– Начальник с утра заперся с этим фраером в бане, – тихо говорила Клавка Вере, чтобы их не услышали «опущенные», убиравшие сортир, куда Вера и Клавка были определены по приказу Ларионова смотрящими.

– Мне не по себе. Опасный тип, – прошептала Вера.

– С чего ты взяла? Вертухай обычный.

– Чувствую. В нем есть что-то натужное и болезненное… Скорее бы уехали!

В нужнике стоял невыносимый острый запах аммиака. В сухую ветреную погоду сортир так не смердел. Теперь же тут стало особенно тяжко. Девушки сидели в рукомойной в косынках вместо масок, чтобы не так драло глотку.

Мыть отхожие места среди зэков слыло за «западло»: так можно было докатиться и до касты «опущенных». Но контролировать работу «западло» не считалось. Ларионов выдал наряд, содрогаясь от чувства вины. Но знал, что сортир в сложившейся ситуации служил наиболее безопасным укрытием.

– Что с нашим планом? – спросила Клавка.

Вера подобрала юбку под коленки, села на корточки у стены и вздохнула.

– Не знаю, как быть. Ларионов не согласился пустить нас в конюшню. А если пробираться тайком, есть риск спалиться. В любой момент туда может нагрянуть Черный. В тот раз чудом обошлось. А сейчас застрянем на общих работах, неизвестно, как надолго. Да и Ларионова могут в любой момент перебросить на другой фронт…

Вера почувствовала, как накатили слезы, и потерла запястьем нос.

Клавка подсела к ней и пихнула ее локтем.

– Ладно тебе, – сказала она неожиданно ласково. – Прорвемся! По чесноку, зря мы не свинтили зимой.

Вера бросила на нее тревожный взгляд.

– Я столько раз вспоминала о том дне, – вымолвила она. – В какой-то момент устала об этом думать. Эти мучения покрепче вони в толчке.

Клавка прыснула и на всякий случай накричала на уборщиц. Потом сделалась серьезной:

– Скажи честно, вот выпал бы еще шанс, ты бы слиняла?

Вера долго смотрела на Клавку.

– Да, – ответила она решительно. – И на то много причин и оправданий. Да и беглых трудно вернуть, ты же знаешь. Только такой шанс выпадает редко…

– Э-эх… Ай, фраер, дай мне этот шанс. Открой засов в последний раз, – запела Клавка.

Вера подхватила:

– До фени мне ваш госзаказ! Топи, Сэмэн, нас ждет баркас…

Девушки захихикали и притихли. Их жизнь была непрерывным хождением по грани жизни и смерти, отчаяния и надежды, слез и смеха.

Жестокая и абсурдная система ломала людей бесконечно: ежедневно, иногда ежеминутно. Но ведь это и была ее подлинная соль.

И система преуспевала в деле выхолащивания людского «материала». Когда уставали от страха и безысходности, начинали смеяться и петь, строить планы и плести интриги. А потом настигал очередной виток краха надежд и отчаяния, за которыми все же неминуемо снова следовало возрождение беспричинного упования.

Система преуспевала: уродовала, душила, забивала, затирала и закабаляла, – но все же не могла окончательно сломить каждого, ибо не имела способа измерения душевных сил человека и, стало быть, не могла гарантировать поголовно истинного, безвозвратного духовного опустошения.

Конец человека наступает в момент, когда его душевных сил более не хватает на сострадание. Этот роковой час нередко настигал человеческих сирот, обрекая их на духовную гибель. Они пополняли лагерь сердечных калек, которому суждено было, к несчастью, простираться за пределами лагеря физического. И главными инструментами пыток были голод и холод. Пред ними, особенно пред голодом, падали в бездну духовной смерти многие прежде прекрасные нежные люди. Никто не прав заречься от падения в очелье подлой силы бесхлебицы.

– Помнишь, вчера на вечернем разводе Черный крикнул что-то про Хитровку? – нарушила молчание Вера.

