Перед приездом комиссии будто наступило затишье. Люди занимались привычными делами, но при этом шла непрерывная подготовка. Заключенные и администрация понимали, что ключевую роль придется играть Ларионову. Однако, как проповедовала Инесса Павловна, оркестр обязан играть слаженно; импровизация не должна быть непрофессиональной и фальшивой.

Недалеко от сожженной конюшни уже принялись возводить новую. Лагпункт после суток хаоса и перестройки некоторых процессов приводили в порядок.

Веру с утра захватила мысль, что если все обернется совсем страшно, им надо бежать. Она не могла представить, что Ларионова увезут из лагеря в наручниках. Старалась гнать пугающие образы, но напряжение нарастало. В течение дня Вера боялась говорить об этих страхах с Ларионовым, а тот казался благодушным, и все в лагпункте заметили, что хозяин буквально на подъеме.

Вера бы тоже чувствовала вдохновение, но душу отравлял яд страхов. Она боялась репрессивной машины и считала, что в ход должны идти любые средства обороны, лишь бы не попасть в беспощадные ее жернова.

Почему-то было уютно от присутствия Клавки. Той были неведомы страхи и сомнения, что невольно немного успокаивало. Вера не понимала, что все эти месяцы напряжения и борьбы попросту истощили ее ресурсы. Не могла понять, почему другие зэки не были так напряжены, в то время как она ощущала в спине точно стальной штырь.

Кроме того, Вера вдруг растерялась и не могла решить, как быть вечером: прийти в барак на поверку, а после – в дом Ларионова? Либо идти сразу в дом? Либо вообще в дом не идти, а устроиться в бараке?

Но там уже не было ее вещей, а забрать их из дома Ларионова тоже было немыслимо. Вера не была уверена, приезда комиссии она больше боялась или возникшей неопределенности. К вечеру вовсе сникла и билась, как хрупкая птичка, в силках тревог и сомнений.

Как всегда в минуты душевной сумятицы, она под вечер забралась в учебный класс. Зажгла керосинку и принялась просматривать сочинения. Постепенно любимое занятие стало успокаивать мысли. Вера позабыла о поверке, а потом вовсе решила не идти в барак.

Ларионов отправился вечером в баню с Кузьмичом, а после искал Веру, но никто не знал, где она. Ночной наряд ей не причитался.

– Григорий Александрович! – Балаян-Загурская, запыхавшись, перекатывалась через плац, спеша ему навстречу. – «Свет, воссияй с востока,//Чтоб я могла бежать в Афины, прочь//От злых людей, чье сердце так жестоко!»

Ларионов не знал, что уже и думать. Аллегориями была прошита вся их жизнь.

– Александровой не было на поверке. Фролов приказал доложить вам, – наконец расшифровала свое сообщение на языке зоны «Царица эльфов».

– Я понял, – сказал Ларионов спокойно и сглотнул. – Ступайте в барак. Разберусь.

Он направился в библиотеку к Губиной, где «мама Люба» обычно коротала время до самой ночи. В окне второго этажа горел свет. Губина со спокойствием, как само собой разумеющееся, сказала, что Вера с вечера наверху.

Ларионов поднялся по лестнице и вошел в класс. Вера обернулась, все еще держа в руках лист с сочинением.

– Верочка, ты что здесь? – тихо спросил он. – Я тебя обыскался. Загурская тревогу подняла – ты не пришла к поверке.

Вера молчала и смотрела на него большими глазами.

– Ну что случилось? – Ларионов подошел к ней, сел на край стола и потянул ее за руку. – Поди ко мне.

Она встала, и Ларионов притянул ее.

– Послушай меня, – промолвил он. – Слишком быстро все происходит, слишком много перемен… Проводим комиссию с Божьей помощью, и все постепенно наладится и перестроится.

Вера отрешенно кивала в такт его речи.

– Я знаю, что ты немного обескуражена неясностями. Их немного, но они есть. – Ларионов притянул ее еще ближе, и она уперлась головой в его гимнастерку. – Дай мне время, Вера. И себе тоже. Только не отдаляйся.

Голос Ларионова немного дрожал, Вера чувствовала поцелуи на своей макушке.

– Я на все готов, чтобы ты была в моей жизни.

Вера нежно обняла его и заплакала.

– Ну что такое? – Ларионов приподнял ее лицо. – Что за ручейки у нас тут пошли?

Он засмеялся и крепко прижал ее к груди.

– Ничего не бойся, душа моя, – ласково заговорил он. – На поверки тебе больше являться не надо. Дом – твой, ты в нем теперь хозяйка.

