Полночь. Я выхожу из такси перед особняком Бранта – точнее, как выяснилось, перед особняком Валентина. Брант был смертным, его давно нет, и теперь у его дома другой хозяин. Я приоделась: черное платье с глубоким вырезом на спине, длинное ожерелье, серьги. Босоножки на шпильках пришлось достать из мусорки. Конечно, не хотелось надевать то, что напоминает о вчерашней ночи, но когда до смерти остается двенадцать дней, и не такое сделаешь.

В особняке мягко горят несколько окон, а еще, как я и помню, таинственно сияет фонарь в арке здания. Валентин определенно проводит вечность с максимальным комфортом. Интересно, как он на него зарабатывает? Тоже трудится днем в банке, как Лео? Или втирается в доверие к пожилым смертным дамам, а когда те покидают наш мир, получает наследство? Я слышала, некоторые наши так делают. Ладно, наплевать. Ни одной лишней мысли не хочу посвятить этому типу.

Я толкаю решетку. К счастью, открыто, а то я уже боялась, что после моего визита Валентин решит запереться на все замки, чтобы его больше не беспокоили. Каблуки тихонько стучат по асфальту, когда я захожу во двор и распахиваю входную дверь.

При вечернем освещении холл выглядит особенно печальным и пустым. Этот дом определенно не из тех, где царит веселье и радость. Я шагаю вверх по лестнице, крепко держась за перила.

– Валентин! – зову я, стараясь, чтобы голос звучал подружелюбнее.

Пусть знает, что это я. Не хочется, чтобы он принял меня за грабителя и застрелил из пистолета. Стрелять сегодня буду я. Правда, не из человеческого оружия.

Я прохожу через темные комнаты. Холл внизу был освещен, а здесь все тонет во тьме. Прислушиваюсь. Тишина. И наконец в дальней части дома я улавливаю звуки. Направляюсь туда, по дороге еще раз позвав хозяина дома по имени, чтобы оповестить о своем приближении.

Валентин в кабинете. Сидит за большим столом и что-то печатает на человеческом ноутбуке. Значит, у него все же есть какая-то работа – не роман же он пишет. В комнате горят камин и настольная лампа. Откуда страсть топить печь в июльские дни? Может, он настолько стар, что мерзнет даже летом? Валентин поднимает глаза и вопросительно смотрит на меня, как будто до этого и не слышал, что к нему кто-то идет. Я не верю в это ни секунды.

– Добрый вечер, – любезно произношу я.

Волосы я уложила в высокую прическу, которая отлично подошла к платью. Сегодня днем он увидел меня такой замарашкой, что теперь я испытываю желание блистать. Не хотелось показывать, что меня задели все его слова про то, какая я непривлекательная, но вообще-то задели. Когда появилась надежда, что я, может, еще и не умру, меня сразу догнала обида.

– Уже недобрый, – отзывается Валентин, не поднимаясь мне навстречу.

Взглядом он явно показывает, что видеть меня не рад, но я тут и не для его радости. Пока нас разделяет стол, нужно сделать то, зачем я пришла.

* * *

У каждого амура свой лук, и мы в любой момент способны сделать его невидимым. Иначе как бы мы разгуливали с ним по городу? Когда приходит время стрелять, нужно вернуть луку физический облик. Мы выбираем место, где нас не заметят, а потом просто берем и стреляем. Например, если объект стоит у открытого окна и тебе удалось забраться в квартиру напротив. Но чаще всего приходится действовать в толпе людей, у них на глазах. Тогда мы на несколько секунд полностью делаем невидимыми себя вместе с луком: это трудно, и для такого нужна или вода Нептуна, или волшебный эликсир. Но сейчас мне скрываться не от кого.

Я желаю, чтобы лук и колчан у меня на плече стали видимыми. Вытаскиваю стрелу, прикладываю древко к гнезду тетивы. Поднимаю лук, натягиваю тетиву и совершаю выстрел. Все это занимает секунду. Без ложной скромности скажу, что я прекрасный лучник. Пришлось им стать, чтобы поражать сердца объектов с максимальной точностью и не тратить силы на общение.

Человек даже не успел бы сообразить, что происходит. Но Валентин, к сожалению, не человек. Мой выстрел идеален, я это знаю, и все же… Он что, поймал стрелу на лету?