– Нет. А что? Ну и крикнул. Этот урод вечно несет какой-то бред…

– Однажды Кузьмич сказал, что возле Хитровки – это был рынок и такое странное место в Москве – находился «Сухой овраг» – лежбище, где собирались уголовники и, как говорится, отбросы общества…

Вера заметила, что Клавка опустила ресницы.

– Ну прости! – погладила ее невольно Вера. – Не обижайся. Я вовсе не хотела тебя задеть. Да и вообще! Ты давно глава Комитета, артистка кружка, и все неурядицы твои в прошлом… Я вот к чему: откуда Грязлов вообще знает про Хитровку? Он же вроде не московский, никогда там не жил. Губина как-то обмолвилась, что Грязлов родом из Пскова: мол, сирота, работал в юности у сапожника…

Клавка пожала плечами.

– Да кто его вообще поймет? Мутный он тип – вот и весь сказ. А Хитровку твою я не знаю – я уж точно не из московских! Что за место такое? Вроде Привоза?

– Твой Привоз я тоже не знаю, – улыбнулась Вера. – Но Хитровку я знала по очеркам Гиляровского. Правда, я всего не запоминала, но как-то наткнулась в библиотеке папы и прочла. Отец был с ним дружен, и Гиляровский подарил ему свою книгу с автографом. Я про нее забыла. А сейчас вдруг вспомнилось…

– К чему ты клонишь? – недоумевала Клавка.

– Я даже не знаю, – задумчиво промолвила Вера. – Все эти детали как-то разрозненно роятся в голове и не дают покоя, но и никак не складываются. А Ларионов слышать не хочет! Он не верит мне…

– Началось! – не выдержала Клавка и поднялась. – Да он за тебя любого на Андреевский флаг порвет!

Девушки снова засмеялись.

– Скажешь тоже! – покраснела Вера. – Давай все тихо обдумаем? Главное сейчас, чтобы эти уехали. А я покопаюсь у Лары в библиотеке. Вдруг найду Гиляровского. Я бы перечитала…

Клавка закатила глаза:

– Институт благородных девиц – не менее! Роза Люксембург и Клара Цеткин нервно рвут волосы. Нет бы ей про любовь читать, она про сброд какой-то.

– Сброд? – Вера задумалась. – Ты сказала «сброд»…

– Ну и дела! Следопыт ты, ей-богу, – засмеялась Клавка. – То-то начальник места себе не находит. Такую кралю и фомкой не вскроешь!

Вера не удержалась и громко рассмеялась, закрывая сама себе рот. Потом обе затихли. Через несколько минут в сортир заглянул охранник и поторопил девушек. Клавка смело накричала и на охранника, и на «опущенных», и охранник, отчаянно махнув рукой, испарился.

– Давай закругляться, а то дело к вечеру: скоро наши с деляны приползут, надо на развод успеть. – Клавка подала Вере знак рукой, и та тоже поднялась.

Пока Вера и Клавка совещались в сортире, Ларионов закончил разговор с Красиным и предложил ему продолжить «беседу» с сотрудниками без свидетелей. Но Красин настоял, чтобы Ларионов остался.

Грязлов держался спокойно и уверенно, притом очень нейтрально относительно характеристик подчиненных. Он словно смешался с толпой, не источая ни агрессии, ни злости, ни благодушия. Казался неприметным и серым в течение всего разговора.

Ларионов отметил про себя эту особенность поведения заместителя. Красину беседа с Грязловым очень скоро наскучила, и он попросил пригласить Губину, разговор с которой сулил, по крайней мере, какие-то эмоции.

Но не успел Грязлов выйти за околицу, как Губина стремительно ворвалась в баню с винтовкой в руках и затрясла ею перед Ларионовым и Красиным.

– Это что же за безобразие, товарищи?! – заголосила «мама Люба» с порога. – Кузьмич проверял арсенал – и вот! Полюбуйтесь! У винтовки сломан и хлюпает затвор!