Вера засопела с новой силой.

– Если тебя что-то тревожит, говори мне. Вместе все решим. Я буду терпелив, и ты привыкнешь ко мне. Не хочу спешить и пугать тебя сразу всеми странностями мужского мира.

Вера подняла глаза и слабо улыбнулась. Ей стало спокойнее. Не только слова Ларионова, но и его елейный речитатив ласково смиряли душевную распутицу.

– Простите меня, что я такая нелепая. Лишь добавляю хлопот. – Она говорила удрученно, сквозь всхлипывания.

– Вера, – Ларионов отклонился, чтобы видеть ее глаза, – ты – лучшее, что я узнал в жизни. Ты все для меня…

Он хотел поцеловать ее, но она отклонилась.

– Я вам кое-что не сказала, – заговорила Вера шепотом.

– Что же это? – призывая терпение, спросил Ларионов с улыбкой.

– Если завтра что-то пойдет не так, может, нам всем сбежать? – решилась сказать она, и глаза ее тут же оживленно заблестели.

Ларионов долго смотрел на нее.

– Я люблю тебя, – вдруг сказал он и сам испугался, как скоро забилось его сердце.

Вера опустила глаза и часто задышала.

– Пойдем домой, – сказал Ларионов, держа ее руки у груди. – Обещаю, что мы обсудим все, и побег тоже.

– Еще одно. – Вера наконец улыбнулась.

– Все что угодно.

– Мне правда неловко, что Федосья и Валя с утра до ночи в доме. – Вера еле выдавила из себя эти слова. – Я их очень люблю, вы не подумайте!

– Я все понял. – Ларионов снова притянул ее к себе. – Ты права. Я привык жить один и уже не замечаю, кто и когда крутится в хате.

– Мне так стыдно это говорить!

– Я просто погряз во всех наших делах и не подумал о важном для нас. Прости меня, душенька. – Ларионов поцеловал ее сухие, шершавые пальцы. – Все будет как ты скажешь, запомни. Но у меня тоже есть свое «еще одно».

Вера отстранилась и лукаво прищурилась. Ларионов смотрел на нее этим знакомым ей пронзительным взглядом, уже не улыбаясь.

– Если ты сейчас не пойдешь со мной, я закину тебя на плечо и отнесу домой через всю зону, – сказал он глухо.

– Вы не посмеете! – Вера засмеялась.

Ларионов подхватил ее, и они спустились так по лестнице. Внизу он поставил ее на землю.

– Можешь не сомневаться, – сказал он, забыв, что их слышит Губина. – Меня больше ничто не остановит от того, чтобы ты была со мной… Даже ты. Идем.

До дома они шли в молчании. Вера думала, как трудно ей, хоть и любя Ларионова, подстраиваться и принимать его. Она привыкла к самостоятельности, и новые условия вынуждали ломать привычные реакции. Если бы она рано вышла за Ларионова замуж, возможно, трудоемкая взаимная настройка прошла бы быстро и незаметно. Но Вера была слишком независимого темперамента для любого мужчины, даже для Ларионова. А может, особенно для него, именно в силу того, что он тоже привык во всем полагаться лишь на себя и принимать решения без долгих совещаний.

Похожесть их натур усложняла поиск равновесия. И все же Вера видела, что Ларионов постоянно контролировал себя, чтобы не пережать и этим не отдалить ее. В каком-то смысле Вера считала его много более мягким человеком, чем она сама. Вера часто уступала в жизни принципам, а Ларионов – чувствам.

После ужина Федосья, не дожидаясь указаний, отправилась с Валькой в барак, доложив, что Кузьмич на всякий случай уже с утра начнет топить баню и что все готово к приезду москвичей.

Вера заметила, что во время ужина Ларионов совсем не пил.

– Вы из-за комиссии сегодня не пьете? – спросила она, прибирая стол.

– Нет, из-за тебя, – улыбнулся он, наблюдая за ней.

– Это почему же?

– Ну, наверное, не очень приятен пьяный мужик рядом, – ответил Ларионов, потягивая чай. – Если бы ты знала, как я устал пить… Да и вообще мне не хочется. Я не испытываю потребности в спиртном. Только в тебе.

Вера подошла к Ларионову и обняла его голову.

– Давай убежим, – вдруг сказала она и поцеловала его в волосы.

Он не ожидал такой внезапной ласки и притянул ее на колени.

– Давай, – улыбнулся он. – А как же они?

Вера теперь тихо целовала его в висок.

