Ларионов, изрядно захмелевший, сидел за столом в кабинете и ожидал Губину. Он знал, что женщины-подчиненные считали его необузданным алкоголиком. Отчасти он соглашался с их восприятием регулярно пьющего мужчины. И замечал, что все чаще и больше пил, потом испытывал угрызения совести и неприязнь к себе, обвинял себя же в малодушии и слабости. Однако Ларионов был уверен, что природа этого явления не понята женщинами.

Прослужив шестнадцать лет в рядах РККА и проработав последние четыре в системе ИТЛ, Ларионов пришел к тому, что его алкоголизм связан с непосильной ношей соглашательства и принятия правил, с которыми он был в душе не согласен. Он считал, что репрессирует себя алкоголем, чтобы не начать воевать с породившей его системой. Ведь чаще всего он хотел либо избить, либо уничтожить противника.

Ларионов видел, как жалки все попытки скорректировать систему мирными путями. Политический протест был невозможен и равносилен самоубийству. Высвобождение физической силы привело бы к гибели нескольких человек, о которых бы забыли в самую уже минуту их смерти. При этом пострадало бы много народу. Поэтому он терпел и пил.

Правда, ему посчастливилось иметь быстрый метаболизм, и он медленно пьянел и быстро трезвел. Но иногда объемы потребляемого алкоголя даже ему казались пугающими и избыточными.

Ларионову было неприятно и постыдно осознавать, что и Вера видела, что с ним периодически происходило, когда он слетал с катушек и был нетрезв на службе.

Сегодня, правда, он выпил сверх нормы еще до наступления обеда именно по причине отъезда комиссии и ожидания сложного разговора с Губиной. Поездка в Москву, история с очередной проверкой и всеми перипетиями в лагпункте вогнали его в сильнейший стресс. Он не успевал переварить пережитые ситуацию или урок жизни, как накатывала следующая волна с новыми вызовами. И его стыд от своего «производственного алкоголизма» (как это характеризовала Клавка) был не столь непереносимым, как душевные мучения.

В дверь постучали, и в кабинет тут же вошла Губина. Она волновалась, что случалось с ней крайне редко, все время подтягивала гимнастерку и плотно сжимала рот.

Ларионов предложил ей присесть и устало протянул рюмку с наливкой Марты. Губина отказывалась, но опьяневший Ларионов обычно не принимал отказов, тем более от своих подчиненных. С Верой Ларионов вообще боялся сталкиваться в таком состоянии, избегал с ней встреч в пьяном виде, поскольку опасался потери контроля и не желал вызывать в ней еще большую неприязнь.

Губина запрокинула рюмку, и Ларионов сразу налил ей вторую стопку.

– Ну, – протянул он по-пьяному немного замедленно, – рассказывайте.

– Да, товарищ комиссар, – четко произнесла Губина. – Пожалуйста, спрашивайте.

– Ах вот так вы предлагаете построить разговор? – криво улыбнулся Ларионов. – Ну что ж… Кто повесил плакат, я в курсе – это было согласовано со мною. Начнем с заколоченного актового зала. Вы отдали приказ Паздееву заколотить вход?

– Да, товарищ комиссар, – ответила Губина, не прекращая теребить пряжку на потресканном ремне.

– В каких целях, не хотите ли доложить? – продолжал Ларионов напористо, но дружелюбно.

– Докладываю: в установленном порядке до политчасти довели сведения о целях и регламенте проверки ГУ НКВД. Поскольку большая часть контингента была переведена на общие работы, надобность в актовом зале отпала.

– Вот оно что, – покивал Ларионов. – А согласовать со мной вам не пришло в голову?

– Пришло, товарищ комиссар, – четко и нервно ответила Губина. – Но я…

– Вы что?

– Я… забыла. Времени не было.

– Времени на что?

Губина опустила глаза. Ларионов смотрел на нее внимательно. Было непривычно видеть ее такой потерянной.

– На подготовку к приезду комиссии, – вымолвила она обреченно.

– Но вы нашли время на проверку оружия с Кузьмичом и выявили проблему с затвором Паздеева, – заметил Ларионов, отдавая отчет в своей жестокости.

– Да, товарищ комиссар, – еще тише ответила Губина.

– Интересно. – Ларионов закурил. – Любовь Степановна, вы хорошо разбираетесь в оружии?