Красин несколько напрягся оттого, что Губина размахивала перед ним оружием. Ларионов молчал и не сводил глаз с винтовки и Губиной.

Потом внезапно ударил по столу.

– Отставить! – гаркнул он. – Что вы себе позволяете, товарищ Губина? Врываетесь и дебоширите. Вам – два наряда вне очереди!

– Так точно, – сникла Губина. – Но ведь неисправность, товарищ комиссар…

– Это мы разберемся, – сказал уже спокойно Ларионов.

Красин тоже немного успокоился.

– Чье оружие?

– Паздеева, товарищ комиссар, – ответила Губина.

– Паздеева ко мне, – сказал сухо Ларионов. – И вы останьтесь, товарищ Губина. Николай Романович, – обратился Ларионов к майору по имени, – вы не против, чтобы мы сразу разобрались на месте?

– Думаю, это необходимо, – процедил Красин.

Фролов побежал за Паздеевым, проклиная в душе Губину, и вскоре Паздеев вошел в баню, глядя прямо на Ларионова и Красина.

– По вашему приказанию прибыл! – отрапортовал Паздеев, даже не смотря в сторону Губиной.

– Мы ждем объяснений по поводу затвора на твоем оружии, Паздеев. Товарищ Губина и Кузьмич обнаружили неисправность. Давно ли неисправно оружие?

– Не могу знать, товарищ комиссар, – четко ответил Паздеев.

Губина набрала воздух, но Ларионов сделал ей знак молчать.

– Как это понимать? – сурово спросил Ларионов. – Ты не знаешь, как содержать оружие?

– Знаю, товарищ комиссар.

– Как же ты мог не заметить неисправность?

– Оружие было исправно, товарищ комиссар.

Ноздри Ларионова раздувались.

– Затвор на винтовке сломан и клацает, а ты не заметил? – еле сдерживая гнев, спросил Ларионов.

– Затвор был исправен, товарищ комиссар, – продолжал Паздеев.

Ларионов ходил по комнате.

– Ты дурак, Паздеев? – резко спросил он.

– Не могу знать, товарищ комиссар, – сказал Паздеев и вызвал внезапный смех Красина.

– Похоже, он правда не блещет умом.

– Ну уж кого присылают, – развел руками Ларионов. – И что с ним будем делать?

Красин приподнял брови.

– Под трибунал бы его, – бросил Ларионов, сверля глазами то Губину, то Паздеева. – Да что с дурака взять?!

– Ну, под трибунал – сурово слишком, – посмеивался Красин, – а вот три наряда и выговор с лишением премии не помешали бы.

– Пять! – жестко сказал Ларионов. – И это мягкая мера, Паздеев. А вы, товарищ Губина, и вы, товарищ Грязлов, чтобы провели еще раз учения с Фроловым для молодых сотрудников по содержанию оружия и по правилам безопасности. Это не шутки! Лейтенант, вы отвечаете за охрану территории лагпункта, где содержится более двух тысяч заключенных. Сегодня у вас затворы ломаются, а завтра что? Забудете оружейный склад запереть?! Рокотянская пусть подготовит приказ. С этого момента именно вы, товарищ Грязлов, отвечаете за исправность оружия и сохранность арсенала – лично.

– Так точно, – ответил спокойно Грязлов, непрерывно перебегая глазами с одного на другой предмет в комнате.

– Можем ли мы считать инцидент исчерпанным? – обратился Ларионов к Красину. – Как вы считаете? Хотелось бы вашего совета.

Красин пожал плечами. Он бесконечно устал от назойливой суеты, от лагпункта Ларионова и бестолковых сотрудников, которыми были набиты ИТЛ по всей стране. Хотелось вкусно поесть и выпить, а потом уединиться с женщиной. Ему казалось, что на сегодня было достаточно возни с делами и худо-бедно разобрались с основной проблемой. Было хорошо и то, что теперь Красин знал, что можно вносить в рапорт. Возможно, дело даже кончится выговором Ларионову. Это был весьма положительный и нужный всем исход проверки – ощутимый, но не избыточный.

