Открыв дверь в сени, Вера отпрянула. Из предбанника пахнуло чем-то удушающим и зловонным. Она невольно закрыла нос уголком фуфайки. Разделась, вошла в предбанник в рейтузах, бюстгальтере и калошах. До колен тянулись высокие мужские носки.

Баня топилась по-черному, и на стенах лежала «бессрочная» копоть. По счастью, она скрывала грязь и прочие производные человеческих тел и продуктов метаболизма.

Очередная партия женщин уже отмылась и одевалась, если то, что происходило, можно было считать помывкой. Воды не хватало: не успевали греть. Пол покрывало какое-то месиво из мыла, смешанное с волосами, грязью и тем, о чем Вера не хотела даже думать: мокротой, мочой и менархе. Одни женщины голышом сидели на мокрых лавках и заматывали волосы в застиранные пегие дырявые полотенца, другие их торопили и потом так же голыми задами садились все на те же лавки, не омыв их водой.

Немного привыкнув к смраду, в тумане Вера разглядела Клавку, бранившую слишком медленно одевающихся купальщиц.

– Пришла? – сердито буркнула она. – Лучше бы на лесоповал отправили! Чем с этими овцами смердящими…

– Говори, чем помочь, – сказала Вера, надрывая связки: в предбаннике было так шумно, что приходилось кричать.

Часть женщин сбилась в стаю, горланила песни и громко в два пальца свистела. Клавка не стеснялась и крыла их отборным матом.

Вере нравилось, когда Клавка чертыхалась: это у нее получалось как-то виртуозно, творчески и уместно.

С печалью и одновременно любовью она подумала, что никогда не видела такого скопления некрасивых и убогих тел. Женщины разных возрастов, классов, национальностей – все, кроме некоторых новеньких, были исхудавшими и потрепанными. У большинства вместо грудей свисали жидкие мешочки, как старые кисейные картузы у дяди Архипа на ремне. У некоторых уголовниц на одряхлевший коже синели невнятные, сморщенные татуировки и шрамы. Будто скукоженные изображения на сдувшихся первомайских шариках.

–Яви мне благодеяние находить хорошее там, где оно неприметно, и открывать скрытые достоинства в людях…[52] – беспрестанно перебирая губами, шептала вечные упования мать Ефимия, протискиваясь сквозь заградотряды веселящихся урок, словно упрашивая себя смиренно перенести средневековую пытку.

Худосочная, неопределенного возраста нагая женщина подскочила к Вере и потащила ее в круг, где устроили пляски, больше напоминавшие нудистский шабаш на Лысой горе. Это была странная мизансцена из комбинации ночи Ивана Купалы, вызова Вия и шального матлота[53]. Она безудержно хохотала и визжала, обнажая рот. И желтые гнилые зубы, пустоты и металлические коронки на фоне изможденного и сморщенного лица с остриженной «под единичку» головой вызывали чувство отвращения и жалости.

Клавка грубо оттолкнула уголовницу.

– Проваливай, окаянная! – крикнула она. – Тряси ушами таксы в другом месте! Подбирай свои жертвы гравитации и вали в барак!

Вера невольно прыснула. Ей было нестерпимо жаль и себя, и Клавку, и всех этих мучениц. Но речевые обороты Клавки не могли не потешать. И все было как всегда в жизни: слезы и смех наперегонки боролись за право последнего решающего слова.

– Ну а что! Вон, зырь туда! Новенькая из Саранска совсем сбрендила! В пляс пустилась нагишом, а там каждая гиря по три пуда, и под ними – мешок картошки с пупком! Сейчас я этих оголтелых недорванок ушлепаю! – завопила Клавка, схватила чье-то тяжелое мокрое полотенце и пошла лупить всех баб без разбора, как чабан – стадо строптивых овец.

На фоне этой разнузданной вакханалии особенно драматично смотрелись мать Вероника и мать Ефимия, отрешенно и безмолвно, как ожившие утопленницы гоголевской Диканьки, вытягивающие в углу свои длинные волосы.

На подмогу Клавке подскочила жилистая «опущенная» и стала шваброй с чудовищно грязной бурой ветошью подгонять купальщиц к выходу.

