Вера проснулась еще до побудки. Влезла на край вагонки и посмотрела в окошко. Занимался день, и, несмотря на сумеречность, было видно, что небо за ночь расчистилось. Она помнила по прошлому году, что это были последние осенние дни – скоро подмораживать начнет не только ночью.

Ей не спалось совсем. Она все думала про Ларионова и мучилась в неведении о делах с комиссией. Ночью Клавка пытала Ангелину по поводу ее вызова к начальнику. Ангелина безучастно рассказала, что тот приказал мужу Инессы Павловны осмотреть ее на предмет половых инфекций. Женщины и тревожились, и хохотали над курьезом. Клавка давала наущения Инессе Павловне разузнать все у Левушки. «Информация – это сила», – деловито говорила она.

Вера чувствовала, что за всем этим стояли вынужденные интриги Ларионова: опять что-то шло не по плану. Она даже не могла переговорить с ним – слишком много их окружало опасностей. Но более всего женщин волновало, что стряслось днем раньше, когда Ларионов приказал Клавке и Вере идти ночевать в его доме с мужиками.

Клавка вошла в образ и пустилась рассказывать, как Ларионов отдал Туманову и Александровой свою спальню, а с ней уединился в кабинете. Женщины по большей части гоготали. Рябова расплакалась. А Вера все не могла забыть запах подушки в его комнате и отрешенно смотрела перед собой, не обращая внимания на дебош подруги.

– Врать ты горазда! – хохотала Тата. – Ирка, что, правда, что ли, Клавка с начальником ночевала, а ты со стариканом?

Женщины не унимались и фантазировали на эту тему, перекрикивая, перебивая друг друга и сгибаясь от безудержного смеха. Инесса Павловна расстроилась, поскольку поняла, что за всеми этими маневрами скрывались страдания, унижения, риски и ответственность Ларионова.

– Ира, ну не молчи! Правда, что ли? – Полька Курочкина наивно таращила глаза. – Я ничего не понимаю.

– Полина, я не знала, что вы любительница скандальных историй, – иронично заметила Мирра Евсеевна. – Решения начальства не принято обсуждать.

– Ничего странного! – бросила Ангелина. – Как раз в том году Ларионов бросил из-за Ирки Анисью. Мужику, поди, Ирка так надоела, что выбрал Клавку…

Клавка пригрозила кулаком Ангелине со своих нар.

– Завидует, – подмигнула она, и женщины завизжали.

– Да хватит вам! – не выдержала Забута. – Накликаете беду на нас своими сплетнями. Какое вам дело, с кем проводит ночи начальство? Надоели! Спать не даете опять…

И так было до двух ночи, пока Балаян-Загурская не забасила свое «Ну-ка!», что означало «отбой».

Вера пропустила разговор мимо ушей. Прокручивала в голове все мелочи дня. И в конце размышлений снова возник вопрос про Хитровку. Ее что-то в этом занимало. Она чувствовала, что в Хитровке была какая-то зацепка. Но как добыть факты? Москва была недосягаема.

Мысли Веры прервал грохот – началась побудка.

Заключенные поднимались. Кто спал в одежде – соскакивал с вагонок и шел к выходу. Кто в сменке – быстро переодевался. Нескончаемый круговорот лагерной жизни, как колесо судьбы, повторял ежедневный знакомый цикл: побудка, построение, наряды, делянка, поверка, шмон, отбой…

Но нет – то была иллюзия круга. На деле это оказалась спираль Сансары. В заданном векторе каждого дня случались какие-то новые события, выводившие участников на негаданный виток.

Во время развода из хаты Ларионова на крыльцо вышли сам Ларионов, члены комиссии и Кузьмич. Они словно не замечали построения – Ларионов о чем-то говорил с Красиным и Тумановым и даже не смотрел в сторону шеренг зэков. У ворот стояла запряженная телега. Заключенные поняли: комиссия уезжает.

И вдруг стремительно, неожиданно, как будто резко из темной пелены вырвался багряный свет зари. Задавался первый за последнее время солнечный день.

Вера невольно просияла. «Дождались!» – подумалось ей.