– Да, – сказал Красин после некоторой паузы. – На сегодня мы, думаю, закончили. И если не произойдет ничего внештатного, завтра мы готовы выехать в Новосибирск.

– Нам подготовить проект отчета? – спросил Ларионов для проформы, зная, что проект рапорта о проведении проверки обычно готовился теми, кого проверяли, лишь в случае благоприятного для всех сторон исхода инспекции.

– Было бы хорошо, – кивнул Красин. – Спасибо.

– Разрешите разойтись? – решился спросить Грязлов. – Скоро вечерний развод.

– Свободны, – раздраженно ответил Ларионов.

– А можно пригласить сегодня других женщин? – вдруг спросил Красин по пути к плацу. – Вчерашняя девка симпатичная, но хочется чего-то посвежее.

Ларионов внутренне проклинал Красина, но вынужден был держать удар.

– Проституток в лагпункте не так много. В основном, конечно, обычные женщины. Но я особо не вникаю в эти нюансы. Зона большая, сотрудников мало, а работы много. Постоянно что-то происходит – не разберешься тут в каждом. Вы же знаете, что уголовники то бузят, то режутся, то саботируют. Политзаключенные женщины спокойнее и тише. Но какой нормальный чекист станет путаться с контрой? – решительно заметил он.

– Правда ваша, Григорий Александрович, – сказал Красин. – Но вот вчера товарищ Туманов провел время с одной зэчкой…

Ларионов почувствовал, что кровь снова начала приливать к сердцу и голове.

– Разве она проститутка? – недоверчиво спросил Красин.

– Нет, – сухо ответил Ларионов. – Она сидит по пятьдесят восьмой.

– Выходит, Андрей Михалыч у нас негодный чекист? – неприятно засмеялся Красин.

Ларионов остановился, достал папиросу и долго ее раскуривал. Потом сплюнул в сторону и практически выдул дым в лицо майору. Он принял для себя решение вчера: если выбора не останется и все прочие средства будут исчерпаны, ему придется проделать дыру меж бровей Красина. Такое могло стать неизбежным. Не на дуэль же вызывать!

Но доводить до беды было глупо и преступно, ведь это создало бы еще больше проблем и для Веры, и для контингента. А сказать Красину, что Вера была его «собственностью», Ларионов тоже опасался: Красин был истеричный тип, который мог неосознанно или сознательно попробовать самоутвердиться или навредить позже в Москве, безотчетно руководствуясь мелкой местью.

Ларионов уже давно стал замечать паранойю даже за собой, вечно ожидая подвоха в любых формах и откуда ни возьмись, и с избыточными опасениями старался предусмотреть наперед десятки тактических маневров.

– Мне кажется, хотя я не уверен, – сказал он спокойно и холодно, – у Андрея Михайловича разве не гонорея?

Красин неподдельно изумился, сразу вспоминая, что он парился после Туманова в бане.

– Но, может, и сифилис, – продолжал Ларионов, заметив напряжение майора. – Я не углублялся в неприятные подробности. Кстати, эта инфекция погибает при высоких температурах, если вдруг вы беспокоитесь, что пользовались баней после Туманова.

– Нет, но… – Красин покрылся испариной.

– Не волнуйтесь, – Ларионов смягчил тон, – мы почти все наверняка чем-то подобным болели. С нашим беспорядочным образом жизни… Туманова наблюдают хорошие московские врачи. Он много лет женат. Но кто из нас не любит погулять? Он, как истинный коммунист, не готов заражать порядочных женщин. С женой проблемы опять-таки. А контру не жалко. Надеюсь, это между нами… Вон, – Ларионов кивнул в сторону ворот, – идут. Выбирайте любую. Там не только сифилис: там есть и лобковые вши, и лишай, и туберкулез, и что-то еще мало изученное медициной и, возможно, неизлечимое…

Красин сглотнул и уже каким-то другим взглядом смотрел на толпу заключенных, ввалившихся строями в ворота зоны под крики охры и тявкающие команды Грязлова.