– Пошли! Кончай базар! – закричала Клавка. – Вот Грязлова вызову, он всех по собачникам расчухонит.

– Всех не пересажают! – пошутил кто-то в дымке.

Но в ШИЗО никто не хотел, и через некоторое время из бани выскочила наконец последняя намытая женщина.

Клавка гоняла уборщиц, покрикивая на них, как бригадирша, чтобы те вычистили баню от основной жижи и грязи, заставляя их драить все лавки и любые поверхности. Женщины ворчали, возмущаясь, что Клавка и Вера корчили из себя начальников, хотя были лагерными «придурками». Но Клавка так залихватски их костерила и угрожала, что те ныли и все равно мыли – «опущенные» права голоса на зоне не имели. Клавка же все бегала и подкидывала дров в печь.

– Зачем ты топишь? Скоро ночь, – засмеялась Вера, уже остыв после ссоры с Ларионовым.

– Пусть дезинфицируется! – закричала Клавка, а потом прошептала Вере в ухо: – Сейчас эти слиняют, хоть в чистой баньке попаримся.

Вера только захохотала. Она с какой-то страстной радостью думала, что полюбила Клавку и что ее новые лагерные друзья были лучшим, что с ней могло случиться в жизни.

– Так кто ж нам даст тут кайфовать? Охра набежит…

– Еще чего! – зубоскалила Клавка. – У нас прикрытие – что надо! Будем косить на комиссара. Пусть попробуют его спросить: он-то им по шеям наваляет по самое «не хочу».

– Ага, а потом и нам…

– Да уж, особенно тебе! – подмигнула Клавка. – Ты – наш козырной туз в рукаве.

Вера брызнула на Клавку воду из ушата. От любого мизерного подарка жизни все мучения, скорбь и страхи в молодых душах быстро сменялись новыми надеждой и радостью.

Клавка натопила парилку до градусов ста, не меньше, а потом бесцеремонно выдворила «опущенных», грозя им на всякий случай вслед кулаком, чтобы помалкивали.

Девушки хохотали, раздеваясь, словно не было за стенами бани зоны и всех ее превратностей, а был только сиюминутный восторг от горячего пара, воды и уединения. То, что так нечасто выпадало им в многолюдной коммуне, этой сбывшейся мечте большевиков.

– Я тут такие веники нарядные у Кузьмича стырила! – радовалась Клавка. – Баньку Ларионова убирать вчера посчастливилось, вот и увела парочку, а еще мыло заныкала. Им все равно, а нам – приятно…

– Клава! – хохотала Вера, уже нагишом забираясь на полку.

Клавка зачерпнула воды из ушата и плеснула на печь. Вода зашипела, а через секунду баня начала наполняться густым паром, обжигая тело и особенно – лицо.

Клавка поддала еще и еще, и от пара уже почти ничего не было видно.

– Пузенко с утра, считай, пять водовозов с реки притаранил. – Клавка от удовольствия стонала и щелкала языком, а Вера поджала ноги и старалась не задохнуться от жара. – Ларионов материл его на чем свет стоит, чтобы тот опять транспорт не утопил.

– А новый грузовик все-таки на лагпункт дали, – пропыхтела Вера.

– Глядишь, к весне и свет дотянут… И закончится электрификация всей страны!

Девушки засмеялись.

Скоро с них полил пот. Они выскочили на пару минут из бани и, облившись холодной водой, снова забежали в парную. Через еще один такой заход Клавка сказала, что пора париться. Вера легла на живот, и Клавка начала гонять жар и шпарить по ее телу березовым веником.

Вера держалась несколько секунд, а потом начала тоже громко стонать и покрикивать.

– Терпи, казак, атаманом будешь! – завопила Клавка и еще пуще захлестала. – Сейчас всю дурь вышибу – и пойдешь с комиссаром чай пить. А то и…

– Клавка! Чтоб тебе пусто было! Кончай лупасить.

– Вертайся! Сейчас передок надраю, чтобы ты слаба на него стала. Бабка моя говорила, что бабу надо со всех сторон парить, чтобы порчу снять и мужику дорожку открыть…

Вера закрыла лицо руками и тряслась от смеха:

– Ну и глупая ж ты!