– Серьезно? – спрашивает он и откидывается на спинку кожаного кресла. – А ты безрассудная. – Стрелу он задумчиво покручивает в пальцах. Как Валентину удалось ее поймать? Это же невозможно! – Любовные стрелы разрешено использовать только для людей, – говорит он таким тоном, будто и в самом деле подозревает меня в тупости.

– Да мне плевать, что разрешено, а что нет, – резко отвечаю я.

Вопреки логике я верила в успех своего глупого плана и теперь не представляла, как поступить. Так и стою, сжимая в руке лук. Валентин еще несколько секунд смотрит на мою стрелу, потом ломает ее посередине и бросает обломки в угол.

– Я мог бы свернуть тебе шею за такое, – сухо сообщает он. – Она бы срослась, конечно, но не сразу. Было бы больно.

Слова вырываются изо рта прежде, чем я успеваю их остановить:

– Оставь свои грязные фантазии при себе.

Вытаскиваю из колчана вторую стрелу, натягиваю тетиву и стреляю. Все происходит мгновенно, но я успеваю заметить, что Валентин на сей раз даже не пытается предотвратить попадание. Он утомленно опускает руки на подлокотники, и стрела входит ему точно в сердце. Валентин коротко морщится и смотрит вниз, на нее. Она уже начинает растворяться, становится невидимой, но он спокойно берет ее за древко и вытаскивает, еще раз поморщившись. То, что ему это неприятно, вызывает у меня злобную радость.

– Тратить стрелу амура на самого амура не просто запрещено, – назидательным тоном произносит он, – это бесполезно.

Стрела опять стала абсолютно плотной, деревянной. Он ломает и ее тоже. Бросает обломки туда, где валяются предыдущие.

– На каком-нибудь слабеньком амурчике из тех, что созданы за последние лет сто, может, и сработало бы, хоть и совсем немного. – Валентин вытирает руки об одежду. – Но с тем, кто старше и куда сильнее тебя, такой номер не пройдет.

Я только сейчас замечаю, что он переоделся. Вместо халата надел черный костюм с черной рубашкой. Весьма неподходящий наряд, чтобы сидеть дома за ноутбуком. Валентин отводит со лба седую прядь и снова кладет пальцы на клавиатуру.

– Это все, что ты придумала? Ты неплохо стреляешь, но хотелось бы вернуться к делам.

Он на полном серьезе начинает печатать, и я с тяжелым сердцем приступаю к плану Б. Дело выглядит безнадежным. Заставить Темного Амура в себя влюбиться без помощи любовных стрел – задача невыполнимая. Однако я отказываюсь сдаваться. В сказке, которую поведала мне Аврора – хотя кто знает, вдруг это реальная история! – парень-амур влюбил в себя подружку какими-то ухаживаниями. Итак, задача ясна: надо влюбить в себя Валентина, привязать к себе, чтобы он жить без меня не мог. Потом поцеловать его, и моя смерть отменится.

Валентин бросает на меня короткий раздраженный взгляд поверх крышки ноутбука, и я сразу понимаю, что мой план – дерьмо собачье. Но мне терять нечего, придется попробовать.

Итак, с чего там начинают люди, когда хотят, чтобы кто-нибудь в них влюбился? Конечно, с соблазнения. Не зря я как следует принарядилась. Я наступаю на горло неприязни, которая затапливает меня при мысли о том, что придется заигрывать с этим мерзавцем, но жить хочется сильнее, чем когда-либо за все мои триста лет.

Я снимаю с плеча колчан и ставлю его в кресло. Лук бережно располагаю там же. Подхожу к столу, упираюсь в него ладонями и нагибаюсь поближе к Валентину, чтобы декольте смотрелось особенно хорошо. Каких только трюков не подсмотришь у людей за столько лет!

– Ладно, извини, что стреляла в тебя. Не могла не попробовать. Может, выпьем чего-нибудь? – предлагаю я.

Никогда еще не пробовала никого соблазнить. Получается так топорно, что Валентин морщится, как профессиональный музыкант, которому не посчастливилось услышать фальшивое пение.

– Повторю еще раз: ты меня не привлекаешь. Выметайся.

– Уверена, единственное, что способно тебя привлечь, – это твое отражение в зеркале.

– О нет. Его я ненавижу. – Валентин наконец смотрит мне прямо в глаза. – Лира, твои попытки спастись представляют собой жалкое зрелище. Но признаюсь, я впечатлен тем, что ты не сдаешься без борьбы. Обреченные бедняжки вроде тебя обычно долго плачут, потом умоляют их пощадить, снова плачут, да так и умирают, все в слезах и просьбах.