– А вчерашняя?.. – спросил он, бледнея.

– Ангелина? – Ларионов снова сплюнул и затушил окурок сапогом. – Чиста как горный ручей. Я бы не допустил, чтобы вы провели ночь с опасной женщиной… Проститутки – народ бывалый. Они работают профессионально и знают, с кем не следует путаться. Заражаются обычно неопытные. Или изнасилованные.

Грязлов уже строил всех на плацу. Из дома Ларионова вышел довольный и заспанный Туманов.

– Ну-у, простите великодушно! – засмеялся он приближавшимся к нему Ларионову и Красину. – Я проспал весь день. Вчерашняя ночь и баня сыграли со мной злую шутку.

Красин вяло улыбнулся, прокручивая разговор с Ларионовым и иначе смотря уже на Туманова. Он оглянулся на шеренги. Как мог он быть столь легкомысленным и непрозорливым? Потенциально любая из заключенных могла заразить его венерическим недугом. И та, что так понравилась и пошла с Тумановым…

Туманов… Красин заиндевел. Если бы не Ларионов, он мог уехать из лагпункта черт знает с чем!

– Александрова, Сердючко, пошли немедленно отмываться! – закричал Грязлов. – Вы что, в говне весь день копались?!

– Что у вас там?! – крикнул Ларионов, невольно улыбаясь.

– Да тут Александрова и Сердючко из сортира прямиком на развод пришли, – чертыхаясь, ответил Грязлов. – Смердят на весь плац.

Красин всмотрелся в двух заключенных. Это были женщины, что вчера спали с Тумановым и Ларионовым. Он вдруг резко пошел за дом Ларионова в служебную уборную начальника лагпункта.

Ларионов усмехнулся. А Туманов с удивлением проводил майора взглядом.

– Чудной все-таки тип, – качал головой Туманов. – Куда это он?

– Стошнило, видать, – усмехнулся Ларионов. – Или от страха обделался, – добавил он довольно.

– Фу, кошмар! – сплюнул и поморщился Туманов. – Мне еще в Москву с ним ехать. Скорее бы все это закончилось. Я уж и бабу не хочу никакую. Живым бы до дома добраться.

– Не бойся, Андрей Михалыч. – Ларионов похлопал Туманова по плечу. – Майор теперь до Москвы будет немногословен. Я просветил его в жизненно важных вопросах.

– Каждый раз после твоих откровений, Гриша, хочется удавиться, – обреченно вздохнул Туманов.

Ларионов лишь криво улыбался и выглядел подозрительно благостным. Он проводил взглядом Веру и Клавку, шедших в помывочную.

Все неожиданно сложилось не так дурно. Ему было немного жаль Туманова. Но он знал, что в случае выяснения вопроса о его мнимом заболевании будет уже не до того, да и Туманов выкрутится. Главное сейчас – снарядить обоз и отправить комиссию прочь.

Но он рано начал успокаиваться. Красин перепугался не на шутку. Возвратившись из уборной, он попросил Ларионова пригласить лагерного медика для немедленной консультации. Ларионов чуть было не чертыхнулся вслух. Ему казалось, что пристрелить майора и впрямь было сподручнее, чем выносить от него все эти пытки.

Пришлось пригласить в хату Льва Биссера, который вместе со всеми был нынче занят на общих работах. Туманов бурчал и пытался расспросить Красина о причинах недуга и волнений. Но тот выглядел озадаченным и только странно смотрел на Туманова и мямлил что-то невнятное, не в силах выбросить из головы то, что услышал от Ларионова.