– Не знаю. Я устала ждать свободы.

– Вчера ты могла ее получить. – Ларионов заглянул ей в лицо. – И я знаю, что ты вернулась не только ко мне, Вера. Ты полюбила своих друзей. И завтра мы постараемся пройти это испытание все вместе. А если не получится – открыть ворота лагеря и дальше – будь что будет…

– Ты шутишь? – Вера с недоверчивой улыбкой посмотрела на него.

– Точно нет. – Ларионов сжимал ее все сильнее. – Мне нравится, как ты обращаешься ко мне.

– А почему не открыть их просто так? Сейчас же?

– Потому что я не готов нарушить присягу.

– А завтра будешь? – Вера засмеялась, а Ларионов не мог насмотреться на нее.

– Завтра ее могут нарушить они…

– Как это?

– Присягу дают на верность Родине, – сказал Ларионов, – а не в прислуживании распоясавшимся трусам, душенька. Родина – это люди, которых обязан защищать солдат, это наша культура, наши дома и земля-матушка. Вот что для солдата и для каждого человека Родина. Солдат не обязан защищать проштрафившихся командиров. Я не давал присягу насиловать женщин, убивать безоружных и слабых и жечь чьи-то дома. Я все это уже видел на Гражданской войне и больше в этом участвовать не согласен. Мне хватило расстрела на плацу прошлой зимой… А если завтра и арестуют меня, то будем ждать. Инесса, вон, Левушку дождалась. Ну а коль выберемся отсюда, с военной карьерой будет покончено. Найду способ выйти из системы без ущерба семье. Или попрошусь в Ташкент – подальше от Кремля. Заберем туда маму и Стешу, – улыбнулся он, – и будем строить жизнь. А там посмотрим. Пруст прав: жить надо долго. Я еще хочу вырастить наших детей и дождаться внуков… Человек не может спастись без любви, веры и надежды.

Прочитать дополнительную информацию

Вера взяла ладонями лицо Ларионова и посмотрела в глаза.

– Ты – единственный мой, навсегда, – вдруг сказала она.

Ларионов прижал ее крепко и покачивал.

– Все будет хорошо, Верочка, – вздохнул он.

* * *

Утром зашла Клавка, чтобы обговорить с Ларионовым и Верой ход возможного допроса. Вера быстро собирала завтрак и выглядела немного уставшей и разбитой. Она не знала, что супружеская жизнь может отнимать столько сил. Ее непродолжительный опыт в первом замужестве был иным, хотя ведь и любви не было.

Клавка разглядывала Веру с ухмылкой.

– Вот и молодец, что послушала Клавку-ведунью. – Она подмигнула, а Вера только закатила глаза.

– Не знаю, как день проживу, – выдохнула она. – У меня глаза слипаются на ходу.

Клавка тихо посмеивалась.

– Ну а как ты хотела? – не унималась она. – Ты же ничего другого ждать и не могла, зная его.

– Хватит тебе! – Вера толкнула ее. – Не стыдно?

– А мне-то за что стыдиться? – Клавка засмеялась. – Любовь – она такая…

Ларионов вышел из кабинета и присел с женщинами.

– О чем вы тут? Опять плетете заговоры? – Он улыбался и выглядел бодрым.

– Да я вот подумала, – Клавка перегнулась через стол, обильно обмакивая оладьи в черничное варенье, – в деле же замешана эта стукачка – Рябова.

Вера исподлобья наблюдала за Ларионовым. Тот ел и слушал.

– Что ты предлагаешь? – спросил он.

– Ну а как же давать показания без нее? – Клавка пожала здоровым плечом.

– А почему без нее? – вмешалась Вера. – Я ничего против Рябовой не имею, но она работала на Грязлова, хоть тот ее и принудил.

– Вот и я о том. – Клавка говорила с полным ртом. – Пусть отвечает за все. Если бы не Рябова, может, многого бы тут и не случилось. Кто знает, что она ему там плела! И вообще непонятно, как мы построим без этого звена показания, если именно через нее заманили этого хмыря позорного в конюшню.

Ларионов немного помолчал.

– Вы понимаете, какие последствия будут для Натальи Рябовой? – наконец сказал он.

– Какие заслужила! – выпалила Клавка. – Мы все ответку держим за свои дела. А она что, какая-то особенная? Шестерка, она и в Африке – шестерка!

– Скорее всего, Рябову подведут под «вышку», – спокойно сказал Ларионов. – Мы – не суд, не нам решать. Но надо до приезда комиссии взять ее тогда под стражу.