Я улавливаю в его словах не то, зачем они были сказаны. Он задумывал их как оскорбление, а я слышу признание вины. Почему-то это вызывает у меня торжество.

– Обычно долго плачут? – Я тянусь еще ближе в бесплодной надежде хоть немного его смутить. – Попался. Значит, я не первая, с кем ты это сотворил. Говоришь, Темный Амур – выдумка?

Валентин усмехается и откидывается на спинку, увеличивая расстояние между нами.

– Ладно, Лира. Через двенадцать суток ты превратишься в кучу пепла, а выдать меня все равно не сможешь. В этот раз заклятие тебе не сбросить, я использовал сильный эликсир, который храню для самых надоедливых гостей. Да, я Темный Амур. Я целую дурочек вроде тебя, а потом вы умираете. Ответил на твой вопрос?

– Но зачем?

Мне так хочется понять, что я даже забываю про свой план соблазнения. Тем более на мое декольте Валентин все равно не смотрит, оно его не интересует.

– Ты не отстанешь, да? – устало спрашивает он, кладя руки на подлокотники. – И прошу, хватит нависать. Поверь, за свою жизнь я повидал множество голых грудей, а твои вряд ли можно назвать выдающимися. Они заслоняют мне свет камина.

Я сажусь на стул и всем своим видом демонстрирую, что жду ответов.

– Астра сама виновата. – Валентин криво усмехается. – С нее все началось. Рассказывала всем и каждому, как любит своего Лео. Они оба лет триста доставали всех вокруг своей любовью. Ах, никогда еще не было у амуров такой крепкой пары, как наша! Однажды я ее встретил на вечеринке у моря. Дело было на Французской Ривьере, там даже в те времена было весьма неплохо. Решил поболтать с ней. Она выглядела такой грустной, что смотреть тошно. Поссорилась со своим драгоценным и пришла отвлечься. Слово за слово, немного вина. Ее губы выглядели так аппетитно: красные от вина, опухшие от слез, которые она лила до этого несколько дней. Мне захотелось, и я ее поцеловал. Знал, что мне ничего не грозит: в любви всегда сильнее позиция у той стороны, которая любит меньше. Даже у смертных все так, а уж у амуров тем более. Кто испытывает больше эмоций во время поцелуя, тот и проиграл. Я ничего не испытывал, мне просто понравились ее губы. А еще захотелось утереть нос Лео.

Про Лео он упоминает с каким-то искренним, горячим чувством. Что это? Ревность? Зависть?

– Ты им завидовал, потому что у них такие искренние чувства, а тебя, гадину унылую, никто не любит? – ласково интересуюсь я. Сегодня он столько раз задел меня, что хочется ответить ему той же монетой.

Валентин одаривает меня снисходительным взглядом.

– Мне не нужна любовь. Больше всего я ценю свободу, а любовь и свобода – понятия противоположные.

– И все же ты поцеловал любимую Лео, чтобы отобрать то, что у него было. Ладно бы для себя, но нет, тебе хотелось, чтобы любви не досталось никому. Чтобы она просто исчезла. Какое аморальное поведение для амура. Как Афродита тебя самого не развеяла в прах после такого?

Я откидываюсь на спинку стула, копируя его позу. Не хочу показывать страха. Хочу победить.

– Наши отношения с Афродитой – наше дело, – с обманчивой мягкостью отзывается Валентин. – Астра начала так драматично плакать, когда поняла, что натворила! Нашего поцелуя никто не видел, все произошло в укромном уголке среди цветущих деревьев. Она грозилась пожаловаться на меня Лео, Афродите, Посейдону, всем подряд. Я всегда ношу с собой пару бутылочек с эликсирами. Жизнь – опасная штука, даже если не способен умереть. Плеснул в нее эликсира, чтобы она заткнулась. Повелел, чтобы она не могла рассказать другим о том, что случилось. Она убежала, рыдая. А дальше пару недель было очень весело. Полный переполох, все на ушах: Астра, образец верной любви, целыми днями рыдает и за что-то просит у Лео прощения. Поползли слухи, что она ему изменила и кого-то поцеловала с искренним чувством.

– Не буду спрашивать, кто пустил эти слухи, – замечаю себе под нос.

Только после этой истории я наконец осознаю, с кем связалась. Валентина не переубедить, ему не выстрелить в сердце. У него этого сердца, судя по всему, попросту нет.

