Вера не могла точно восстановить в памяти ни единой секунды с момента ее входа в дом Ларионова до момента, когда она только чувствовала и внутри своего существа, и вокруг присутствие непрерывного тепла человеческого тела и человека рядом.

Единственное, что она еще смутно осознавала какое-то время, было касание его ладоней. Вера узнала запах разогретого барсучьего жира со спиртом, которым медленно и кропотливо Ларионов растирал ее кожу.

Постепенно, по мере того как он массировал каждый палец, Вера стала чувствовать кисти рук. Показалось, что пролетела целая вечность. Но в какой-то момент согретое жиром и его руками, ожившее тело будто стало терять границы; как будто незаметно и совершенно естественно прежняя реальность растворилась, и на место ее заступила новая. Обволакивающее извне тепло будто теперь растекалось и внутри. Мыслей не было вовсе. Только тело говорило с человеком рядом на своем языке.

Вера не различала границы этого внутреннего тепла с внешним. То была цельная сфера, за оболочкой которой мог существовать только вакуум. Она принадлежала этой сфере и одновременно была ее частью. Была и ее творцом, и ее внутриутробной самостоятельной жизнью. Питала ее непрерывно и вбирала в себя до последней капли одномоментно. Вера не могла вычленить ни единого частного процесса внутри этого пространства, но каждая деталь при этом была понятна и проявлена.

Но даже помня эти ощущения, она не смогла бы облачить их в словесную форму. Это было и состояние и явление, в которых атомы соединялись только по им известным путям и законам, не нуждаясь в определенности для человеческого ума.

Как глаз, видя источник свечения в лампе накаливания и созерцая свет в виде рассеянных по всему пространству фотонов, не может осмыслить и различить границы частиц, благодаря движению которых этот свет становится возможным и заметным, так тщетно облечь в вещественную, ясную разуму форму ощущения от соединения каждой и всех вместе частиц энергии людей.

Единственное, что Вера могла бы воплотить в слова, если бы это было необходимо, умещалось в одно емкое понятие нежности. Ею, как межклеточной жидкостью внутри живых существ, было наполнено все это сложное и непостижимое явление подлинной человеческой близости.

Не могла Вера вспомнить и как уже глубокой ночью Ларионова вызвал Кузьмич: Сахатыч добрался до лагпункта сообщить, что Вера не дошла до Марфушки и что ее поиски, где было возможно искать вдоль тропы, не принесли успеха.

Узнав о том, что Вера вернулась в лагпункт, Кузьмич отодвинул на макушку шапку и, как он считал, незаметно для хозяина улыбнулся в усы.

Сахатыч был измотан поисками и так встревожен и напуган, что (в отличие от Кузьмича, который и так знал каким-то своим глубинным народным умом, что иначе и быть не могло) сначала крепко матюкнулся, потом ударил шапкой о землю и затрясся от слез радости и успокоения, обнимая смущенного и виноватого Ларионова.

Тот никогда не видел Сахатыча в таком состоянии, но прекрасно его чувствовал по собственному опыту этой ночи.

Не осознала Вера в полной мере и того, что, уже простившись с Сахатычем, Ларионов вернулся в постель, потому что полубодрствовала-полуспала, понимая, что ночью произошло что-то непостижимое для ее перегруженной событиями и эмоциями системы, которая заработала в фоновом режиме следования течению. Она словно безмолвно и с расстояния наблюдала себя и всех остальных, включая Ларионова, в этом неведомом прежде и невозможном для ее былой выученной убежденности проявлении действительности.

Другим ей казался не только мир вокруг, но и она сама, и Ларионов, и даже лагпункт. Тектонические процессы пространства сдвинули один пласт в сторону и вытолкнули на поверхность совершенно новый.

Когда рано утром Ларионов вновь стал подниматься, чтобы идти на развод, Вера натянула до ушей одеяло и не могла посмотреть не то что ему в глаза, а даже в его сторону, сгорая от стыда и стеснения.

Она видела краем глаза, что он одевался: застегивал брюки, надевал рубаху и гимнастерку, гремел амуницией. Теперь Ларионов казался Вере особенно большим и каким-то могучим, как в первые дни их знакомства.