– Это еще посмотрим, кто тут глупый! Бабка моя была ведьмою – знахаркой то бишь. Она и безбрачия снимала, и порчи, и бездетность лечила. А этот дар, между прочим, передается. Вот увидишь! Нарожаешь детвору – вспомнишь меня…

Клавка бросила веник и, не предупредив Веру, обдала ее холодной водой. Вера издала плотоядный звук и застонала от удовольствия.

– Не знаю, как до порчи, но бабушка явно передала тебе дар банщика, – вымолвила она, еле поднимаясь с полки.

Клавка улеглась на место Веры, и теперь Вера начала ее парить.

– Сильней! Сильней! – кричала Клавка, а Вера лупила ее уже из последних сил. – Слабо! Еще!

– У тебя что, кожа слоновая? – проворчала Вера. – У меня уже веник истрепался!

Напарившись, Клавка заставила Веру снова лечь и снова стегала ее. Подлила воды на печь, да столько, что Вера зажмурилась, думая, что парится в последний раз.

Веник и пар выбили из нее не только все мысли, но и все чувства. Она пребывала в состоянии полного безмолвия ума и души. Только тело благодарно полыхало благостной энергией от долгожданной проявленной заботы.

Потом девушки ненадолго выскочили в предбанник и облились водой.

В это время в дверь постучали.

– Кто?! – недовольно крикнула Клавка. – Мы баню моем! Проваливай!

– Я тебе покажу «проваливай»! – раздался голос Фролова. – Открывай!

Клавка приложила палец к губам.

– Гражданин начальник вохры, нас начальник зоны направил! Не можем выйти – баню домыть велено. Тут все в испражнениях, вши плавают в моче…

– Тьфу! – послышалось за дверью.

Клавка захохотала, и они снова нырнули в парную.

– Балбесы цепные!

Девушки провели еще один раунд в парной, и Клавка собралась бежать за водой за баню.

–Заодно дровишек прихвачу – шобола[54] бы просушить.

– Ты же голая! Куда ты так? Вдруг охра спалит…

– Куда им, олухам! На дворе тьма-тьмущая. Увидят мой голый зад – подумают, луна упала с неба. Они же узколобые зуболомы…

Вера хохотала – Клавкина уверенность внушала смелость.

– Запарься тут пока! – Клавка плеснула на печь воды, и пар снова заклубился по бане. – Приду – и по последней.

Вера не могла уже лезть на полку – там было слишком жарко и душно – и стояла у печи, вся облепленная ошметками березовых листьев. Дверь в баню вскоре отворилась и закрылась со скрипом, и Вера крикнула сквозь дым и пар:

– Что-то ты быстро!

Она обернулась и застыла в оцепенении. В полумраке бани и опадающем паре стоял Ларионов и смотрел на нее. Вера даже не прикрылась, а продолжала тоже смотреть, словно ее загипнотизировали.

Дверь снова скрипнула. В баню завалилась обнаженная Клавка с кучей дров на руках и уперлась в Ларионова. Дрова рухнули на пол, и девушки вдруг в один голос завизжали. Ларионов очнулся и быстро вышел, закрыв за собой дверь.

Немногим ранее Фролов решил пойти к Ларионову и доложить, что в общественной бане заперлась заключенная и отказалась его впустить, ссылаясь на приказ его, Ларионова, мыть баню. Он отправил Фролова восвояси и решил разобраться сам, памятуя, что Вера и Клавка собирались там встретиться.

Теперь он шел в дом через плац, и сердце колотилось от невыносимости его положения. Надо было что-то решать со всем этим. А чтобы что-то решить, необходимо было решиться.

– Все, девка, – покачала головой Клавка, когда они уже одевались в предбаннике. – Ларионов тебя голой увидал – это к добру.

– Он и тебя видел! – усмехнулась Вера. – А это к чему? К полнолунию? Хватит тут ведьминские прогнозы строить, шаман ты наш белобрысый.