– Нет.

– Это я понял. Потому что, если бы вы в нем разбирались, вы бы знали, что сломанный затвор не щелкает. Он может лязгать, дребезжать, но не взводиться.

Губина сглотнула и молчала.

– Я готова пойти под трибунал, если вы меня считаете предателем, – вдруг спокойно сказала она.

Ларионов перестал улыбаться и пристально вглядывался в Губину, отчего та совершенно утратила равновесие.

– Хотите мою версию событий?

– Как решите, товарищ комиссар.

– Я давно решил это уравнение с двумя неизвестными. Узнав от Кузьмича о приезде проверяющих, многие в лагере без совещания со мной решили оказать посильную помощь друг другу и мне. Комитет разместил плакат, поворачивая внимание комиссии от важных вопросов к частным. Но об этом я как раз знал. Удивление настигло меня у актового зала, когда дверь оказалась заколоченной, дабы комиссия не заподозрила, что на зоне много расконвоированных и незанятых в общих работах. И дверь заколотил Паздеев, в чем и признался. Но тут вмешиваетесь вы и утверждаете, что отдали ему приказ, хотя никогда прежде не отдавали никаких приказов подчиненным Фролова. Зачем вы это делаете, спрашиваю себя я…

– Григорий Александрович! – взмолилась Губина.

– Это не все, минуточку. Выпейте немного и выслушайте. И я с вами выпью – хотя мне бы больше не пить, – сказал Ларионов уже сильно тягучим голосом и запрокинул разом чарку коньяка. – Далее… Вечером того же дня на построении майор Красин просит отдать ему на утеху Александрову. Кто-то из охраны стоит там, где меня не видно, но зато все слышно. Потому что, если бы тот человек видел меня, он бы заметил и мою руку на оружии.

Губина вскинула на Ларионова взгляд.

– Ну вы же не думали, что я был готов допустить насилие над моей… – Ларионов запнулся, – над заключенной моего лагеря… Над любой из заключенных, тем более над ней… И этот кто-то знает, что мой выстрел – приговор мне же. И решает взять все на себя.

По лицу Губиной покатились слезы. Она рьяно их утирала, но остановить не могла.

– Да, именно так! Этот юный человек готов был погибнуть за меня. – Ларионов чувствовал, как сердце ускорило бег. – Но все обошлось. Все, кроме одного: Красин, будучи пьяным, все же замечает щелчок замка. Но еще до выяснения этого неприятного обстоятельства мне удается получить признание молодого человека о том, что затвор взвел именно он. Затем Красин инициирует, по сути, допрос, и об этом в первую очередь узнаете вы и Грязлов. Кузьмич доводит до вас суть проблемы, потому что я зашифровал сообщение именно для ваших ушей. И вы его верно поняли. Далее, Грязлов приходит первым, Паздеев будет одним из последних. И тут – о чудо! – вы и Кузьмич обнаружили проблему с винтовкой.

– Григорий Александрович…

– Нет, погодите, Люба, – мягко сказал Ларионов. Он слегка вразвалку подошел к подоконнику и облокотился о него спиной. – Кузьмич, при всем моем уважении, не смог бы не только проверить арсенал в такой короткий срок, но и додуматься до проверки за полчаса до допроса. Это мог быть только очень испуганный и лично заинтересованный человек. Но в ком заинтересован этот человек? В Паздееве?

Губина бесшумно плакала. Ларионов протянул ей свой платок.

– Я не садист, отнюдь, – произнес он. – Да, я пьян и неуклюж. Но я способен трезво мыслить.

– Я ведь готова на все… – тихо сопела Губина.

– Вот именно! – сказал Ларионов твердо, но тепло. – И я понимаю, что Паздеев не имел ни малейшего намерения подговаривать Кузьмича ломать затвор. Человек, готовый погибнуть за своего командира, как истинный воин и товарищ, не станет подговаривать старого солдата. Его мог подговорить только самый готовый на все человек… Вы.

Ларионов вдруг подошел к Губиной и не колеблясь поднял руками ее лицо, смотря на нее сверху вниз, как он делал это с Верой.

– Какая у вас с Паздеевым связь? – вдруг спросил он.

Губина отвернулась и теперь вздрагивала от натужных, беззвучных рыданий.