И она лежала в оцепенении, подобрав одеяло к носу и чувствуя себя как мать Вероника, которая на помывке прижимала банное полотенце, драпируя едва заметную грудь, и стояла так с запрокинутой головой, прислонившись к белой каменной печи в позе христианской мученицы первых веков, как живое воплощение беклемишевской статуи[62].

Вера почти зажмурилась и была очень забавной в этом образе монахини, как свечка с наморщенным носом. Она услышала и почувствовала, как Ларионов сел на кровать возле нее и тихо посмеивался. От негодования она, как всегда, не выдержала и взглянула на него.

Он притянул ее к себе, как кокон, вместе с зажатым одеялом и осторожно поцеловал, оглаживая ее лицо слегка дрожащими руками.

– Я на развод, Верочка, – сказал он, улыбаясь своей обычной приветливой улыбкой.

Вера с удивлением отметила, что Ларионов умел говорить. Более того: и голос его, и манеры были знакомы и привычны. Все-таки это был не совсем другой человек.

– Поспи еще. Я после развода зайду в администрацию – надо понять, что еще нашел криминалист и нет ли новостей из Москвы. Но я скоро вернусь к тебе…

Он и обыденные дела обсуждал с ней обыденным языком, думалось ей. И все, что всегда между ними происходило весь этот год, продолжало происходить. Но то новое, что появилось, было в этот момент для Веры источником безграничного смущения и непостижимости. Она слушала, с любопытством и вниманием разглядывая его украдкой, словно перед ней был нежданный незнакомец.

– Ты слышишь меня? – усмехнулся Ларионов, немного краснея, и провел пальцем по ее носу.

Вера кратко кивнула и накрылась с головой одеялом, не зная, куда еще можно теперь от него спрятаться или убежать.

Ларионов стащил с ее лица одеяло и смотрел серьезно. Он вдруг очень близко пригнулся и неторопливо поцеловал, затем убрал с ее лица волосы и обхватил голову ладонями.

– Ты должна понимать, – сказал он глухо, как всегда в моменты сильного волнения, – что я теперь никогда тебя не отпущу. Ты – моя.

Вера задыхалась от смущения и любви.

– Тебе просто надо привыкнуть…

Она дернулась, чтобы вырваться из его рук.

– Будто бы я вас не знаю, – процедила она, все еще называя его на «вы».

Ларионов усмехнулся ее привычной задиристости и этому «вы» и сжал ее.

– Знаешь только часть меня, – сказал он. – А теперь будешь узнавать всего.

Он тихо поцеловал ее в нос и вышел. Вера лежала, все еще прижимая одеяло к груди и слыша только стук своего сердца, думая над словами Ларионова и словно маленькими шажками позволяя себе пускать его все глубже в свой мир.

Там, в лесу, засыпая в снегу, когда ей уже было так хорошо от безмятежности и сон утягивал все глубже в негу, полную покоя, она вдруг вздрогнула, словно от щелчка: раз-два!

Вера мгновенно вскочила на карачки и часто задышала от сильнейшего сердцебиения, не в силах подняться на ноги. Поначалу она не могла понять, где находится. Потом за секунду все события вечера вихрем пронеслись в голове. Рядом лежали фонарик, винтовка и мешок.

Кто щелкнул курком? Вера пыталась сообразить, что происходило, куда надо двигаться, но только мысль про щелчок вертелась в голове, словно сводя ее с ума. Она сжала голову и села, уткнувшись в колени, почти как Урманова в молитве.

Она словно слышала смех, крики, пальбу, звон бокалов – как будто вся ее жизнь с самого рождения должна была пройти сквозь нее за минуту.

«Кто взвел курок?!» – снова пронеслось в голове.

Выстрела еще не было… Нет, еще не вылетел неумолимый свинец из «кольта»… Какого «кольта»?! Вера видела, как, подвернув ногу, падает на снег Анисья, и белые брызги вылетают из-под блестящих кудрей женщины. «Ты хоть поживи, дура…»

Вера задрожала. А потом снова услышала смех. Да, это хохотала Клавка в бараке. И тут же лицо Мирры Евсеевны с вознесенным перстом: «Вы не берете самую высокую ноту…» А следом сухие, обескровленные губы матери Вероники: «И не придет оно приметным образом, и не скажут: „вот оно здесь“ или „вот там“. Ибо вот царство Божие внутри вас есть»…

Дон-дон-дон-дон… Все громче и громче! Весна! Ее, крошечную Веру, везут куда-то, красиво разодетую. Дон-дон-дон-дон… Как свеж и вкусен ветер! Как много светлых лиц вокруг! И как много солнца! Дон-дон-дон-дон…

Раз-два… Раз-два… Раз-два…

– Кто я?! – надрывно, дико крикнула Вера.