– Эх, зря ты так! – вздохнула Клавка, повязывая косынку. – Что же делать ему? Ты только захоти, он и луну с неба достанет.

– Луну-то он, может, и достанет, – грустно сказала Вера. – А вот простых вещей не понимает…

– Дурью ты маешься. Прости и не серчай. – Клавка влезла в валенки, и они вышли на мороз. – Ох, благодать! Бабье счастье – служить мужу и семье. Это моя бабка говорила, а она была при муже и семерых детях. Знаешь, если бы ко мне кто-то так со всей душой, я бы у ног его была всю жизнь.

Идя к бараку, они какое-то время молчали.

– И я бы была у его ног, да не судьба… А после парной и впрямь благость такая.

Клавка вздохнула. Она, как и все, кто хорошо знал Веру и Ларионова, чувствовала, что за их историей кроется что-то помимо непоколебимых установок Веры не вступать в связь с начлагом. Но спрашивать не решалась, так как было это бесполезно. Вера уклонялась от таких разговоров, а иногда и обрубала их.

– Тогда действуем как условились, – тихо сказала Клавка перед входом в барак. – Операция «Сон в летнюю ночь» начинается!

Вера натянула Клавке косынку на глаза, и девушки вошли в барак.

В бане они обсудили план по шмону конюшни. Клавка по блатным канонам поклялась Вере никогда и ничего не раскрывать Ларионову. Вера честно призналась Клавке о разговоре с ним, о его недоверии к расследованию. Вскользь упомянула ссору.

Несмотря на то что Клавка считала Веру «жеманной провокаторшей», она была тверда в своей солидарности с Верой, как с проверенным товарищем, и искренне верила в подозрения относительно Грязлова. Клавка бы еще сомневалась, если бы сама не видела в ШИЗО нацарапанное Анисьей под нарами слово. Но после ШИЗО она полностью встала на сторону Веры, дабы вывести Грязлова на чистую воду.

Утром следующего дня Вера собралась на репетицию в актовый зал. Артисты, вопреки постоянным инцидентам в лагпункте, неплохо знали роли. Оставалось провести прогон перед выступлением. Роли были давно распределены; прошло много читок и репетиций.

Для создания костюмов Ларионов позволил обратиться к портному зоны Яше, а декорации и бутафория постепенно с лета делались Мартыновым и местной художницей Лизой Фоминой, выпускницей Ленинградского института пролетарского изобразительного искусства. Ткани заказал Ларионов и привез Пузенко. Как водится, за пару пузырей «беленькой». Инесса Павловна репетировала музыкальное сопровождение пьесы.

Для проверки декораций и бутафории Вера позвала Лизу Фомину в актовый зал. Работы Лизы разложили в стороне на полу и заполонили все левое крыло. Вера уже миновала дом Ларионова, как услышала его голос с крыльца – он звал ее.

Она остановилась. Ларионов подошел к ней широким шагом.

– Вера… – Он немного покраснел, видимо, вспоминая вчерашний вечер, и Вера тоже смутилась. – Вера, я хотел поговорить с тобой, – промолвил он немного робко.

– Если вы о вчерашнем… – торопливо заговорила она.

– Нет, не о бане, – перебил ее Ларионов и покраснел еще гуще. – О нашем разговоре до того.

– Я это и имела в виду, – улыбнулась она сдержанно. – Там нечего говорить. Я все поняла и больше не вернусь к этому, не волнуйтесь. Клавдия выбила вчера из меня всю блажь…

Вера заметила, что Ларионов немного сник и словно желал что-то сказать, но никак не мог выдавить из себя слова.

– Послушай, – произнес он наконец вкрадчиво и немного встревоженно, – я был неправ и прошу простить меня. Это – первое…

Вера услышала знакомый рокот сердца.

– Григорий Александрович, правда, не стоит ворошить все это… Я не обиделась. Все прошло.

– Вера, – сказал Ларионов более настойчиво, – не говори так со мной, прошу тебя. Ты ведь знаешь, что я готов стерпеть многое, но я и сам вижу, что все зашло слишком далеко. Я должен поговорить с тобой. И не так, как обычно, урывками. Нам нужно побыть наедине и без спешки. Я должен объясниться, что на самом деле происходит…

– Думаете, я не знаю, что происходит? – с грустной усмешкой сказала Вера.