И общие задор и ликование словно понеслись по рядам. Никто не разговаривал, только голоса переклички врывались в тишину прохладного октябрьского утра, но все уже испытывали радостное возбуждение от понимания, что пройден еще один порог в жизни зоны: комиссия покидала «Тайгинский леспромхоз». Никто не знал ни хода проверки, ни ее результатов. Но было понятно хотя бы одно и самое главное: никого не угробили, не покалечили и серьезно не наказали.

Фролов и Касымов отворили ворота. Местные вскочили на лошадей, москвичи погрузились на телегу, и послышалось долгожданное Кузьмичово: «Пшла, кургузая! Пшла!»

Ларионов небрежно отдал честь им вслед, и телега покатилась по дороге. Он не подошел к строю зэков, но бросил через плечо быстрый взгляд на людей, входя в хату.

Через некоторое время заключенные двинулись на работы, и уже через несколько десятков минут стали нагонять телегу с комиссией. Кузьмич чуть подал в сторону, чтобы ряды заключенных спокойно прошли мимо. Конвоиры скучились у телеги, дабы образовать подобие заслона.

Бригадир первой колонны вдруг скомандовал:

– За-пе-вай!

И ряды зэков стали вливаться в строевую:

Пели бойко, задорно, дружно, как никогда. Члены комиссии, оставаясь уже позади динамично шедших строев, еще долго слышали отголоски марша, дополняемого то тут, то там звонким свистом мужиков. А солнце поднималось все выше, уже рассыпая розовое золото по верхушкам деревьев, пятнами пробиваясь на дорогу.

Кузьмич причмокнул, подгоняя лошаденку.

– А ты не знаешь, можно эту песню запевать зэкам? – обратился Красин к Кузьмичу.

Кузьмич поправил казацкую папаху из стриженой овчины, которую носил с сентября по апрель, и через плечо покосился на Красина с бесхитростной и довольной улыбкой.

– А чего ж нельзя? То ведь еще досоветская строевая. Тут как ни крути, а они теперь все, почитай, пролетарии… – ответил он и снова причмокнул. – А то бы и поспали, – после некоторого молчания добавил Кузьмич. – Дорога нескорая. А день, вишь, выдался важный…

Красин устало посмотрел на покачивающегося Туманова. В тишине леса совсем уже далеко эхом слышался хор заключенных, а вокруг переговаривались птицы. Успокаивающе монотонно и глухо бухали копыта кобылки Кузьмича по влажной земле, и ритмично поскрипывала ходовая телеги.

Ларионов, войдя в хату, прямиком направился к буфету, откуда извлек бутылку коньяка и выпил сразу полстакана. Федосья переглядывалась с Валькой и показывала ей глазами, что обстоятельства образа действия она-то как раз знает всесторонне.

– Завтракать-то изволите? – спросила она осторожно.

– Грязлова вызови, – бросил Ларионов и сел за стол. – Пусть захватит наряды – посмотрю, кого он куда распределил. Валентина, налей-ка щей – горячего хочется. Пожирнее только. Федосья, скажи Губиной, чтобы в двенадцать зашла ко мне.

– Так она же в наряде – сами приказали вчерась, – остолбенела Федосья.

– Хорошо. Прикажу Грязлову снять с нее один наряд: людей мало, а дел много. На ее наряд найдешь кого-нибудь из придурков. Иначе сама пойдешь.

– Поняла, все устрою, – буркнула Федосья и, как всегда проворно, оделась на ходу и скрылась в прихожей.

– Устроит она, – ухмыльнулся Ларионов и уже немного спокойнее снова плеснул себе коньяку и выпил махом.

Валька налила к завтраку чая с травами, как он любил, и Ларионов с блаженством вдыхал его пары.

– Григорий Александрович, – протяжно начала Валька своим южнорусским говором, – можно вопросик?

– Валяй, – благосклонно ответил Ларионов, уже немного захмелев.

– А охра может пожениться с зэчкой? – спросила она, немного краснея.

Ларионов от неожиданности поперхнулся.

– Ты, что ли, замуж собралась?

– А то и я соберусь, – обиделась Валька. – Что, всем можно, а мне только щи вари?

– Но какие щи! – подмигнул Ларионов. – Кто с кем женится?