Втроем – Ларионов, Красин и Биссер – они заперлись в кабинете. Ларионов закурил и присел за свой стол. Красин и Лев Биссер устроились на диване напротив. Ларионов налил Красину коньяка, и тот опрокинул стакан залпом. Потом не мог никак отдышаться и выглядел жалко.

– У нас есть вопрос, гражданин Биссер, – начал Ларионов, глядя пристально на своего медика. – Прошу, товарищ Красин. Лев Биссер – опытный врач и честно вас проконсультирует.

– Да, – откашлялся Красин. – Как часто вы проводите медосмотры в лагпункте?

Биссер помолчал, анализируя возможные мотивы допроса и траектории развития обстоятельств.

– Делаем плановые осмотры по мере возможности, ведь мы заняты на общих работах. Если поступают жалобы…

– А женщин?! – нервно прервал его Красин. – Их вы как часто осматриваете?

– Ну-у, – оценивая ситуацию дальше, протянул Лев Биссер, – женщин должен осматривать гинеколог. На худой конец – врач общей практики. В Сухом овраге такой врач есть. Я все же абдоминальный хирург. Гинекологов у нас, увы, нет. Хотя почему «увы»…

– Черт знает что! – не выдержал Красин. – Вы можете внятно сказать, как много женщин тут больны венерическими заболеваниями?

Лев Биссер недоуменно смотрел на Ларионова, часто моргая. Ларионов курил, потягивал коньяк и безмолвствовал.

– Есть основание предполагать, – осторожно начал Биссер, – что они имеются. О точном количестве судить сложно.

– Вы можете определить на глаз, больна та или иная женщина каким-либо опасным заболеванием? – занервничал Красин.

Биссер поперхнулся, и Ларионов налил ему воды.

– Я постараюсь, конечно, – смущенно ответил тот, снова переводя взгляд на Ларионова. – Это какая-то определенная дама? – робко уточнил он.

– Да! – не выдержал Красин. – Григорий Александрович, прикажите провести обозрение вчерашней гражданки-проститутки.

Биссер снова начал прочищать горло.

– Простите, – сказал он. – Вы хотите, чтобы я провел гинекологический осмотр?

– Ну не глазной же! – Красин вскочил с места.

– Да, – вмешался наконец Ларионов. – Прошу вас провести осмотр Ангелины. Можете воспользоваться для этого комнатой, где спал товарищ Красин. Верно?

Красин кивнул. Лев Биссер промокнул испарину.

– Если только заключение хирурга вас устроит, – промолвил он.

– Вы же не можете не знать, как определить сифилис?! – на пределе отчаяния воскликнул Красин.

– Конечно, я знаком с патологией. Но клиническая картина… Да и реакцию Вассермана провести…

– Довольно! Осматривайте!

Ларионов позвал Федосью и приказал привести гражданку, известную в разных кругах, как Джакелла Марлизон, Анга Вандербилд и Джени Джолджоли. Красину – как Ангелина Добронрав, а Ларионову по долгу службы и давно забывшей о ней матери по долгу рождения – как Евгения Акулич.

Туманов сидел в горнице и не мог уразуметь, что происходит. Он благодушно наслаждался Валькиной едой и питьем, играл в «козла» с Кузьмичом и не мог взять в толк, что за возню затеял Красин вместо того, чтобы получать от жизни удовольствие. Он подмигнул Кузьмичу, мотнув головой в сторону кабинета Ларионова и лукаво посмеиваясь.

Через какое-то время Федосья привела Ангелину. Ларионов сухо приказал той проследовать с Биссером в комнату за кухней и «предъявить доктору свое тело».

Биссер удалился с Ангелиной в условную смотровую. Туманов попивал самогон и чувствовал себя восхитительно после борща Вальки. Он время от времени качал головой, в глубине души считая Красина психопатом и извращенцем.

Через минут десять Биссер и Ангелина вернулись в кабинет, где ожидал вердикта отрешенный и усталый Красин. При виде врача и «мнимой больной» он вскочил. Ларионов приказал Ангелине ступать в барак.