Ларионов почувствовал, как теряет терпение. Им было так легко говорить, но так сложно друг друга услышать.

– Вера, я прошу твоего доверия, – вдруг сказал он. – Дай мне возможность быть искренним. Я ведь долго думал вчера обо всем. И многое понял…

– Григорий Александрович, вы дороги мне, – произнесла Вера нежно, и в уголках ее глаз начали набегать слезы. – Но я не желаю говорить с вами про наши… про то, что приносит нам обоим лишь боль и разочарование. Если вы не принимаете эту данность, я готова замолчать вовсе.

Ларионов почувствовал, как холод снова сковал душу и как больно стало в центре груди. Он помолчал, делая все возможное, чтобы унять отчаяние и расползающийся по его членам страх этой невозможной потери.

– Вера, – вымолвил он хрипло, – я не желаю навредить тебе и готов на все, чтобы ты не замолкала и была довольна всем. Я поддержу тебя в любом твоем решении… А ты?

– Я?

– Да, Вера, – повторил Ларионов спокойно и ласково. – Ты могла бы поддержать меня в моем решении, не ставя его под сомнение?

Вера растерялась от этого неожиданного вопроса.

– Конечно, – все же ответила она. – Разве прежде я не поддерживала?

– Прежде поддерживала, – сказал Ларионов тихо. – Но не сейчас.

– Прежде ваши решения не касались меня в такой мере, – упрямо возразила Вера.

Ларионов улыбнулся. Он шел по тонкому льду, и страх лишиться теперь теплоты и близости с Верой гнал его на уступки, даже нелепые.

– Тогда не закрывай дверь, – решился сказать он. – Пусть позже, не теперь, но ты можешь изменить решение и позволить нам поговорить как двум взрослым людям.

Вера чувствовала, как бился пульс во всем теле. Хотелось убежать и скрыться с его глаз навсегда, лишь бы не случился никогда этот страшный для нее разговор. Словно боялась, что он поставит ее этим разговором перед невыносимым выбором и ей придется его сделать.

– Хорошо, – промолвила она, опустив глаза.

– Тогда идем на репетицию, – сказал Ларионов с той же чуткостью в голосе.

– Вам интересно? – тут же воодушевилась Вера.

– Мы так долго шли к развязке этой оголтелой пьесы, – немного шутливо ответил Ларионов, пока они брели к актовому залу, – что никакие пожары и потопы не смогут остановить меня от ее просмотра от начала и до конца.

Вера улыбнулась – ей нравилось говорить с ним. Она ждала их разговоров и бежала от них одновременно.

– Кстати, – продолжал Ларионов, – хоть и с опозданием, но и за то, что вчера ворвался в баню, я тоже прошу прощения. Меня смутил Фролов. Примчался и сказал, что там кто-то заперся.

Вера пожала плечами.

– Я смотрю, ты крепко подружилась с Клавдией…

– А что? – Она вздрогнула.

– Да ничего. Просто радуюсь, что ты обрела преданных друзей. Не каждый способен на это. Говоря о пьесе, – вернулся Ларионов к прежней теме. – Знаешь, я ведь ее перечитывал несколько раз – все пытался там найти какой-то тайный смысл, глубокий подтекст, как ты учила на уроках. Но либо я совершенно бездарный читатель, либо наш английский гений пил первак, когда ее сочинял. Читая ее, я чувствовал себя ослом из этой истории… Почему вообще ты выбрала самую странную из всех возможных пьесу?

Вера остановилась и взглянула на Ларионова.

– Нет, вы не бездарный читатель, – сказала она ласково. – Если вы не нашли подтекста, то не найдет и никто другой. Впрочем, это, видимо, судьба… Пьеса оказалась именно той, что больше всего подходит…

– Для чего, Верочка?

Вера смотрела на Ларионова, какое-то время блуждая по его лицу глазами и словно борясь с желанием сказать правду, но лишь пожала плечами.