Вера опустила глаза и молчала. Клавка дергалась, блуждала глазами по потолку и бубнила:

– Не мы ее толкали на это…

– Тогда я отдам приказ Фролову взять Рябову под стражу. – Ларионов поднялся.

– Тогда и показания наши будут честные, – не унималась Клавка.

Ларионов сухо кивнул и направился к выходу.

– Нет! – будто опомнившись, вдруг воскликнула Вера.

– Ты чего? – подскочила Клавка.

Вера догнала Ларионова в сенях и схватила его за рукав.

– Нет, нет, – она замотала головой. – Этого нельзя допустить.

– Что же мне прикажешь делать? Клавдия не хочет менять показания.

– Ну вот! – недовольно крикнула Клавка из кухни. – Как всегда, я – крайняя… У меня, между прочим, ранение.

Ларионов пристально смотрел на Веру.

– Верочка, даю вам с Клавдией полчаса, чтобы вы приняли решение, – сказал он и вышел.

Вера вернулась в кухню.

– Ты что, думаешь, я хочу ее под «вышку» подвести? – Клавка нахмурилась. – Да мне-то что. Но и мы почему должны теперь сочинять что-то? А эта сука потом еще какую-нибудь подлость выкинет. Такие люди неисправимы…

– Помолчи. – Вера задумалась.

– Я-то помолчу… Но мое мнение такое: предателей надо наказывать. Конечно, не ВМН, но все же…

– Но есть риск, что именно ВМН. Ты понимаешь, что ее расстреляют за мелочь?

– Мелочь?! – Клавка гордо постучала по перевязанному плечу. – Хорошо, попал в руку, а если бы не в руку? А Паздеев? Пацан чудом не помер… Посмотрела бы я на Рябову, если бы, не дай бог, Грязлов в тебя попал! Ларионов бы от нее мокрого места не оставил. И суда бы не дождался. Да если блатари узнают, что Рябова ссучилась, ее вмиг на перо насадят!

– Ты решила сдавать? – Вера понимала и правоту и негодование Клавки. – Я – против. Но тебе решать…

Клавка сердито молчала, отвернувшись. Вера тоже. Через полчаса вернулся Ларионов.

– Что решили? – спросил он, наливая воду из кувшина.

Клавка сидела нахохлившись, косясь на Ларионова подбитым глазом и периодически икая от обжорства.

– Пусть Верке скажет спасибо, – заворчала наконец она. – Рябова ей теперь по гроб жизни обязана.

Ларионов смерил Веру взглядом.

– Ты согласна менять показания? – переспросил он Клавку.

– Да согласна, согласна! – выпалила та, не стесняясь выказывать раздражение при начальнике. – И нечего на меня так смотреть! – сердито обратилась Клавка уже к Вере. – Ты жизнь ей спасла. А она все равно предательница – могла не стучать в крайний раз. Сама ведь его вызвала! Помяните мое слово: эта святоша еще где-нибудь проявится…

Достигнув согласия по Рябовой, составили историю, на основе которой должны были даваться показания. Ларионов позвал Федосью и приказал ей ехать в Сухой овраг, чтобы сообщить о плане Паздееву на случай, если комиссия решит допросить и его. Кузьмича Ларионов отпустить не мог, и Федосья поехала в лазарет одна.

– Я думаю, надо теперь пригласить Рябову, – сказал Ларионов.

– Я схожу. – Вера отправилась за Рябовой.

Клавка была угрюма. Ларионов – суров.

Вскоре Вера вернулась уже с Рябовой.

– Входи, Наташа, – сказала она бережно, словно боялась напугать девушку еще больше.

Рябова робко вошла в кухню, и Ларионов пригласил ее присесть.

Клавка как «Зевесовой вожжою»[63] хлестала Рябову взглядом и сопела.

– Наталья, – начал Ларионов, – тебе известно, что приезжает комиссия для выяснения дела, связанного с преступлениями бывшего лейтенанта Грязлова и его побегом?

Рябова кивнула. Клавка вращала глазами и скрежетала зубами, не в силах скрыть раздражения и неприязни, но молчала.

– Я принял решение не упоминать тебя в этом деле, – сказал Ларионов, и Рябова наконец подняла глаза. – Но я должен признаться, что это с моей стороны нарушение. Но Александрова настояла.

– Вот-вот! – Клавка не выдержала и всполошилась, всеми мускулами выказывая потребность надавать Рябовой тумаков. – Жизнь спасла тебе! Тихушница…

– Клавдия! – рявкнул Ларионов. – Сейчас в ШИЗО отправлю.