– Ну?! – воскликнул Красин. – Что скажете?

Лев Биссер поправил очки.

– Ангелина не больна сифилисом, – резюмировал Биссер. – Это я готов утверждать.

– Если окажется, что он есть, – яростно прошипел Красин, – я закопаю заживо и ее, и вас.

Ларионов понял, что пора успокаивать истерику майора.

– Не волнуйтесь! – ласково сказал он. – Я сделаю это вместо вас. Я ручаюсь за своего врача и за Ангелину тоже. Сам, бывает, пользуюсь услугами «социальных работниц», поэтому они тут у нас под контролем. Сифилиса у меня точно нет.

Красина аргумент немного угомонил.

Биссер молча наблюдал за странной сценой, искренне сочувствуя Ларионову и восхищаясь его добротой, толкавшей этого человека идти на всяческие ухищрения, риски и откровенную ложь во имя защиты тех, кто был ему дорог.

Наконец Биссера отпустили, и Ларионов подлил Красину коньяка. Тот немного выдохнул и постепенно утихомирился.

– Вы женаты? – неожиданно спросил он.

– Нет, – ответил Ларионов. – А вы?

– Нет, – промолвил Красин, попивая коньяк в углу дивана, все еще бледный и уставший от потрясения. – Надо жениться, наверное. Эти шлюхи до хорошего не доведут.

Ларионов смотрел на Красина с еле заметной усмешкой и возникшим состраданием.

– С нашей работой сложно осчастливить женщину, – вдруг произнес он. – Да и детей видеть особо не пришлось бы.

– Это верно, – сказал Красин, вдруг почувствовав в Ларионове какую-то непривычную силу, в которой не было опасности и угрозы, скорее сочувствие и даже поддержка. – Но и холостяцкая жизнь тоже порой допекает. То одна, то другая… Никто не ждет дома…

Ларионов устремил взгляд в окно. Его раздирала тоска от сознания своей собственной судьбы, в которой тоже не оказалось места для семьи. Но принятие неустроенности все чаще успокаивало эту тоску и даже с недавнего времени давало ему минуты покоя.

– Я свыкся с этим, – сказал Ларионов. – Каждый исполняет на земле свой, вверенный лишь ему долг…

Они некоторое время сидели в молчании, выдувая облака папиросного дыма и потягивая коньяк. Затем Федосья позвала их к столу, и мужчины собрались ужинать в одиночестве. Ларионов велел пригласить двух лейтенантов и Кузьмича. После ужина все разошлись спать. За окном до полуночи хлестал мокрый снег. Дико гудел шквальный ветер.

– Видела? – засмеялась Федосья еле слышно.

– Чего? – не поняла Валька.

Она разливала чай и накладывала штабелями сало на хлеб.

– Наш опять за эти дни совсем измотался и истерзался… А этот хмырь сначала с Гелькой переспал, а потом дохтура позвал. Чудные эти москвичи!

– Тише вы! – шикнула Валька. – Стелите уже тулуп и давайте спать. Я на печь пойду греться. Господь милостив. Авось завтра уехать изволят…

– Да я-то что? Как бы наш опять в запой не ушел…

– А вам-то какое дело? Вас не спросит, вестимо.

– Может, гордячка наша хоть после этого образумится да сойдется с мужиком, – вздохнула Федосья, словно никак не готовая отказаться от призвания непрошеной свахи. – Неужто ей не жаль его совсем? Диву даюсь ее характеру! И он как не в себе… Сколько же можно терпеть? Я такого во веки веков не видала, чтобы у мужика, да еще во власти, столько на бабу терпения было.

– Тут что-то нечисто, – зевнула Валька, взбираясь на печь. – Видать, даже вы не все знаете. Они оба дюже скрытные…

Федосья махнула на Вальку рукой, погасила масляную лампу и отвернулась к стене. В доме наступила тишина, разбавленная только храпом Федосьи и Туманова.