– Вот я слыхала, – продолжила немного умасленная лестью Валька, – что Полька и Дениска хотят усыновить Гриньку. Стало быть, они хотят пожениться…

– О как! Откуда вы все знаете? – усмехнулся Ларионов. – Весь день в кухне толчетесь, а знаете про всех больше своего начальника.

– На то мы и в общепите, – гордо сказала Валька. – Общепитовские всех кормят, за то им и доверяют.

– Значит, Курочкина крутит роман с Паздеевым? – улыбнулся Ларионов.

– Так, почитай, полгода как, – возмутилась Валька неосведомленности хозяина. – Как Гришка родился, так они и снюхались.

– Снюхались. – Ларионов закатил глаза.

– Вот и снюхались, – не унималась Валька и продолжала, навалившись на стол торсом и подвесив одну ногу: – Общепитовских не проведешь. Мы нос по ветру держим. Это только столичные выкаблучиваются. А мы нюху верим больше этих непонятных слов про любовь…

– То-то у тебя такой длинный нос, который ты суешь куда ни попадя, – усмехнулся Ларионов, размышляя над умозрением Вальки.

– Вот всегда вы так, гражданин начальник, – насупилась Валька. – А на вопросик так и не ответили.

– На твой вопросик имеется ответик. – Ларионов откинулся на спинку стула, млея от щей и коньяка, а еще больше – оттого, что избавился от Красина. – Вряд ли в ближайшее время они колечками обменяются. Если бы она еще по другой статье шла… А по пятьдесят восьмой – засада. Дениску могут потом упечь на хорошую пятерку, а то и больше. По закону – одно, по жизни – другое…

– Вот так дела! Это что ж, и Ирка не при делах останется из-за вас?! Теперь уж понятно, почему она как малахольная ломается, – вырвалось у Вальки. – Ой! Нечаянно я! Ей-богу!.. Дура я! Я…

– Да уймись ты, – заметно погрустнев, спокойно прервал ее Ларионов. – Ты права, Валя. Только еще большой вопрос, в чем истинная причина.

– Это как? – Валька искренне удивилась.

– Да так. – Ларионов закурил, и Валька сама поднесла ему бутылку с коньяком и пепельницу, предвидя уже, что начальник сегодня из хаты вряд ли выйдет на люди. – Ты снова права, Валя. Я много пью.

– Да мне-то что? – смутилась до багрянца на щеках Комарова. – На здоровье…

Ларионов смотрел на нее печально:

– Просто это сегодня одни в петличках, а другие – в ватниках. А завтра все может поменяться. Вот женится Паздеев на Польке, а потом, допустим, случайно попадет в мясорубку и загремит по статье. Семью заводить страшно, понимаешь? Любимую женщину страшно под венец вести… Тут разве в прописном законе дело? Есть закон Божий, говорят, есть человеческий, а есть закон времени. Божий, сказано, на всех один… А на земле нас судить будут по закону времени, пока человеческие законы лукавят, а Божьим час не настал.

Валька закивала, тут же опасливо обернулась в сторону прихожей и на всякий случай мгновенно юркнула в чулан. В кухню вошел Грязлов, а за ним – Федосья.

Грязлов прошелся по спискам, понимая прекрасно, что более всех Ларионова интересовала Александрова. Фамилия ее была одна из первых, так что о ней стало понятно быстро.

Вера все последнее время работала на заготовке дров и корчевании пней. В лагпункт и деревню дров требовалось много. На корчевании были свои нормы и бригады. Пока не было сильных заморозков, работа эта была не так опасна для здоровья. Но выполнить нормы было не под силу даже крепким и молодым мужчинам-уркам.

Прочитать дополнительную информацию

Федосья покачала головой, осуждая бездействие Ларионова относительно Веры. Она смерила взглядом наполовину пустую уже бутылку и все продолжала покачивать головой, пока Ларионов не отправил ее в пищевой блок. Привезли провиант, и надо было принимать[29].

Хотя с момента приезда Веры в лагпункт прошел только год, она смогла проникнуться всеми издержками лагерной жизни. Вера практически не была задействована на общих работах благодаря воле Ларионова. Но активное взаимодействие со всеми группами в лагере позволило ей и понять и перенять многие технологии выживания.