– Это я все сделала! Я! – повторяла она.

Ларионов присел на край стола.

– Даже сейчас, когда все уже известно, вы молчите и не доверяете мне всецело, что обычно и делает нормальная женщина. Продолжаете гнуть свою линию и брать вину на себя. Потому что такова природа. Поистине великая природа матери… – договорил он, сглатывая ком в горле.

– Я… – Губина вдруг затихла, порываясь что-то сказать, но не в силах вытолкнуть наружу боль.

– Денис знает, кем вы ему являетесь? – спросил Ларионов.

– Нет…

– Я так и думал. Выпейте немного коньяку. Наливка – напиток не вашего калибра. – Ларионов вдруг нежно улыбнулся. – И ступайте. Вам есть кем гордиться, Люба.

Губина медленно поднялась с дивана и пошла к двери. В дверях остановилась и обернулась на Ларионова.

– Что же нам делать? – почему-то спросила она.

Ларионов пожал плечами:

– Объясниться с сыном и жить…

– Вы уж простите меня, – промолвила Губина, – но я все же скажу. А то потом никогда не посмею. Ваши родители бы тоже вами гордились, Григорий Александрович. И супруга ваша будет счастливой женщиной. Вот увидите, – закончила она и вышла, не дав ему возразить.

Ларионов долго сидел в тишине на краю стола. Он точно знал, что сегодня напьется до одурения. Никого не желал видеть. Вызвал Федосью, приказал прибраться в кухне, ни души к нему не впускать и отправляться восвояси до утра.

– Никого? – предусмотрительно переспросила Федосья.

– Верно, – повторил Ларионов. – Прикажи Кузьмичу натопить утром баню. Не до того сегодня.

Федосья и без подсказки знала, что «не до того» означало только одно: «я перебрал и не могу париться такой пьяный, а пить еще хочу и буду…»

Ларионов заглянул в кладовку, достал бутылку коньяка и заперся в спальне.

Федосья, устало и часто вздыхая, принялась прибираться в кухне. Вскоре через черный ход чулана, ведущий к уборной на заднем дворе, донесся голос Вальки.

– Сортир намыла, одеяла после воных перетрусила да вывесила. Хозяин чего?

– Тише ты, – шикнула Федосья. – Ушел с пузырем в спальню. Началось… Говорила я тебе. Опять измотался и велел никого не пускать до утра. Он всегда, как дойдет до ручки, так хоть святых выноси. В тот раз еле из запоя вывели…

– Кузьмич-то не скоро изволит. Мож, Паздеева поставить на караул? – Валька взялась мыть пол в кухне, ползая на карачках и без конца сдувая растрепанные пряди волос с лица.

– Тоже верно, – согласилась Федосья. – Губина у нашего сегодня была, вышла вся в слезах. Наругал ее, поди, за что-то. Никогда не видала маму Любу такою! Покоя нам нет…

Женщины прибрались в кухне и ушли.

Федосья добежала до администрации и солгала Грязлову, что Ларионов попросил Паздеева до приезда Кузьмича конвоировать вход в дом. Грязлов на нее накричал и сказал, что Паздеев пять дней в наряде вне очереди по приказу самого же Ларионова и что конвоировать можно поставить только дневального из второго барака, потому как охраны свободной нет. После чего приказал Федосье идти в пищевой блок разбираться со снабженцем, доставившим мясо и рыбу на неделю, а повар столовой Фрол с ним уже час как препирался и отказывался принимать, потому что (со слов Фрола) мясо привезли тухлое.

Федосья не знала, как быть: если Ларионов увидит дневального у своего дома, все вразнос пойдут, и ей достанется. Отыскала Вальку и велела ей караулить на крыльце, дожидаясь Кузьмича.

Валька поворчала – Кузьмич обещался ко второму пришествию, а на улице уже было не жарко, – но пошла, потому как Ларионова боялась больше, чем холода. Особенно когда он пьяным свирепел. Валька до жути страшилась пьяных мужиков: ее и мать с братьями все детство гонял и тиранил отчим-пропойца.

После шести тридцати уже темнело. С делянки заключенные пришли в сумерках. Фонари зажигали в семь, и полчаса в лагпункте было довольно мрачно и неуютно, несмотря на относительную видимость.