– Да так, выбрали и выбрали. Зато цензура не придерется! Все эти персонажи – совершенно безликие… – сказала она, щурясь на солнце. И вдруг запнулась, словно какая-то мысль пронзила ее озарением. – Безликие… Конечно! Как же я раньше не додумалась!

Теперь Ларионов блуждал взглядом по ее лицу.

– Вы можете сделать кое-что для меня?

– Ты ведь знаешь ответ. Все, что угодно твоей душе…

– Тогда обещайте, что во время спектакля поставите у входа в зал охранника и запретите ему до конца спектакля выпускать любого, даже вас!

Ларионов так хотел сейчас прижать ее к сердцу и никогда не отпускать от себя…

Вера оставалась совершенно неисправимой и неукротимой авантюристкой, какой всегда и была с младых лет. Она стала неустрашимым режиссером собственной жизни, и ничто не могло ее сломать – только пригнуть на время к земле.

– Ты боишься саботажа? – позволил себе уточнить мотивы Ларионов.

– Лучше не рисковать! Или вы снова сомневаетесь в моем предчувствии?

– Ни секунды. И никогда не сомневался, – поспешил заверить ее Ларионов во избежание новой отчаянной ссоры. – Поставлю самых страшных – Фролова и Касымова. Комар не пролетит, обещаю…

– Только никому не говорите об этом среди ваших, – сказала Вера заговорщически. – Ни единой душе!

– Ни единой, – улыбнулся Ларионов. – Но скажи мне, что сподвигло вас утвердить на роль царицы эльфов гражданку Балаян-Загурскую? Я бы еще понял ваш выбор, если бы вы ставили цирковые трюки со слонами или сказку «Три медведя»… Или задумка в том, что она съедает в конце всех действующих лиц и осла в придачу?

Вера не смогла сдержать смех.

– Вы неисправимы, – захохотала она, а он поглощал ее взглядом.

Они вошли в актовый зал. Вера показала Ларионову бутафорию и работы Лизы и Мартынова по оформлению сцены и зала. Красок было не так много – их тоже с трудом удалось достать в Новосибирске по каналам Ларионова, и некоторые декорации и бутафория выглядели блекло. Но для условий лагпункта профессионально и блестяще.

Тем временем Ларионов вынужден был уйти с репетиции, так как случился очередной инцидент в одном из мужских бараков, и необходимо было выяснить дело с Грязловым.

Тот пришел к Ларионову сначала с зэком, который вопреки запретам зажал уборщицу, поднявшую крик. Охра не любила разбираться с подобными неприятностями и делала это только благодаря регламентам Ларионова.

Зэка отправили в ШИЗО – это была стандартная практика за попытку изнасилования в лагпункте, а Грязлова Ларионов попросил задержаться в кабинете.

– Присядь, Киря, – сказал он небрежно. – Давно не говорили – все срочные заботы мешают. Выпьешь? – И предложил коньяку в стакане.

Грязлов помялся и присел. Затем они немного выпили и потолковали о бытовых вопросах.

– Думаю, что после Нового года меня переведут в Москву, – вдруг сказал Ларионов, и Грязлов сделался более внимательным.

– Давно пора, товарищ комиссар, – улыбнулся он натужно. – Уже известно, кто займет ваше место?

– А ты не хочешь? – спросил Ларионов благодушно.

Грязлов с искренним удивлением изучал лицо Ларионова.

– Вряд ли меня утвердят, – ответил он через какое-то время.

– Чем мотивируешь?

– Не знаю, – замялся Грязлов, блуждая по полу глазами. – Замов начлагов редко повышают…

– Если хочешь, я попробую похлопотать.

Грязлов прищурился и теперь с особым интересом изучал лицо Ларионова. Но тот попивал коньяк, курил и был невозмутим.

– Это неожиданно, товарищ комиссар, – процедил Грязлов, но вместо благодарности глаза его блестели как-то ревностно.

– Да мне не сложно, – ухмыльнулся Ларионов. – Работу по лагпункту ты знаешь хорошо, опыт уже большой. А я вот пока немного растерян. Не знаю Москву – где лучше жить, что там да как. Может, посоветуешь?