Ларионов не находил себе места, пока она работала на лесоповале, тем более в памяти неизгладимый след оставил случай с уголовником Саней прошлой осенью. Но Вера уже влилась в систему выживания, так как понимала, что прикрытие Ларионова могло быть невечным и их вот-вот вновь разведет жизнь.

Лесоповал слыл тяжелейшим местом работы. И без того нелегкие задачи и безрассудные нормы усугублялись с осени по весну сложными и суровыми климатическими условиями. Особенно губительными были январь и февраль, когда лютовали морозы и свирепствовали северные ветра.

Народ на зоне в течение первых трех месяцев адаптации постепенно приходил к осознанию, что постоянного и абсолютного ничего быть не может. Внезапные обыски в бараках и по возвращении с работ, вечерние поверки, наказания за незначительные неурядицы и игнорирование порой серьезных проступков… постоянные смены группировок и авторитетов… нарушения (вопреки контролю Ларионова) администрацией и охранниками правил поведения с заключенными… наезды комиссий, болезни, страх за жизнь и прочие страдания в какой-то момент либо ожесточали, либо окончательно ломали людей.

Как видела Вера, последние чаще всего становились доходягами, болели, опускались и нередко умирали. Чтобы спастись, приходилось идти на любые способы выживания: от откровенной подлости и паразитирования одних зэков на других, – и до совершенствования переговорных навыков и применения самых изощренных хитростей, лжи, манипуляций, сговоров, шантажа и сотрудничества между собой и с администрацией во всех возможных формах.

На делянке уже оказалась не та Вера, что грелась под ватником урки год назад. Это была повзрослевшая и (как говорила Клавка) «обкатанная зоной» молодая женщина. В бригаде, где командовал опытный уголовник, Вера быстро освоила правила туфты. На заготовке дров методом закладки «фуфла» реальный кубометр можно было «пропихнуть» за два, а иногда – за три. Технология была элементарной: создание из штабеля куклы. В центре штабеля скрывалась пустота за счет того, что по бокам закладывались коряги, пни; пустота перекрывалась досками, и формировался полый внутри штабель, который потом обмерялся по внешнему контуру[30].

За год физического, хоть и не тяжелого, труда Вера научилась справляться с работой, требовавшей усилий. На делянке бригадир ставил ее на подрубку сучков, и она выполняла восемьдесят процентов от нормы. Большинство более слабых и пожилых женщин не могли выполнить и пятидесяти. К этому прибавлялась туфта, и к концу дня Вера сдавала план на девяносто, а иногда и на сто двадцать процентов. Ларионов тщательно отслеживал учетные ведомости и изумлялся таким показателям, даже при условии, что четверть оставалось туфтой.

Там, где нормы мерились по времени, туфта вообще процветала. Заключенные использовали каждую минуту, чтобы не работать, и хватались за дело только при сигнале об «атасе», что означало приближение контролирующих лиц. Иногда за низкую производительность наказывали не только сниженным рационом, но и «собачником»[31]. В других лагерях, где было более жестокое руководство, применялись пытки и наказания, которые порой заканчивались гибелью.

Бригадир на корчевании шутил:

– Туфту не гнать – Родину не любить!

Прочитать дополнительную информацию

По разумению бригадира, без туфты невозможно было выжить ни в одной отрасли. Либо нормы оказывались непосильными, либо люди немощными. В любом случае туфта была единственным способом синхронизации с оголтелой и некритичной государственной машиной планирования и контроля.

Вера, хоть и боялась зашлаковки речи, не смогла избежать ассимиляции, и к концу первого года уже виртуозно владела жаргоном. Вообще, уголовный жаргон историческими корнями уходил в уродливую сегрегационную политику императорской России. На зоне Веру и других зэков просвещал в этой области пожилой еврей, который при этом никак не брался оценивать ни национальную политику царского режима, ни саму «феню» и ее этимологию.