Вера не любила подслеповатую мглу, тем более что у людей в лагере часто наступала куриная слепота, обычно проходившая после порции сырой говяжьей печени.

От построения и переклички до поверки в десять вечера оставалось еще довольно времени. Вера не могла дождаться встречи с Ларионовым, чтобы наконец обсудить все произошедшее за последние дни и понять, чего ожидать дальше.

Она удивилась, увидев на крыльце уныло сидящую Вальку: та обычно либо ошивалась в доме Ларионова, либо моталась по лагпункту.

– Начальник у себя? – спросила Вера Грязлова после переклички.

Грязлов усмехнулся.

– Дождалась? – Его глаза неприятно мерцали от развратных мыслей. – Я смотрю, ты нормы жмешь на делянке. На комиссара-то силенки остаются?

Вера пожалела, что вообще спросила.

– Так у себя? – повторила она спокойно.

– А где ж ему быть? – усмехнулся Грязлов. – Видишь, у дома сторожевая собака грустит? Прогони и увидишь своего начальника. Тоже соскучился, поди. Или он теперь горячие ночи с Сердючкой проводит, пока тебя его друг лапает?

Захотелось плюнуть Грязлову в физиономию, но Вера привыкла уворачиваться от провокаций.

– С Клавкой – это ничего. Главное чтобы не со сбродом хитровским! – выпалила она.

Лицо Грязлова резко изменилось, в глазах появилось что-то свирепое. Он схватил Веру за локоть и почти притянул к себе.

– Что ты плетешь? – почти с яростью сказал он.

Вера вырвала руку и улыбнулась, несмотря на пробившую тело дрожь.

– Я тут Гиляровского недавно читала… В библиотеке наткнулась. Про Хитровку писал. Страшные там вещи творились. И страшные люди скрывались…

Грязлов огляделся и засмеялся.

– А, ты про это. – Он сплюнул на землю.

– А вы про что подумали? – спросила Вера спокойно, прямо глядя на Грязлова.

– Иди давай к хозяину. Тяжело ему долго терпеть без ласк капризных столичных шлюх. Хватит мне тут голову морочить. Гиляровский…

Вера загадочно улыбнулась и побежала к Вальке.

– Ты чего тут? – весело спросила Вера.

– Эй! – обрадовалась Валька. – Ну ты даешь! Как ты вообще ноги волочишь после делянки? Нет, гляди, порхаешь ведь!

– Так превосходно-то как! Уехали! – Вера радостно заломила руки.

– Твоя правда! Я тоже как узнала, что укатили… – закивала Валька.

– А Григорий Александрович у себя?

Валька растерянно замигала.

– Так это… да…

– А ты чего тут? Забегу к нему.

– Не велено! – почти вскрикнула Валька.

– Это почему же?

– Так, как это… Он… рапорт пишет!

– Рапорт? – Вера почуяла подвох. – Это – да, как я сразу не смекнула… Ну а ты? Давно ты тут?

– Да больше двух часов уже сижу – нет мочи. И в сортир охота, да приказали до приезда Кузьмича с места не двигаться, а в хозяйский боюсь… И он никому в дом входить не велел.

– Он там что, не один? – взволнованно спросила Вера.

– Да бог с тобой! – махнула рукой Валька. – Один с утра, как эти умотали и вы на делянку ушли. Наряды с Черным обсудил, потом Губину до слез довел, подписал Рокотянской какие-то бумажки и всех распустил.

– А ты сходи в сортир, развейся, – улыбнулась Вера. – А я тут за тебя посижу.

Валька замигала и замялась.

– А вдруг заругают потом? – нерешительно ответила она.

– Ну тогда сиди, раз боишься, – пожала плечами Вера. – А так бы скоренько слетала по своим делам – да сюда. Я ведь тоже долго не могу – мне надо моими делами заняться и в барак к поверке успеть. Сегодня, говорят, будет шмон…

Валька вскочила, потом снова присела и беспомощно озиралась.

– А ты точно никого не пустишь? – жалобно спросила она.

– Пфф! – Вера скрестила руки на груди. – Цербер не был так непреклонен, как я!

– Кто? – выпучила глаза Валька.

– Я буду как самый жесткий вертухай, – улыбнулась Вера.

– А-а, – понятливо протянула Комарова. – Так бы и сказала!