Грязлов поджал губы.

– Москва большая, там – муравейник… – Он помолчал. – Я сам не московский. Лучше вам у местных поспрашивать.

– Я думал, ты бывал в Москве. Кажется, в ней все бывали, – промолвил Ларионов.

Грязлов все так же пристально смотрел на Ларионова и качал головой.

– В Москве? Нет, только проездом…

– Ладно, иди. – Ларионов поднялся. – Попробую похлопотать о твоем назначении.

– За это – спасибо…

Грязлов понял, что разговор окончен, поставил стакан с недопитым коньяком на стол, отдал честь и направился к выходу. Ларионов смотрел в окно ему вслед и потом задумчиво сидел в тишине за столом, долго вращая свой бокал.

После репетиции Вера уединилась с Клавкой и Лизой Фоминой в углу зала и энергично что-то им объясняла. Клавка периодически вскакивала, потирала руки и хохотала, а Лиза кивала головой в знак понимания. Вошла Губина и, оглядевшись, поманила Веру.

– Слушай, Александрова, – быстро и тихо говорила Губина. – Сейчас Грязлов был – просил «Сон в летнюю ночь» выдать. Я бы не пришла, но он уже второй раз за последнее время интересуется…

Вера прищурилась и покусывала губы.

– Волк увидел красные флажки… – промолвила она.

Губина немного тревожно посмотрела на Веру, но, ничего не сказав, удалилась.

* * *

В следующие несколько недель занятые в работах на зоне заключенные бросили все силы на борьбу с педикулезом. Седьмое ноября негласно решили встретить лозунгом «Спектакль без вшей».

Ларионов восхищался упорством и трудолюбием своих подчиненных.

На делянке женщины порубили косы, и в лагпункте, кроме религиозных женщин и проституток, не осталось практически ни одной с длинными волосами. Ларионов возмутился групповому демаршу: вызывал Веру и Польку, журил их, но девушки отрицали причастность и лишь пожимали плечами.

Польку несколько раз отпускали в Сухой овраг – повидаться с Гришей и Корабельниковым, и она, хоть и немного плакала, рассказывала, какой Корабельников ласковый и заботливый отец.

Слез становилось с каждой поездкой все меньше, а радости – все больше. В преддверии спектакля Ларионов приказал Кузьмичу привезти Корабельниковых в лагпункт, чтобы проститься и отпустить их в новую свободную жизнь.

В тот день было много надежд и любви. Ларионов позволил самым близким Гриши прийти в дом, где был накрыт стол. Полька старалась не плакать, но все же снова плакала; прослезился и Паздеев. Вера играла на гитаре и пела, Клавка всех веселила прогнозами.

– Гришка станет известным врачом! Я страсть как уважаю врачей! Только не зубных, те – вурдалаки… Корабельников создаст самую современную машину по валке леса, и всех отпустят с лесоповала по домам.

– А тебя в психушку отправят, – пробурчала Федосья. – Там тоже врачи…

– Посмотрим еще! Я потомственная ведунья, – подбоченилась Клавка. – Полька выйдет на свободу и захомутает Паздеева, и они уедут в Москву.

– А я? – тихо спросила Вера.

– Ты? – Клавка задумалась, а Ларионов не спускал с Веры глаз. – Вот про тебя сложно. Ты сама из наших – зуб даю! Но точно знаю, что нарожаешь детворы своему суженому и забудешь зону, словно ее и не было…

Ларионов опустил ресницы долу.

Вера не решалась даже смотреть в его сторону.

– А вот про детвору – вещь верная! – Инесса Павловна подняла стакан, и все снова засмеялись и зазвенели стеклом.

Вскоре Корабельниковых снарядили в путь. Кузьмич причмокнул, не скрывая радости, крикнул заветное: «Пшла-а, родимая!» – и выехал за ворота. Это было первое на памяти Веры освобождение с зоны за год. Телега удалялась, а ворота вскоре закрылись.

«Два человека спасены», – улыбнулась она.

После обеда, уже в сумерках Вера брела в сторону библиотеки, как из-за поворота со стороны конюшни на нее вышел Грязлов. Она кивнула, но Грязлов направлялся именно к ней.