Никто не мог ей ответить. Она была в кромешном тумане – не было видно ни тропы, ни деревьев. «Не уезжайте! – слышала Вера свой тонкий голосок в этой мгле. – Не уезжайте…»

Это же ему она кричала в тумане. Этот крик застрял и жил в ней одиннадцать лет. Зачем щелкнул курок?!

Вера скукожилась в клубок. Боль внезапно пронзила ее в центре груди.

Укол был таким сильным, что она вскрикнула. Ледяными руками полезла за пазуху и вынула брошь с маленькими цветочками из глазури.

– Нет! – закричала Вера в голос. – Нет, нет!

Она запрятала брошь в карман телогрейки, схватила мешок, винтовку и фонарь и с рыком поднялась. Цепляясь за деревья, то бежала, то шла; то падала и ползла на карачках к дороге.

«Только не умереть», – неустанно шептала Вера, словно помогая себе пробираться вперед. Надо жить! Жить! Домой! Надо домой!

«Я смогу! Я иду! Только верь!»

Вера рычала от бессилия. Ноги плохо слушались, руки онемели от холода. Вьюга будто тащила назад. Она кричала и лезла вперед. Иногда обнимала дерево, чтобы передохнуть.

В какой-то момент борьбы вдруг что-то стало видно в мутном свете проглянувшей из-за туч луны.

Что это? Вера плохо соображала от усталости и холода. Солома… Дорога! Она повернула в сторону лагпункта и смотрела только на эти, точно для нее разбросанные блеклые лоскуты, торчащие из-под пороши.

Вера упала, почти уже дойдя до ненавистных ей столько месяцев врат – теперь самой желанной цели! Из груди вырывались странные звуки, похожие на выдохи рожающей женщины. Почему же так больно? Надо просто смочь! Всего сто метров. Переползти через порог – и все…

Каждый метр давался как километр. Каждый метр – как обратный отсчет к точке невозврата прошедших одиннадцати лет. И пока она ползет эти метры, спусковой крючок не отожмется в ответ на щелчок курка. Пока она ползет, время неподвижно. Хоть бы не остановиться!

Вера рычала и ползла.

И когда дотронулась наконец до шершавых, десятки раз перекрашенных досок, застонала, словно наконец разродилась, словно пальцы ее коснулись священного камня, от которого зависела их жизнь.

За воротами слышалась радостная возня Фараона – тот узнал свою. Это был дом…

Вера немного помедлила, чтобы собрать последние силы, и поднялась. Бесчувственными ладонями она инстинктивно уперлась в калитку, и та вдруг открылась. Не заперта… Ее ждали… Ее ждали!

Вера шла к Ларионову.

– Будет, будет тебе. – Кузьмич вышел из сторожки, озираясь. Вокруг была тишина, и металась на небе мгла. – Псина шелудивая. Радуешься? Видать, есть чему…

Он выглянул за калитку, потом закрыл ее на замок, мотнул головой, будто ухмыляясь над судьбой, и ушел спать.

Вера теперь с удивлением подумала, что была несравнимо более готовой и открытой к беззаветной любви, когда впервые встретила Ларионова. Ничто ее не стесняло, ничто не заставляло опасаться быть уязвимой тогда. Что случилось с ней за эти годы? И почему на краю гибели вчера все защиты и сомнения улетучились, позволив ей быть искренней и словно бескожей с Ларионовым, а сегодня, столкнувшись с обыденностью дня, она снова оказалась в каком-то нелепом и тесном коконе?

Как странно было осознавать, что теперь нужно учиться тому, что много лет назад она без всякого учения знала. Все эти слои, наросты, отдалившие ее от Источника, служили барьерами к реализации их любви. Делали ее несвободной. И Вера решила, что непростительно не учиться отшелушивать эту коросту, мешавшую обретать с Ларионовым более глубокие счастье и союз. В конце концов, его безапелляционность в праве обладать ею избавляла их от неразрешимой дилеммы прошлых дней.

Она потянулась в постели, втайне радуясь этой безапелляционности, и невольно улыбнулась.