Валька еще немного помялась, пошла в сторону казармы, но потом снова вернулась.

– Только ты точно! А то Федосья подралась со снабженцем из-за тухлого мяса. А Губина теперь с ней базарит на складе. День – не день…

– Ты не сомневайся. – Вера послушно примостилась на крыльце. – Я еще час точно могу покараулить.

– Зачетно! – обрадовалась Валька и вприпрыжку побежала в сторону хозблоков.

Она то и дело озиралась, а Вера махала ей рукой. После того как Валька скрылась из виду, Вера сидела на крыльце еще минут пять. Затем поднялась, огляделась и толкнула дверь.

В доме заметно пахло парами сивухи, словно буквально недавно тут проходил банкет с большим количеством пьющих людей. Вера осторожно двинулась по коридору, и сердце тотчас запрыгало. Зачем она тут? Надо было немедленно повернуть обратно, выйти на крыльцо и ждать Кузьмича или Вальку. Стало необъяснимо страшно, но она чувствовала непреодолимую потребность идти и знать что-то.

Почти на цыпочках Вера прошла в кухню. Там было прибрано и чисто – никаких следов попойки. Она недолго постояла, прислушиваясь к звукам в доме. Тут послышался грохот будто упавшего стекла в одной из распашных комнат коридора. По привычке Вера прошла к кабинету и тихонько постучалась. Потом толкнула дверь. Кабинет пустовал. На столе стояла порожняя бутылка коньяка, стакан, а рядом пузырь с наливкой Марты и рюмка. Ларионов с кем-то выпивал…

Сердце Веры колотилось тем чаще, чем яснее она понимала, что Ларионов должен быть в спальне. Вера, часто дыша от страха и волнения, застыла посреди кабинета в решимости выскочить на улицу. Она шагнула в коридор. Скрипнула половица.

– Кто? – послышался из спальни какой-то чужой голос.

Это не мог быть Ларионов. У него голос был низкий, но приятный, бархатистый, тягучий. А этот походил на первобытный рык. «Там же не мог быть наш лодочник», – пронеслась и улетела абсурдная мысль.

Вера прижала руки к груди, сотрясаясь от ударов сердца. Ей хотелось заткнуть уши и бежать, но ноги так ослабли, что словно вросли в пол.

– Выйду – убью, – снова послышался чужой голос и еще какие-то звуки из его спальни.

Вера зажмурилась и толкнула трясущейся рукой дверь в комнату, а потом прижала кулачки к груди, словно пытаясь закрыться от шквального огня.

Дверь медленно поплыла в сторону шкафа, и Вера увидела его. Ларионов в белой сорочке, расстегнутых по гульфику галифе и сапогах лежал на тахте, приподнявшись на локте. Он с трудом удерживался в таком положении, веки медленно закрывались всякий раз, как он пытался их открыть; одна нога стояла на полу, другая лежала на чистой постели. Возле кровати валялись полотенце, пустая бутылка из-под коньяка, гимнастерка, ремень и портупея с «кольтом». В комнате сильно пахло еще не перегоревшим спиртом.

Он уронил голову на подушку. Вера прижала кулаки к губам и стояла в оцепенении.

– Воды подай, – сказал Ларионов, с трудом ворочая языком.

Вера продолжала смотреть на него, не воспринимая смысла слов.

– Ну и что смотришь? – пробормотал Ларионов. – Воды, сказал, дай.

Вера вдруг вышла из ступора, трясущимися руками налила воду из графина в стакан и, превозмогая ужас, подошла к постели. Ларионов с трудом, немного раскачиваясь, поднялся снова на локте и, проливая половину на сорочку, отпил. После чего упал на подушку и издал стон.

– Водка есть?

Вера дрожала, держа пустой стакан в руках.

– Оглохла, что ли? – прорычал Ларионов.

Вера вздрогнула, поняв, что он говорил с ней.

– Нет, – прошептала она, и из глаз ее неожиданно, тихо покатились слезы.

Она утирала их как могла ладонями и тыльной стороной рук, но они все текли.

Ларионов приоткрыл глаза и постарался сфокусироваться.

– Ты плачешь, что ли, душа моя? – усмехнулся он с какой-то пьяной нежностью. – Ну-у, дурочка моя, поди ко мне.

