал.

– Откуда ты знаешь, сколько мне лет? – спрашиваю я, сама удивляясь тому, как тяжело дышу. – Ты же днем утверждал, что понятия не имеешь, как меня зовут.

Сердце по-прежнему колотится быстро-быстро, и его стук отдается во всем теле. Валентин молчит, но по выражению лица понятно, что он действительно прокололся, выдал то, о чем даже упоминать не собирался.

– Ты провел все время после моего ухода, собирая обо мне сведения? – фыркаю я, покачивая коленом. Вообще-то сидеть так очень неловко, но я не желаю этого показывать. – Личное дело составлял?

Чтобы не отвечать, Валентин встает и направляется к бархатной портьере в углу. Видимо, за ней дверь в ванную. Я провожаю его взглядом. Других шрамов на его теле нет, лишь тот, на лодыжке.

Валентин скрывается за портьерой, и я успеваю прилечь на нагретый нашими телами диван, но тут он появляется снова.

– Если хочешь вымыться, можешь пойти со мной.

Можешь пойти! В его тоне звучит снисходительность. Я запрокидываю голову, чтобы смотреть на него.

– Вместе мыться – это уж слишком, предпочитаю одна. После тебя схожу, оставь мне чистое полотенце.

– Ты удивительно нахальная для девственницы.

– А ты удивительно скучный для коварного соблазнителя.

Валентин поднимает брови и снова скрывается за портьерой, в который раз не придумав, что мне ответить. Я улыбаюсь. На душе немного светлеет. Ладно, не ждала же я, в самом деле, что он безумно влюбится в меня! Буду продолжать работу, придумаю что-нибудь получше. Двенадцать дней – это немало.

Смотрю на висящие на стене часы. Час ночи. Значит, осталось даже меньше двенадцати дней. Я натягиваю на себя плед, который валяется на подлокотнике дивана, чтобы не дрожать.

* * *

Валентин возвращается удивительно быстро, одетый в знакомый черный халат. Я направляюсь в ванную прямо в пледе и лишь бросаю на него взгляд, когда наши пути пересекаются. Под душем Валентин определенно привел мысли в порядок и теперь снова выглядит равнодушным и собранным. Четко очерченная челюсть кажется еще острее, как будто он сжимает зубы, чтобы не сказать мне ничего оскорбительного. Ну, уже неплохо.

Я долго стою под горячим душем, потом заворачиваюсь в чистое полотенце, которое Валентин оставил мне аккуратно свернутым. Когда я выхожу, он уже собрал с пола нашу одежду. Свою надел на себя, даже воротник застегнул до конца. Мою же оставил сложенной на диване. Босоножки аккуратно поставил рядом на полу.

Мне отчаянно хочется надеть что-нибудь другое, теплое, чистое и уютное, залезть под одеяло и заснуть. Как же неохота сейчас натягивать это смехотворно голое платье и босоножки на шпильках! Вот теперь я понимаю то, что мне говорили: настроение до акта любви и настроение после него – две большие разницы.

Я даже испытываю соблазн спросить у Валентина, не предоставит ли он мне лишнюю пижаму и гостевую спальню, но передумываю. Он так старательно делает вид, будто снова увлечен работой за компьютером! Стучит по клавишам, как будто не замечает, что я вернулась из ванной.

Гордость не дает мне о чем-то его просить. Я сбрасываю полотенце – он даже не смотрит! – натягиваю трусы и платье, засовываю ноги в босоножки.

– Документы для налоговой заполняешь? – интересуюсь я, когда молчание становится совсем тягостным.

– Пишу роман, – неожиданно признается он.

Я прямо дара речи лишаюсь.

– Это же шутка, да? – Не желаю поверить ему, а потом выглядеть дурой. – На писателя ты точно не похож.

– У тебя такой богатый опыт общения с писателями? – Валентин поднимает на меня недружелюбный взгляд. – Такой же, как опыт в сексе, или хоть немного больше?

Ох, какая жалкая попытка меня задеть! Если я и смущена, то лишь самую малость.

– Больше, – сообщаю я. – Однажды я стреляла в писателя, он безумно влюбился в актрису и нашел себе музу на всю жизнь.

– Как интересно, – с постным лицом комментирует Валентин. – Хотя нет, подожди. Совершенно не интересно.

– Ты правда пишешь роман?

– Правда, – поколебавшись, кивает он. То ли ему хочется похвастаться, то ли он, как и я, тянет время. – Не все писатели – горбуны в толстых очках и растянутом свитере.

– И о чем пишешь?

– О любви, конечно.

Сдержать смешок у меня не получается.

– Ты? Ты же разочарованный в ней бездушный циник и насмехаешься над всеми, кто в нее верит.

– Об этом и пишу.

Валентин отводит от меня взгляд и снова утыкается в экран.

– И как, читают?

– Конечно. Я популярен в любые эпохи. Даю людям то, что им нравится. Так хотя бы не скучно проводить вечность.

– И ты меняешь псевдонимы, чтобы смертные не догадались, что все это пишет один и тот же человек. Или, точнее, вообще не человек.

Валентин коротко кивает.

– Лучше бы ты свои комплексы в литературе прорабатывал, а не убивал ни в чем не повинных девушек, – искренне говорю я.

– Как хорошо, что я могу совмещать и то, и другое. Такой вот я циник.

Мы умолкаем. Сказать больше нечего. Я разворачиваюсь и иду к двери, по пути забрав из кресла лук и колчан со стрелами. Мне нужно отдохнуть и подумать, что делать дальше.

– И все-таки ответь на вопрос, – вдруг подает голос Валентин, когда я уже переступаю порог комнаты.

Я разворачиваюсь к нему. Почему-то сразу понимаю, какой вопрос он имеет в виду.

– Эту возню, конечно, переоценивают, – заявляю, а потом желание задеть его вдруг отступает, и я искренне добавляю: – Но получилось лучше, чем я ожидала. Можешь написать в своей книге, что я довольна. – Он так внимательно слушает, что я невольно смеюсь и касаюсь своей шеи. – Поцелуи в шею мне особенно понравились. Надеюсь, ты не оставил на мне ужасных засосов.

– Оставил, – спокойно говорит Валентин, но его губы так и норовят растянуться в улыбке. Он меня дразнит. Похоже, его это искренне развлекает. – Спокойной ночи, Лира.

Внезапно смутившись, я скрываюсь и через темные тихие коридоры выбираюсь на улицу. Там к горлу отчего-то подкатывают слезы, и я плачу, пока жду такси. Оборачиваюсь на дом, запоздало испугавшись, что владелец может следить за мной из окна. Сразу нахожу мягко освещенное окно его кабинета. Возле него никто не стоит.