– Приятно было видеть лицо Лео, уже совсем не такое самодовольное. Любовь – хрупкая штука, ты не находишь? Ее считают незыблемым столпом жизни людей и амуров, но достаточно легкого дуновения ветерка, и все рушится.

– Ты убил ее. Цинично убил, а потом наблюдал за ее страданиями. – У меня в голове не укладывается, как можно так поступить. – Повеселился?

– Вполне. Лет пятьдесят вспоминал. Потом мне попалась одна глупышка, уверенная, что любовь ей не нужна. Я ее разубедил: приласкал, поухаживал, поцеловал. Забавно каждый раз смотреть, как вы увлекаетесь поцелуем и даже не сразу понимаете, что происходит. Для этого не нужны заклятия, влечение – само по себе магия.

В этот день я действительно много узнала об окружающих. Вот теперь я понимаю, насколько фальшиво вел себя Валентин на вечеринке. Делал вид, будто едва обращает на меня внимание, не приближался, чтобы усыпить мою бдительность. Выглядел загадочным и учтивым. Пригласил на танец, угостил вином. Действовал так, чтобы нравиться женщинам, а сам в это время подкрадывался все ближе, словно хищник. Похоже, его будоражит само чувство охоты. Власть над жертвой. Только его замкнутая мрачность в ту ночь была подлинной, все остальное – подделка.

– Ты маньяк, – бормочу я. – Сотни лет убиваешь, потому что тебя это развлекает.

– Я не так уж часто позволял себе подобные развлечения.

– О, конечно, это тебя полностью оправдывает.

– Не я виноват, сама система несправедлива. Создать существ, миссия которых обслуживать любовные потребности людей, и наказывать их за любовь – какая жестокая шутка! Я тоже умею шутить. Амуры глуповаты. Прямо как бабочки, символ Афродиты. Летят на огонь, стоит только поманить. В том, что касается любви, амуры не менее наивны, чем люди.

– Может, стоило написать об этом книгу, вместо того чтобы убивать их?

– Ты начинаешь меня утомлять. Я предпочел бы…

– Не желаю умирать, – выпаливаю я.

– А мне показалось наоборот.

Он встает, обходит стол и направляется ко мне. Я невольно вжимаюсь в спинку стула. Хочется вскочить, ведь когда он смотрит сверху вниз, я чувствую себя в его власти. С другой стороны, что еще он может со мной сделать? Он уже меня убил.

– Ты с такой самоубийственной храбростью бросаешь вызов смерти, – вкрадчиво произносит он, остановившись рядом с моим стулом. – Страх выглядит не так. Страх – это мольбы, покорность, беспросветное отчаяние. Меня искренне удивляет, насколько ты не боишься умереть.

– Возможно, я просто никогда особо сильно не любила жить, – выдыхаю я.

И уже озвучив это, я понимаю: так и есть. Головокружительная радость бытия, которую чувствуют смертные и пытаются воспроизвести амуры, всегда была мне недоступна. Но сейчас мне почему-то не хочется все это терять.

Валентин протягивает руку и проводит большим пальцем по моим губам.

– Тогда прими дружеский совет от того, кто все попробовал и во всем разочаровался, – негромко говорит он. – У тебя есть двенадцать дней, и они станут лучшими в твоей долгой жизни. Я даже завидую. Мне хотелось бы как-нибудь умереть, просто чтобы ощутить, какой сладкой может быть жизнь. Жаль только, что сделать это можно всего один раз, а к таким экспериментам я пока не готов. Когда-нибудь – вероятно. Но ты прямо сейчас можешь наслаждаться жизнью как никогда. Воспользуйся этим на всю катушку. Делай все, что любишь. Даже столь умеренное создание, как ты, чем-то да наслаждается.

Ну и циник! Вскочив на ноги, я пошатываюсь на каблуках. Мы очень близко. Я ощущаю, как мое платье касается его бархатного пиджака.

– Может, хоть разок попросишь меня тебя спасти? – негромко предлагает Валентин.

Я чувствую жар его тела.

– А ты спасешь?

– Нет. Но мне будет приятно услышать просьбу.

Я не отвечаю. Мы молча смотрим друг на друга. В комнате так тихо, что слышно, как потрескивает огонь в камине.

– Ты не смог бы спасти меня, даже если бы захотел, – почти шепчу я. – Как я понимаю, эликсиры в этом деле не помогут.

– Ты права.

Не хочу становиться жертвой. Что бы ни случилось, встречу происходящее с высоко поднятой головой.

– Я правда умру через двенадцать дней?