«Может, и права Федосья», – с облегчением подумала Вера.

Она соскочила с кровати, облачилась в чистую рубаху Ларионова и подошла к окну. В неохотно отступающей темноте на плацу стояли шеренги зэков, готовых отправляться на лесоповал. Ничего не изменилось! Они все так же оставались заложниками системы. И угроза от НКВД никуда не делась.

Вера внутренне распрямилась. Невозможно теперь потерять счастье. Они прошли сквозь столько бед, смогли увернуться от стольких пуль не для того, чтобы очередной напуганный системой дурак смолол их жерновами репрессивной машины. Надо уметь драться: хитростью, умом, зубами, клыками, оружием, молитвой! Надо использовать все средства для борьбы с легионами…

Вера вдруг ощутила в себе такую силу, которая, выраженная в энергии, могла бы в секунду смести с лица земли всех полномочных подлецов. Она представила азартное и доверчивое лицо Клавки и подумала: «Нет уж! Мы еще повоюем! Мы еще сможем себя вырвать из лап ГУЛАГа».

С этими смешанными чувствами она с уверенностью и легкостью любимой и любящей женщины завертелась перед зеркалом.

В этот момент в дом ввалились Валька и Федосья и стояли, уставившись на нее, в открытых дверях спальни.

Вера робко улыбнулась. Федосья пихнула Вальку в сторону кухни и заголосила:

– Деточка, сейчас блинчиков напеку горяченьких! С медком и чайком!

Вера вышла в кухню в рубахе Ларионова и обняла Федосью, а потом и Вальку.

– Давайте помогу, – улыбнулась она.

Федосья махнула рукой.

– Успеешь еще, касатка моя, – не унималась Федосья. – Любавушка мужнина…

– Ну что вы, право. – Вера снова обняла Федосью, багровея. – Как вам ночевалось в бараке?

– Да похуже, чем вам, вестимо, – захихикала Валька и заработала от Федосьи ложкой по спине.

– Иди давай в столовую, Комарова! – гаркнула Федосья. – Наряд выполняй.

– А почему как что, так Комарова? Александрова в наряд который день не выходит, – обиделась Валька.

– Да ты выйди сегодня, – ласково попросила Вера, – а я потом три дня за тебя…

– Еще чего! – возмутилась Федосья. – И так отработает: начальник ей баню обещал.

– А можно мне с тобой? – спросила Вера.

– Это как хозяин велит, – заважничала Валька и тут увидела красные, обмороженные, сбитые руки Веры. – А чего бы и нет, – добавила она, – я тебя крепко напарю…

– Вот спасибо! – Вера обняла Вальку, а Федосья одобрительно закивала.

– Инесса переживает, тебе бы ее успокоить, – сказала Федосья. – Слава богу, мне ничего про вчерашнее неведомо. Мать Вероника три ночи молится. Намучились. Да Бог милостив…

– Поговорю с ней вскоре. – Вера кивнула и опустила глаза.

Она усердно налегала на блины, а Федосья жадно наблюдала.

– Ешь, ешь, купавушка, – говорила она. – Тебе надо хорошо есть…

– Дюже ты схуднула, – поддержала Федосью Валька.

– Ничего, – добродушно засмеялась Федосья, и в глазах ее засветился какой-то победный азарт, – скоро поправится.

Вера облизывала пальцы и потешалась над Федосьей, думая, что та время от времени все-таки бывает не в себе.

Тем временем в дом вернулся Ларионов.

– Как ни приду, вы жуете, – улыбнулся он немного смущенно.

– А чего ж тут в кухне еще делать? – хмыкнула Федосья. – И вы присаживайтесь. Блины пышные, жирные – все по Федосьюшкиному ГОСТу! Тоже силенок потратили, поди…

Ларионов бросил на Федосью взгляд исподлобья и покачал головой.

– Что там? – спросила, понизив голос, Вера.

– Через день приедут москвичи, – сказал он, уже завтракая. – Вылетают в ночь до Новосибирска. Валя, не обессудь чайку налить – и себе, и Федосье давай. Дел много на зоне. Поешьте – и по задачам. А потом в Сухой овраг езжай, – обратился он к Федосье. – Проверь Паздеева и, если ему лучше, вези Любашу в лагерь. Она может пригодиться.