Лев Иванович Чмух (он же Лейба Абрамович Чмух) любил травить байки «за свою юность». На зоне он работал учетчиком, помогал администрации и, как говорила Клавка, «подмахивал и нашим и вашим», что означало, что он мог порой и стукануть «во имя жизни на земле», словами самого Чмуха. При каждом удобном случае он рассказывал слушателям историю из «той жизни». Байки свои Чмух приправлял любопытными историческими фактами, а может, как считал Кузьмич, виртуозной брехней.

Начинал Лев Иванович любую речь со слов:

–Как рассказывал покойный Адик,– видимо, на всякий случай снимая с себя всякую ответственность за сказанное,– самодержавие иехудов не жаловало. Гои[32] никогда не любили евреев, как думал Адик, – иногда добавлял он. – Для еврея из местечка тюрьма что дом родной. Вот советская власть – самая справедливая власть, во имя жизни на земле, – сделала евреев равными гоям.

Кузьмич обычно фыркал и сплевывал в этот момент, а женщины хихикали.

– А вы с Адиком как познакомились? – подтрунивала Клавка. – Тоже с ним сидели до революции в царских острогах?

Лев Иванович неодобрительно тряс седыми, торчащими вокруг лысины пушистыми вихрами.

– Я старый и немощный человек. Многого не помню, – оправдывался хитрец. – А вы лезете, Клавдия, со своими глупыми расспросами вместо того, чтобы слушать умные вещи.

– Ну-ну, Моисей Иваныч, нахлобучь лапши, – ухмылялась Клавка.

–Так вот, евреев сажали, ссылали… И что вы думаете? Евреи смогли-таки отвертеться от фараона, чтобы не отвертеться от ищеек? Ха! Во имя жизни на земле евреи стали искать место под скупым, но желанным солнцем России. Вот вы думаете, что по фене тут ботаете да блатуете?[33] А я вам скажу «битуй беофен», как говорил Адик. «Стой на шухере[34], а ботай по фене», чтобы не спалили. Сочинили жаргон, чтобы жандармы не «прокнокали». Так что у нас тут – шарага, – засмеялся он.

– Еще скажите, что фраер – тоже из вашего еврейского тру-ля-ля! – хмыкнула Клавка.

Лев Иванович начал весело трясти буклями:

–Вот если бы вас звали Фрай[35], что означало бы «свободная», вы бы знали, что фраер – это несиделый. А мы с вами уже не фраера…

– Вот больной, – пихнула Веру Клавка. – Блажит, да и только…

«Если бы я не была русская, – думала Вера, – меня бы, наверное, назвали Фрай. Я бы дочку так назвала – Фрай. Чтобы всегда была свободная! Но Вера – тоже хорошо. Русским без этого имени – беда…»

–Вы, Клавдия, Библию читали? Хотя о чем я? Вы вряд ли вообще учились чему-либо, кроме как замастырить[36]. Так вот, имейте в виду, что мы все – святые люди. Мы на шару работаем во имя жизни на земле. – Чмух прокашлялся. – Есть притча в Библии.

– Вам ее, конечно, рассказал Адик, – улыбнулась Вера.

–Вот, Клавдия, учитесь! Умная девушка – Ирина Александрова.– Лев Иванович почесал лысину.– Именно он. Адик говорил, что по еврейской традиции на поле необходимо оставлять несжатую полоску – шеар. Остаток, чтобы бедные могли собирать колосья. Это своеобразный налог на роскошь, молодые люди. Об этом и евангельская притча про то, как Иисус с учениками собирал несжатые колосья в субботу, что вызвало, как вы можете помнить, недовольство фарисеев. Отсюда и «шара» – то есть бесплатное благо[37]. Шарашьте, Клавдия, на лесоповале, и будет вам место на подушках в раю… Во имя жизни на земле! – заключил он, тряся головой. – Помяните мое слово: у нас тут – шарашкина контора! Да, да! Во имя жизни на земле!

Кузьмич махнул рукой и снова сплюнул.

– А ты, гляжу, языком шарашить горазд «во имя жизни на земле»! – чертыхнулся он. – Сам ты – фарисей старый.

Вера была очень отзывчива к любым урокам жизни. И Адика со Львом Ивановичем тоже воспринимала серьезно. Она даже не думала об этом как о ценном опыте. Но сразу же ценность складывала в «копилку идей выживания». Любая информация на зоне могла неожиданно спасти жизнь.