Ларионов поманил ее рукой. Вера, дрожа и всхлипывая, безропотно опустилась перед ним на колени у кровати, и Ларионов сильно прижал ее голову к своему разгоряченному телу. Он тяжело дышал, и Вера слышала и чувствовала лицом учащенные глухие удары сердца. От него сильно пахло спиртом и каким-то его особенным мужским запахом.

Простояв так и чувствуя, как нежно он трогает левой рукой ее макушку, Вера с удивлением заметила, что стала успокаиваться. Она подумала, что ее успокоил именно запах его тела. И вдруг вспомнила отца. То, как любила прижиматься к нему.

Из глаз снова потекли горячие слезы, но сердце перестало колотиться от ужаса – в ней растеклась нежданная нежность.

Вера оторвала голову от постели и смиренно посмотрела на Ларионова.

Вот он лежал перед ней – такой большой, сильный и в то же время уязвимый. Его изможденное испытаниями и спиртным, изуродованное пожаром лицо показалось в это мгновение таким привычным и родным. Он периодически издавал звуки, похожие на шипение тормозов Вестингауза, и глухо хрипел.

Вера приложила ладонь к его липкому лбу, на котором проступила прохладная испарина. Ларионов неожиданно ухватил ее за руку и прижал ладонь к сухим пылающим губам.

– Дай водички, – прошептал он хрипло.

Вера снова набрала воды в стакан и уже спокойно напоила его. Дрожь пропала, и Вера решилась стянуть с него сапоги. Она столько раз вывозила грязь за сотней чужих людей, помогая больным и немощным мыться в бане, превозмогая брезгливость из жалости к ним. Неужели было что-то зазорное в том, чтобы стянуть сапоги с него? С него, который беспрестанно рисковал ради нее и совершенно чужих ему и ненавистных его режиму людей!

Вера пошла в кухню, смочила в умывальнике льняное полотенце и потом обтерла Ларионову лоб, изувеченное лицо, шею, где под адамовым яблоком бился пульс, затем кисти рук и оголенную грудь. Она слышала переполох за околицей и как в дом ввалились Федосья и Валька.

Женщины застыли, онемев, в проеме двери в спальню. Вера подала им знак уйти. Потом поправила подушку под головой Ларионова и собралась к выходу, захватив пустую бутылку.

– Вера, – вдруг услышала она голос Ларионова за спиной.

Он уже был не такой страшный и чужой. Это был его голос.

Вера вышла в кухню, где, опечаленные и потерянные, сидели Валька и Федосья. Оставила пустую бутылку в чулане, где таких была целая батарея.

– Что вы надулись, как две индюшки? – тихо, но спокойно спросила Вера, улыбнувшись искренне виду перепуганных женщин.

Уже в кухне открыла крышку котла и решительно налила в плошку щей.

– Дитятко, – простонала Федосья.

– Сейчас умру от голода. – Вера быстро стала хлебать суп. – Ужин пропустила.

Обескураженная минуту назад Федосья тут же подскочила к ней, поглаживая ее по голове, а потом ринулась в кладовку за хлебом, салом и яйцами.

– Не суетись, – остановила ее Вера. – Щей достаточно. Я быстро наедаюсь с голодухи.

Федосья прижимала руки к груди, лелея или даже вымаливая надежду, что Вера сможет простить Ларионова и не погубит его окончательно после увиденного презрением. То, чего больше всего опасался и сам Ларионов, и его ближняя обслуга, случилось – Вера застала его совершенно испитым и неуправляемым.

Валька была настолько потрясена случившимся, что сидела бледная, безвольно и молча наблюдая за Верой и Федосьей, с глазами безумного совенка.

Федосья и радовалась, и боялась состояния Веры. Спокойствие и непринужденность той явно были не напускными. Вере вообще с трудом удавалось имитировать чувства. Это озадачивало. Ведь по всему она должна была умчаться прочь, хлопнув дверью, как прежде и делала.

– Хоть бараночки да ватрушки в барак захвати, – услужливо залепетала Федосья.

Вера с нежностью посмотрела на нее. Она чувствовала, что при всей меркантильности и изворотливости Федосья любила Ларионова и сопереживала им обоим совершенно искренне.

– Ты бы осталась, – робко сказала Федосья Вере, подливая добавку в плошку.