–«Нет правды на земле…»[64] – Клавка несогласно заелозила на стуле.

– Поэтому лучше, если ты все это время будешь в наряде в столовой. Тебе ясно? – закончил Ларионов.

Рябова снова кивнула, не поднимая головы.

– Хоть бы спасибо сказала! – не могла смириться и уняться Клавка.

– Клава! Не видишь, она дрожит. Наташа, тебе нечего больше бояться, – вмешалась Вера.

– Спасибо. – Рябова решилась посмотреть на Веру. – Я тебе всю жизнь буду благодарна…

– Это – пустяки! – улыбнулась Вера.

Они долго смотрели друг другу в глаза, и Рябова опустила взгляд. Клавка неодобрительно мотала головой.

– Изволили! – послышался голос Кузьмича из сеней.

– Побудьте здесь. – Ларионов вышел из-за стола. – Ждите указаний.

Он последовал за Кузьмичом. Клавка демонстративно бросила на стол чайную ложку.

– Погубит тебя твоя доброта, – буркнула она Вере. – Предателей жалеть – ждать беды. А ты смотри! – Клавка пригрозила Рябовой кулаком у самого ее носа. – Я теперь с тебя глаз не спущу.

На стене в тягостной тишине мерно тикали часы. Через некоторое время дверь отворилась, и в сенях послышались громкие, возбужденные голоса.

«Идут, идут!» – Сердце Веры заколотилось.

Девушки непроизвольно распрямились, вскочили из-за стола и выстроились по привычке у печи, как на плацу.

В кухню первым вошел Ларионов. За ним – невысокий, на вид веселый и простоватый мужичок средних лет в форме майора. Последним ковылял уже знакомый Вере и другим заключенным бессменный Туманов, еще более располневший и постаревший.

Вера ничего не могла понять: Ларионов выглядел счастливым и возбужденным.

– Входи, входи! – радостно хлопал он по плечу невысокого мужчину. – Сейчас познакомлю тебя.

Туманов немного удивился, увидев в доме Ларионова Веру и Клавдию – подсадную партнершу Ларионова с прошлой проверки. Рябову он не знал, но по ее виду понял, что та тоже из лагерных.

– Такое ведь раз в жизни бывает! – Ларионов продолжал радостно хлопать смущенного и покрасневшего майора по плечам.

– Так точно, – скромно говорил мужчина и сердечно сжимал Ларионова.

– Ну вот, знакомьтесь, – обратился Ларионов к гостям, а Кузьмич все это время любопытно выглядывал из-за плеча Туманова.

Ларионов подошел к Вере и взял ее за руку. У Веры потемнело перед глазами.

– Это – моя супруга, Ирина, – радовался Ларионов, а Кузьмич ухмылялся в усы.

– Очень приятно, – робко ответила Вера, протянув руку мужчине, который неожиданно руку поцеловал.

– Очень рад знакомству! – сказал майор, грассируя.

Рябова, бледная, стояла в стороне рядом с Клавкой.

– Чего пялишься? – прошипела Клавка. – Опять завидуешь?

Вера подошла к Туманову, и он ее непроизвольно обнял, как дочку.

– Клавдия, Рябова, ступайте в наряды. Вызову, если понадобитесь. Верочка, – радовался Ларионов, когда Клавка и Рябова уже ушли. – Ты не представляешь, кто это!

– Позвольте представиться, – мужичок вытянулся, – майор Гречихин. Можно просто Валя, – добавил он нежно. – А вас все же как величать: Ирина или Вера?

Ларионов махнул рукой и бросил взгляд на Кузьмича, и так все уже давно понявшего.

– Об этом позже! – Ларионов пригласил всех за стол. – Мы, душа моя, – обратился он к Вере, – в Москву летом вместе ехали. Кузьмич, Вальку найди. Сегодня мы встречаем дорогих гостей!

– Так точно, – с нескрываемой радостью сказал Кузьмич и исчез.

– Верочка, это такой парень! – Ларионов широко улыбался. – Человечище!

– Да ладно тебе, Гриша. – Гречихин смутился.

– Как ты тут оказался? – Ларионов уже доставал выпивку.

– Мне помочь? – вызвалась Вера.

– Нет, нет, солнышко. – Ларионов прижал ее за плечи к стулу. – Не волнуйся, сейчас Валька прибежит.

– Осмелюсь сделать комплимент, Гриша, – сказал Гречихин, – у тебя обворожительная супруга! Я за вас крайне рад!

Вера краснела. Туманов улыбался и понимающе качал головой.