–Мать честная,– перекрестилась Федосья.– Опять едуть… черти окаянные. Моисея на них нет…

– Моисеев тут достаточно, – сказал Ларионов, посмеиваясь. – Думаю, сдюжим.

– Сдюжим, – улыбнулась Вера и подлила ему чая.

– Завтракайте, – засобиралась Федосья, – а мы пойдем дела крутить. А вы проследите, чтобы жена поела вдоволь, – бескопромиссно сказала Федосья и вышла из дома в сопровождении изумленной ее словами Вальки.

Вера густо покраснела и хотела что-то сказать, но Ларионов погладил ее по голове.

– Ешь хорошо, голубушка, – улыбнулся он. – Завтра поможешь мне?

Вера вдруг прильнула к нему, неожиданно для самой себя и все еще робко.

– Я все решила, – сказала она уверенно.

– И что же? – спросил Ларионов вкрадчиво.

– Они никого тут не получат.

Ларионов взял ее красную руку в цыпках и стал покрывать поцелуями.

– Радость моя, воля женщины и ее вера определяют силу мужчины.

После завтрака Вера встретилась наконец с Инессой Павловной. Они долго обнимались и плакали. Инесса ничего не спрашивала, но все понимала, а Вера ничего не рассказывала, зная, что та все понимает без подробностей.

– По делу Грязлова приедет комиссия, – сказала наконец Вера на пути в библиотеку, успокоившись. – Ларионов считает, что его могут арестовать…

Инесса Павловна обняла Веру.

– Думаю, он теперь приложит во сто крат больше усилий, чтобы увернуться от удара и сохранить свою семью.

Вера покрылась пятнами от смущения:

– Что вы, Инесса Павловна… Семья? Мы?

– Конечно. – Инесса Павловна приголубила Веру. – Думаю, вы оба относитесь к тому редкому типу людей, которым для реализации семьи и любви не нужны формальности ни от праведных отцов, ни от государства. Ты же не думаешь, что для Ларионова ваши отношения могут быть чем-то иным, кроме как семьей? Ты в нем все еще сомневаешься?

– Нет, нет! В нем я не сомневаюсь. Да и в себе тоже… Просто он женат… – призналась Вера после колебаний.

– Что значит – женат? – несколько удивилась Инесса Павловна.

– Это было недоразумением в его судьбе. Впрочем, и в моей было дело… Но ведь он не смог пока получить развод. Сегодня утром заговорил об этом.

– Так это дело времени. То, что заговорил, лишь подтверждает цель в отношении тебя. Конечно, Ларионов незамедлительно бы предложил тебе стать его женой официально! Вера, зачем ты отравляешь себе душу ничтожными мыслями? Расти любовь со своим мужчиной и не отвлекайся на «лающих собак».

Инесса Павловна и Вера дошли до библиотеки.

– Будем молиться за лучший исход и не строить слишком далекоидущих планов. Ларионов так долго мечтал о тебе, что теперь крылья унесут его в космос. Главное, чтобы ты отпустила никчемные тревоги и просто поддерживала мужчину. Наблюдай, не торопись ни в чем, позволь ему тоже сориентироваться. Для Ларионова эти перемены – не меньшее потрясение. Он, как человек ответственный и решительный, нуждается сейчас в твоем покое, чтобы не натворить ошибок в работе. Ему нужен мирный тыл…

– Я вас слушаю всегда, – нежно сказала Вера. – Я со своей дуростью давно бы погибла без таких друзей.

Днем ворота лагеря отворились – из Сухого оврага возвращались Федосья и Кузьмич. Вера шла из бани и вдруг понеслась к телеге. С нее медленно и осторожно, поддерживаемая Федосьей, слезла Клавка с подвязанной левой рукой.

– Клавка! – закричала Вера, раскрыв уже объятия. – Клавка! Вернулась…

Вера осторожно обняла подругу.

– Картина Репина «Не ждали»! – ухмыльнулась та. – Паздеев шлет всем пламенный привет! Я так соскучилась…

– Как узнала про комиссию, сразу засобиралась. – Губина неодобрительно потрясла головой. – Комиссар нам всем кузькину мать покажет. Ее обратно надо – она еле ходит…

– Могу и станцевать ради такого случая, а в лазарет не вернусь! – Клавка сделала несколько смешных па.

– Пруст убеждал ее остаться, но она – ни в какую! – ворчала Федосья.