– Щи у Вали – просто восторг! – улыбнулась Вера. – «Всякий день с овощами, да не всяк день со щами», – говаривал дядюшка Архип в той жизни. Я такие вкусные щи только у Стеши моей ела. Словно к своим заглянула на час.

Глаза Веры заблестели. Она старалась улыбаться.

– Вот я и говорю, – не унималась Федосья. – Осталась бы в доме, да все бы наладилось потихоньку. А что было, то прошло. И сегодняшний день забудется! Мужняя жена о чем днем хлопочет, то ночью и не вспомнит. Останься…

Вера поднялась из-за стола и покачала головой.

– Не могу я, – как можно нежнее ответила она. – Пойду. А за еду вам – поклон…

Вера покинула кухню, на мгновение замерев у двери в спальню Ларионова. Потом решительными шагами пошла к выходу. Женщины слышали, как закрылась за ней тихо дверь.

– Погубит она мужика, – вздохнула Федосья. – Он теперь совсем истерзается. А если она наградит его презрением, как Ирка-то умеет, как есть погибнет от тоски. Жаль его, дюже жаль…

Валька тоже вздохнула:

– Может, оно и к лучшему. Сколько же можно так мучить друг друга? А его жаль… правда…

– Он без ума ведь от нее, от гордячки этой… Она-то и раньше нос воротила, а теперь и вовсе видеть не захочет. А его это вконец погубит. Я вот как думаю – он уже жизни не мыслит без нее… И убить готов, и под трибунал, и во все тяжкие – только бы Ирка была живехонька-здоровехонька рядом. Что за загадка такая? Я все равно понять не могу… Хоть режь меня, хоть топи! Ты видела, как она сегодня на него смотрела?

– Ой, начали опять! – Валька ухмыльнулась. – Хватит сочинять. Как же вы со спины лицо разглядели?

– А на что мне лицо?! – разозлилась неверию Вальки Федосья. – Ты на руки бы ее поглядела: как она его оглаживала, как касалась лица. Нет! Так только любящие бабы делать умеют…

– Если бы любила, не свинтила бы опять, – пожала плечами Валька. – Осталась бы, и делу – венец.

– То-то и оно! – прищурилась Федосья. – Говорю тебе – тут что-то не так. Между ними что-то серьезное случилось. Но вот когда? Ума не приложу. Ирку как привезли, так она и бегает от него год. То ли она знает, что он женат… – задумалась вслух Федосья.

– Женат?! – Валька затряслась от смеха. – Вы совсем уже сбрендили! Или тухлого мяса нанюхались? Или люлей вам надавал снабженец лишака по репке? Ларионова уже женили… Потеха!

Федосья суетливо перекрестилась.

– Правда! Глупая я. Болтаю не то. Да только ты молчи – все одно!

Валька перестала хихикать.

– Вы что, проболтались? – вдруг спросила она, выпучив глаза. – Хозяин не свободен?

Федосья схватила Вальку за руку.

– Сказано – забудь, что слышала, а то по твоей репе настучу! Грязлова напущу! Эх, обмишурилась я…

Валька махнула рукой:

– Ну вас! Да я что? Я и так молчу всю дорогу.

– Эх, чтоб мне пусто было! – сокрушалась Федосья. – Ларионов узнает – мне конец.

– Да будет вам! Не узнает он. Я, что ли, к нему пойду вас сдавать? А откуда вы вообще взяли, что он женат?

– Сам сказал. В первый год еще. Я ему как-то намекнула, мол, в Сухом овраге можно женой обзавестись. А он: «Хватит. Обзавелся уже одной…»

– И где же она, если он тут четыре года кукует?

– Бог ее знает! Может, обживался поначалу – не до того было. Сама знаешь, как он бывало: во все тяжкие пускался с бабами и Фроловой. А потом в Ирку влюбился, а развестись не успел. Знать не знаю – за что купила, за то продаю… Но правда в том, что меж ним и Иркой стряслось что-то посерьезнее, чем эти ее выкрутасы и причуды.

Федосья принялась одеваться.

– Поехали в Сухой овраг, – сказала вдруг она.

– Это еще зачем на ночь глядя?

– Пруста надо звать! Чует мое сердце: завтра дохтур сгодится…

– Прибьет он нас, – закрыла лицо Валька.