– Гришка – баловень судьбы.

– После приезда в Москву, – заговорил Гречихин, – меня назначили в отдел Андрея Михайловича инспектором по ИТЛ. Я как увидел рапорт, так сам и напросился на проверку. Случай, конечно, из ряда вон. Я вник в дело Грязлова. Впрочем, теперь уже Грязнова, как известно. Простите, что мы говорим о работе, Верочка, – учтиво заметил Гречихин, – но ведь случай любопытный. Грязлов проходил по делу об удушении сожительницы как свидетель. Квартиру обокрали, ее задушили веревкой, а главным подозреваемым оказался бывший муж гражданки Лопыревой. Вина его была доказана. А вот заявил о происшествии Грязлов, пришедший в квартиру, когда Лопырева, с его слов, была уже мертва. И вот через пару лет он все-таки попался, и очень глупо: его схватил за кражу часов в ювелирной лавке тогдашний городовой Рудников. Правда, отсидел недолго. Сбежал… Вообще, и в деле с Лопыревой я обнаружил много нестыковок. Но следователь, видимо, был недобросовестный и провел версию с бывшим мужем.

Вера ловила каждое слово Гречихина. Ларионов наблюдал за ней с восхищением. Это ведь она – его хрупкая Вера – раскрыла «черного лейтенанта».

– Грязлов далеко не последний раз свалил тогда вину на других. В лагере из-за него пострадал не один человек. – Ларионов уселся за стол и разлил всем коньяка. – За встречу!

Мужчины чокнулись и выпили. Вскоре прибежала Валька и, как из волшебной шкатулки, быстро наметала на стол из чулана харчи. Туманов и Гречихин тоже привезли гостинцы и много коньяка.

– Валентина, наладь щей, – благостно попросил Ларионов. – Позже поедим – к вечеру.

– Уютно тут у вас. – Гречихин одобрительно озирался.

– Когда намерены вести допросы? – в лоб спросил Ларионов.

– Да я думаю, что ты тут уже давно со всем разобрался. – Гречихин улыбнулся. – Но для рапорта нужны протоколы. Сам решай, Гриша.

Вера прослезилась. Неужели это было возможно – такое для них везение? Господь услышал их молитвы и послал им этого чудесного Гречихина.

Ларионов нежно сжал ее руку на столе.

– Давно ли ты обрел счастье? – спросил ласково Гречихин.

Ларионов смутился и усмехнулся.

– Так давно, что махом и не рассказать, – ответил он, оглядывая Веру.

– В поезде я считал, что ты не был еще женат.

– В поезде еще нет. Я тебе как-нибудь потом расскажу. Иначе жена выгонит нас из дома.

– Все же любопытно, как вам тут удалось раскрыть Грязлова и докопаться до истины? – сказал Туманов, выпивая и закусывая.

– Расскажи ты, у тебя лучше выйдет. – Ларионов кивнул Вере.

– А что рассказывать? – Вера пожала плечами. – Главные тут герои – одна наша заключенная, Клавдия Сердючко, которую вы видели, и доблестный сержант Паздеев – он в больнице с тяжелым ранением. Они и обезвредили Грязлова. Правда, частично… Он успел ранить обоих. Жаль, сбежал…

– Заключенная и сержант… – Гречихин удивленно покачал головой. – Хорошие кадры вы тут воспитываете, товарищ комиссар!

– Лучшие! – сказал радостно Ларионов, и мужчины снова выпили.

– Ну тогда, может, нам стоит указать это в рапорте? Сержанту точно светят новые петлички, а вот заключенная, в зависимости от статьи, может попасть и под УДО.

– Клавку могут освободить?! – Вера вскинула голову.

– Вы, видно, этого очень хотите?

– Очень! Ведь она – мой друг! – Вера с надеждой посмотрела на Ларионова. – И статья у нее хорошая: воровство.

Мужчины засмеялись, а Ларионов поцеловал Вере руку. Он немного захмелел и не скрывал уже своего счастья от такой удачи для лагпункта.

– Ну а вашему мужу могут и награду дать и на новую должность перевести. – Гречихин весело подмигнул.

Вера слабо улыбнулась и опустила ресницы. Ларионов снова сжал ей руку.

– Валь, ты вот что, – сказал он, – насчет этого поговорим в бане. Мне сейчас отсюда никак нельзя. Может, сможешь помочь или посоветовать что-то путное…

Туманов вздохнул, зная уже, о чем будет говорить Ларионов и чего больше всего опасается. Гречихин посмотрел на затихшую Веру и немного опечалился.