«Опять конюшня!» – Веру передернуло.

– Ну что, Александрова, – ехидно ухмылялся Грязлов, – плакала ваша халява.

– О чем вы?

– Ларионов после Нового года уезжает в Москву, – не без удовольствия заявил он. – Ты что, не знала?

– Нет, – тихо ответила Вера, чувствуя дрожь и холод в грудине.

– Ой, так он тебя, бедолажку, не берет! – Грязлов захихикал своим безрадостным, скрипучим смехом. – Оставляет мне на попечение.

– Что это значит? – не ожидая такого удара, громко спросила Вера.

– А то, – ощерился Грязлов. – Оставит тебя и всех остальных падальщиков гнить в этом лагере. Обещал меня продвинуть. Но я позабочусь о тебе не хуже комиссара, – закончил он и бесцеремонно провел пальцем по плечу Веры.

Вера отпрянула. Слезы душили, но она, не помня себя, вскинула голову:

– Это мы еще посмотрим!

– Ого! – Грязлов обнажил короткие серые зубы. – Ты что, мне угрожаешь?

Вера спохватилась – надо было взять себя в руки. Дело с конюшней нельзя теперь не довести до конца!

– Вам? Я? – вдруг улыбнулась она. – Вы же не считаете меня настолько глупой?

Грязлов прищурился и медленно промолвил:

– Да нет. Ты только косишь под дурочку, а сама шустро эту шлюху Фролову подвинула и под комиссара залезла. Мне нравятся изворотливые, ловкие люди…

– Если вы закончили, я пойду в зал, – равнодушно сказала Вера, с трудом укрощая дрожь.

– Да, лучше иди и занимайся своей галиматьей, – усмехнулся Грязлов. – Последний театральный сезон уходящего года, – бросил он вдогонку и дико, нервно захохотал.

Вера невольно сжала кулаки и влетела в актовый зал. Как он мог?! Как?! Вот о чем хотел поговорить! О своем уходе! Еще месяц-два – и уедет, оставив их на съедение этому прожорливому Минотавру в хрустящих сапогах, этому садисту и преступнику.

Она швыряла стулья, скамьи; потом рухнула на пол и тряслась от безудержных рыданий, раздираемая горем. Сердце будто разлетелось на куски.

Услышав грохот и крики, из библиотеки в зал вбежала Губина. Бросилась к Вере и стиснула ее. Что-то бубнила и покачивалась с ней, поглаживая ее голову, словно пыталась унять баюканьем ужас беспомощного дитяти. Вера периодически вбирала воздух, только чтобы снова зарыдать.

Постепенно в объятиях Губиной она стала затихать.

– Я так не сдамся, – прошептала она, и слезы, теперь безмолвные, горячими дорогами пошли по ее лицу.

– Тише, тише, – шептала Губина. – Чего ты, девочка?

– Люба Степановна, – сказала Вера, отпрянув от Губиной. – У вас есть бумага и ручка? Мне нужно два листа.

– Есть, а ты чего удумала-то? – тревожно спросила Губина.

– Надо кое-что срочно написать, – обретая силы, ответила Вера.

Они прошли в библиотеку, и Вера писала сначала на одном листе, затем, дольше, – на другом, утирая периодически слезы и шмыгая носом.

– Ты – девка ученая, – промолвила наконец Губина, отпивая из своего «нашатырного» бутылька, – но мой тебе совет: не наломай дров. Жизнь загубить легко, а вот вылезти из оврага потом не всем под силу.

Вера молчала и продолжала строчить. Губина протянула бутылек Вере. Поморщившись, та не мешкая сделала глоток.

– Я тоже по юности сплеча рубила, бед наворотила, – продолжала Губина. – Вот и кукую теперь в этой яме. Так и состарюсь с зэками…

– Это не я рублю! – выпалила Вера, не желая услышать Губину. – Да и он не виноват. Он человек, как и мы с вами, подневольный.

Она вернула Губиной ручку.

– Спасибо вам, Люба Степановна, – решительно сказала Вера уже в дверях. – За все спасибо…