– Чего разгалделись? – весело подмигнул Кузьмич. – Вон начальник идет – сейчас и решит.

– Кузьмич, – Вера обошла телегу и взяла старика за руку, – спасибо тебе…

– Да за что ж? – улыбнулся Кузьмич. – Не чужая ты нам уже стала, дочка.

Вера засмущалась от накативших слез.

Ларионов поравнялся с толпой, едва скрывая радость.

– Здравствуйте, Любовь Степановна! Доброго здоровья, Клавдия, – сказал он.

– И вам не хворать, гражданин начальник, – не замешкалась Клавка, и все засмеялись.

Ларионов подошел к Клавке и неожиданно подал руку.

– Может, потом не будет времени, – сказал он немного смущенно. – Хочу поблагодарить тебя за проявленную отвагу и верность.

Клавка протянула дрожащую руку Ларионову, слезы зашорили глаза.

Если бы он знал, что творилось в ее душе! Клавка подумала, что и умереть за своего начальника теперь могла.

Вера опустила глаза в смятении – она все не могла привыкнуть, что вот этот их начальник – теперь самый близкий ее мужчина; теперь с ним связана ее жизнь; теперь к нему в дом она будет возвращаться вечерами и с ним делить все радости и невзгоды. А ведь Инесса была права: они давно уже и были самыми близкими друг другу людьми. Сразу ими стали – с первой встречи и навсегда.

– А теперь доложи, почему нарушила постельный режим? – криво усмехнулся Ларионов, умиляясь видом Клавки с синяком вокруг глаза.

– Да на мне мешки таскать можно! – не унималась та. – Не пойду я в лазарет – хоть в ШИЗО запирайте, хоть в Магадан ссылайте…

– Ладно, ладно, – сказал Ларионов. – О твоих артистических данных мне уже известно. А на самом деле?

Клавка опустила голову.

– Это все из-за комиссии, – вмешалась Губина.

– Что именно?

– А то, – нахально буркнула Клавка и деловито добавила: – Знаю я эти ваши комиссии. Я – главный свидетель! Верку, то есть Ирку, впутывать нельзя…

– Это еще почему? – возмутилась Вера.

– Давайте так, – успокоил их Ларионов. – Эмоциями тут ничего не решить. К вечеру все спокойно обсудим и наметим, как действовать. Не забывайте: я несу ответственность за произошедшее.

Люди замолчали. Теперь каждый хотел только одного: спасти не себя, а помочь Ларионову. Теперь не было никакого страха, а только решимость.

– А я вот как думаю. – Клавка гордо выпятила грудь, поборов боль. – Мы маленький, но крепкий батальон!

Ларионов улыбнулся и отозвал в сторону Веру, пока зэки обступили Клавку – героя лагеря. В администрации были новости.

Подошел к толпе и Файгельман и долго что-то говорил краснеющей Клавке, поблескивая на солнце треснутым пенсне.

– Верочка, – сказал Ларионов. – В Москве подтвердили, что Грязлов действительно был хитровским бандитом по кличке Грязный. В картотеке архива он значится под именем Грязнова Николая Ивановича.

– Удивительно! – Вера задумалась. – Имя почти не изменил. Не смог расстаться с бандитской натурой.

– Так точно. – Ларионов кивнул, рассматривая Веру с нескрываемой радостью. – Верочка, ты у меня очень красивая. Я соскучился.

– Прошу вас! – Вера побагровела и засуетилась. – Неужели вы можете думать о таком в преддверии приезда комиссии?

– Только об этом. И давно, – улыбнулся он. – Может, я могу рассчитывать хотя бы со временем на «ты»? Я как-то странно себя чувствую…

– Мне пока не удается. – Вера потупила взор, задыхаясь от неловкости. – Да и потом… мне неудобно перед людьми. Все же пока мы в лагере…

– Я же не тороплю ни с чем, – вымолвил Ларионов. – Главное, чтобы ты была рядом.

Вера обернулась на заключенных.

– Я пойду к ним. – Она не могла более выносить этого прилюдного разговора.

– Ступай. Я – в администрацию.

Файгельман посвятил Клавке стихотворение о женской доблести. Зачитал его вслух. Вера думала, что люди удивительно раскрывались в этих экстремальных условиях.

Клавка рдела и была счастлива.

– Для меня никто никогда не делал того, что делаете вы все! – Она уткнулась в ватник Веры.