– Ничего! – Он тут же поднял бокал. – Придумаем что-нибудь! Чем смогу – помогу. А шанс есть…

– Мне бы в библиотеку… – Вера робко взглянула на Ларионова.

– Хорошо. Мы после обеда пойдем в баньку, а за ужином встретимся.

Вера простилась с Гречихиным и Тумановым. Она видела, как о многом надо поговорить мужчинам. И впервые за этот год в ней затеплилась надежда на прорыв.

– Пятьдесят восьмая? – как только ушла Вера, спросил Гречихин.

Ларионов кивнул и выпил.

– Понимаю… – Гречихин задумался. – Есть мысли, Гриша. В бане втроем потолкуем. Подумаем, как вас вызволять.

Вера устало вошла в библиотеку.

– Отбой? – спросила Губина с улыбкой.

Вера ласково кивнула, обошла Губину сзади и вдруг обняла ее. Та раскачивалась, похлопывая Веру по рукам.

– Ничего, вот родишь ребеночка – время полетит, а там, глядишь, мужик твой и найдет выход. Он предприимчивый. Как-нибудь… Как-нибудь…

– Я тут рожать не стану, – тихо сказала Вера, качаясь на Губиной.

– Да как же ты, Александрова, его попросишь подождать? – Губина засмеялась. – Дура ты все-таки, хоть и ученая! У тебя мужик теперь есть, а за ним и детей долго ждать не придется. Уж я-то знаю… Молодая ты – быстро отяжелеешь. Это дело нехитрое!

– Вечно вы не про то, мама Люба. – Вера томно улыбнулась, убаюканная мерным покачиванием, теплом и добром.

– Да, да. – Губина не возражала уже против «мамы Любы». – Это ты у нас про сочинения. А я про жизнь… Любишь ведь его до одури?

– Люблю.

– И он тебе проходу не дает. А дети от любви быстро родятся, уж поверь.

– Не время сейчас детей заводить. Лучше скажите, где у вас тут поспать можно.

– Э-эх… – Губина засмеялась. – А ночами-то чем занята? Детей ей рано заводить. Спросят они тебя, когда им заводиться! Вон иди ложись на диванчик и высыпайся. А то скоро ночь – не до того будет.

Вера устало махнула на Губину рукой и тут же заснула. Губина покачала головой и укрыла ее своим старым одеялом.

– Подождет она… А мужик, вон, видать, не особо-то ждет, коли баба днем отсыпается, – пробурчала она и уткнулась в газету. – Молодежь…

В бане Кузьмич выложился как никогда. Набросал в печь еловых веток, и повсюду стоял успокаивающий аромат хвои. Валька с Федосьей поставили самовар и накрыли скромный, но приятный стол. Федосья разлила по кувшинам холодный с мороза ягодный морс, воду с можжевеловым сиропом, запарила для чая травы. Было и спиртное, но тоже без излишеств. Ждали хозяина с гостями.

Вскоре пришли мужчины, оживленно о чем-то беседуя, хмельные и веселые. Федосья за все годы в лагпункте не видела Ларионова таким раскрепощенным и благодушным. Словно наконец он ухватил удачу за хвост. И Туманов казался довольным, а не то что в приезд с Красиным.

– Какая баня и какой стол! – нахваливал Федосью Туманов. – Уважили!

Мужики поснимали верхнюю одежду и стали рассаживаться: Туманов по-хозяйски протиснулся пузом между лавкой и столом; Гречихин скромно ждал, куда его определит присесть Ларионов.

Наконец разместились, и Ларионов разлил спиртное и морс. Валька убежала. Федосья стояла в углу у двери и не сводила с начальника глаз, по привычке ожидая сигнала к дальнейшим действиям.

– Федосья, спасибо за стол. Ты ждешь чего? – спросил Ларионов.

– Так я… это… может, кого еще позвать?

– Да вроде все на месте. – Ларионов улыбнулся. – Ступай.

Федосья ушла, а Туманов наклонился к Ларионову.

– И что, больше никого не будет сегодня? – спросил он заговорщически.

– Больше никого, – лукаво подтвердил Ларионов.

– Сам жил год отшельником, так и мы туда же? – Туманов засмеялся.

– И вы туда же, – весело сказал Ларионов.

Туманов понимающе вздохнул и подумал, что лихие времена в жизни друга закончились. Все теперь в ней подчинялось его любви к Вере.

– Ну, рассказывайте, что у вас там. – Ларионов потер руки и поднял бокал.