– Да. Рассыплешься в прах ровно в полночь.

Я медленно киваю. Валентин поднимает руку и проводит пальцем по моей щеке, прямо под глазом. У него нездоровая тяга трогать мое лицо.

– Впервые такое вижу. – Он поглаживает мою кожу, а я стою, неподвижная, словно статуя. – Ни слезинки о своей погубленной жизни. Может, у тебя тоже нет сердца, прямо как у меня?

Возможно, так и есть. Но куда важнее вот что: у меня все-таки есть шанс на спасение, если он полюбит меня. Нельзя сдаваться, пока не испробую все средства. Поэтому я приближаю лицо к его лицу, закрываю глаза и касаюсь губами его губ.

Мертвее я уже не стану. Второй поцелуй не убьет, когда уже убил первый. Не знаю, какого эффекта я жду. Может, что от прикосновения моих губ Валентин сам рассыплется в прах, а может, хочу выяснить, правда ли получала удовольствие от того, первого поцелуя.

Да, кажется, так и есть, все в точности как в тот раз. И вот теперь я верю, что Валентину не пришлось использовать эликсиры. В первую секунду я вздрагиваю от отвращения и неправильности происходящего, но это сразу проходит. Слегка отстраняюсь и сразу касаюсь снова. Кажется, мне приятно. Валентин не двигается. Я сама исследую его губы, пытаясь понять то значение, которое придают поцелуям люди и амуры. В ощущении чужого дыхания, которое касается твоего, есть что-то почти магическое. Соприкосновение ртов, носов, подбородков. Я двигаюсь, по-разному поворачиваю голову, ищу лучший угол. Мои глаза закрыты, и от этого ощущения воспринимаются особенно оглушительными.

Я жду каких-нибудь злых комментариев, жду, что меня оттолкнут, и поэтому каждая секунда, пока этого не случилось, приобретает незнакомую остроту. Время, которое от угрозы смерти преобразилось, замедлилось, а сейчас такое впечатление, что почти стоит на месте. Я ощущаю каждую секунду. Пробую лизнуть губы Валентина, потом раздвинуть их языком. Он, как ни странно, не сопротивляется. Приоткрывает рот, словно бросает мне вызов – решусь ли продолжить? Я решаюсь.

Коснувшись языком его языка, я вздрагиваю. Потом нахожу в движениях ритм, догадываюсь, что его можно замедлять и ускорять, как вздумается. Это похоже на музыку. И отвратительно, и приятно одновременно – как есть живую устрицу.

Я не сразу осознаю, что мне не хватает воздуха, и отстраняюсь, чтобы вдохнуть полной грудью. Открываю глаза и смотрю на Валентина. Он открывает глаза одновременно со мной. Вот теперь я улавливаю его запах, как прошлой ночью, когда мы танцевали. Что-то морское, но с ноткой горького дыма.

Вглядываюсь в его лицо. Он не покраснел, но седая прядь опять выбилась из приглаженных волос, налипла на висок. А вот я, судя по горящим щекам, не на шутку раскраснелась.

– Это все? – хрипло интересуется Валентин. – Или еще что-нибудь предложишь?

От его циничных комментариев я уже даже не кривлюсь. Под угрозой смерти ко всему очень быстро привыкаешь. Мне надо, чтобы он полюбил – хоть немного. Поцелуй ему определенно понравился или хотя бы отвращения не вызвал, раз Валентин не отстранился. А раз так…

Ничто не имеет значения, кроме призрачной надежды выжить. Любовь – иллюзия, которая к тому же убивает. Тело – просто предмет, который через двенадцать дней станет золой.

Я огибаю кресло, отходя от Валентина на несколько шагов. Тянусь к шнуркам на шее, которые удерживают на месте верхнюю половину платья. Развязываю их, не отводя от Валентина глаз. Он наблюдает.

Черный шелк платья скользит вниз, падает до талии и там останавливается. Лифчик я не надела.

– Интересует? – с вызовом спрашиваю я, не пытаясь закрыться руками. Мне все равно. – Если я все еще тебя не привлекаю, только скажи, и я пойду.

– Ну что ты, останься, – коротко фыркает Валентин, скользя взглядом по моему телу. – Хотя, помнится, днем я предлагал то же самое, но ты заявила, что я тебе омерзителен. Полагаю, мы неприятны друг другу в равной степени.

– Звучит многообещающе, – бормочу я и расстегиваю молнию на талии.

Скользнув по моим ногам, платье падает на пол.