– Не так страшен черт, как его малюют! – уверенно заключила Федосья.

Женщины собрались, дождались за околицей Кузьмича и поехали на его телеге в Сухой овраг. Кузьмич махнул на них рукой и погладил Фараона.

–Чертовы бабы,– усмехнулся он в усы.– Опять интриги плетуть, что твои кружева. Шельмы…

* * *

Вера вбежала в барак и прямиком бросилась к Инессе Павловне. Теперь ее снова начало потряхивать. Она не хуже Ларионова измучилась за этот год. Гордость и уязвленное самолюбие бились в ней с состраданием к Ларионову и тягой к нему, возраставшей, несмотря ни на какие ухищрения воли и гордости.

Ни вероломность, в которой она его по-прежнему винила, ни грубость на первых порах их знакомства, ни слабости его, в том числе связанные с алкоголем, не могли ослабить привязанности к этому человеку. Чем больше она подавляла стремление к Ларионову, чем жестче отказывалась от него и делала выбор в пользу одиночества и собственного пути, тем яростнее ныло сердце, и тем сильнее Вера ему сострадала.

– Что-то стряслось? – тревожно спросила Инесса Павловна, откладывая в сторону потрепанный карманный сборник Ахматовой.

Вера прыгнула на нары Инессы Павловны и обняла ее.

– Я не понимаю, как прервать этот порочный круг, – прослезилась она. – Помните наш разговор в беседке? Когда Ларионов… когда с ним случился… когда он ушел в запой… Это снова происходит. Я нашла его в практически бессознательном состоянии. Он напился и ничего не понимал, даже не мог говорить… Словно другой человек! Это было чудовищно, страшно! Но потом мне стало так жаль его… Нестерпимо жаль – до боли в груди…

Инесса Павловна гладила Веру по спине, пока та завывала в ее объятиях.

– И ведь я знаю, отчего он так напивается порой и не может остановиться сутками! Знаю, как невыносима для него вся эта жизнь – не меньше, чем для нас. Страшные, угнетающие волю и человечность условия задачи… Неразрешимой, сложной, бесконечной… Мы вкатываем камень на скалу, но завтра он снова у наших ног! Новые вводные – еще более страшные, чем вчерашние. И он вынужден терпеть все это… И идти вперед, и лгать – постоянно лгать… И еще все время смерть! Смерть постоянной тенью ходит за всеми в этом проклятом лагере. Людям мало любви, жизни, неба, ветра… Люди хотят крови, боли, гноя, смрада… За что?! За что ему это?

– Тише, Вера, ради всего святого, – прижимала ее к себе Инесса Павловна. – У стен уши. Я знаю, как изматывает ложь. Но чтобы побеждать смерть, надо противопоставлять ей жизнь! Так почему же в себе самой ты боишься позволить этой жизни расцвести и быть?

Вера подняла голову и взволнованно блуждала по лицу Инессы Павловны.

– Я не понимаю… Я уже ничего не понимаю…

– Ты боишься понять. – Инесса Павловна схватила Веру за руки. – Боишься позволить жизни течь сквозь тебя. Останавливаешь поток всякий раз, когда он снова набирает ход…

– Я пыталась разобраться, – быстро заговорила Вера. – Я мучилась и мучаюсь этим. Я не могу… Я не в силах это принять. Не в силах позволить этому случиться. Никчемная, глупая, жалкая…

– В твоих оправданиях своих страхов я не слышу голоса жизни, – твердо сказала Инесса Павловна. – Я слышала голос жизни там – на плацу, когда Ларионов закинул руку на оружие…

Вера закрыла лицо руками.

– В твоих метаниях я вижу оправдание смерти. Смерти этой любви, Вера…

– Нет, нет! – Вера закрыла уши ладонями и свернулась в клубок. – Я не хочу, не хочу! Молчите…

– Будет, будет, тише. – Инесса Павловна накрыла Веру своим телом. – Вера, ты сделаешь выбор так или иначе. В назначенный судьбой час ты его сделаешь. И каким бы ни был выбор, он будет лишь твоим. В минуту нашего разговора прошлое все еще довлеет над тобою. Но оно не будет иметь значения в урочный час решающего слова.

– Я больше не могу выносить все это, – устало произнесла Вера. – Скорее бы этот час настал! Скорее бы…