Мужчины выпили и закусили.

– У Ежова дела неважно: постоянно в запоях, совсем потерял равновесие. Берия умело внедряет свою политику. С сентября уже кучу ежовских людей в ведомстве закрыл. Я думаю, мы на пороге крутых перемен, – заговорил Гречихин.

– Думаешь, снимут? – спросил Ларионов.

– Уверен.

– А Лаврентий как настроен?

– Да я пока не понял, но в целом политика на повышение эффективности… Вот Андрей Михалыч его лучше знает.

Туманов не горел желанием говорить о делах, но понимал, что для Ларионова сейчас важнее всего вывести Веру из системы.

– Надо немного переждать, – сказал он. – Похоже, до конца года будут перестановки. А хуже или лучше станет – тут бабка надвое сказала. Но, как по мне, хуже уже некуда.

– В ситуации Веры есть нюансы. – Ларионов решился открыться, иначе как было решать дело. – За это бы зацепиться. Вера ведь отца пошла разыскивать на Лубянку. Там ее и повязали и пять лет вменили. Но в деле она проходит как Ирина Александрова, а не Вера…

– Хм… – Гречихин почесал лоб. – Это интересный факт. Попробую поглубже копнуть…

– Так что? – Туманов поднял брови. – Та семья, что ты искал…

– Так точно. – Ларионов не дослушал. – В двадцать седьмом году я у них гостил несколько дней. Познакомил нас общий товарищ. Там мы с Верой впервые и встретились.

Туманов покачал головой:

– Это сколько ж ей лет тогда было?

– Четырнадцать. – Ларионов покраснел.

– Ну ты, брат, даешь! – Туманов затрясся всем телом.

– Я тогда всю эту кашу и заварил: ушел от них и пропал на десять лет. А тут ее сразу не признал… Время нас обоих изменило, да и имя ее запутало все… Когда барак сгорел, тут и раскрылось, что Ирина – моя Вера. А потом понеслось…

– Какая судьба… – Гречихин засопел, как дитя.

– Да, – Ларионов вздохнул, – многое мы пережили, много я дров наломал…

Мужчины замолчали. История Ларионова была и горькой, и изумительной, и даже в чем-то мистической, несущей ясный вензель самой судьбы.

– Знаешь, что еще? – Ларионов запрокинул коньяк. – Это уже ничего не изменит для нее, но хорошо бы хоть посмертно снять с Анисьи обвинения. Вера рисковала жизнью, чтобы доказать ее невиновность. Никогда не верила, что барак подожгла она. Анисья испустила дух у Веры на руках… И Вера начала за моей спиной расследование. Именно она вышла на Грязлова, заманила его в западню и разоблачила. Клавдия и Паздеев помогали, но дело вела моя Вера…

Туманов и Гречихин смотрели на Ларионова с сочувствием. Поняли, что тут он с людьми спаян крепко, и с Верой его связывал не только и не столько животный мужской интерес – там было многое: и драматические события, и проверка на преданность, и давняя страсть, и дружба, и созревшая в муках любовь.

– Завидую я тебе по-белому, – промолвил Гречихин с нежной улыбкой. – Ведь найти в любимой женщине еще и храброго соратника, и друга для души – самое огромное дело. Это – счастье. Я все для вас сделаю, что смогу. Даю слово.

Они обнялись и немного помолчали.

– Вообще, – промолвил Туманов, – Гриша Лаврентию пришелся ко двору. Самого тебя вытащить отсюда – дело одной подписи. А вот с Веркой твоей как – тут надо осторожно и подумать… Тут главное – не навредить.

– Так вот и я о том! – сказал Ларионов с возрастающей надеждой. – Пока Ежов сидит в кресле, риски слишком высоки.

– Я думаю, Лаврентий скоро его попрет. – Туманов налил себе морса и жадно выпил. – Все на то указывает. Товарищ Сталин назначил его замом в августе – но ты в курсе. И эти чистки еще при Ежове в кресле наркома говорят о многом. Все притаились и ждут… И нам надо затаиться. Глядишь, после Нового года все перевернется. А новая метла, как известно, метет по-новому…

– До весны продержитесь? – спросил Гречихин.

– Я на все готов, – вымолвил Ларионов.

– И пассию мне ангажировать? – Туманов хитро улыбнулся.

– Отыгрался, значит?

– Ладно, шучу, – благодушно протянул Туманов. – Ну их, этих баб! А то еще Верка твоя расследование учинит со всеми вытекающими…

Мужики засмеялись и пошли париться. Надо было снова ждать…