Около полудня следующего дня Вера решила наведаться в библиотеку. При мысли о том, что подумает Ларионов, когда увидит ее в обновленном виде, сердце все-таки невольно трепетало.

Вера улыбнулась. Бедный Ларионов! Не успевает управлять бесчисленными безумствами в лагере. Только заткнет одну брешь, как вода неожиданно начинает хлестать из новой выбоины.

Его усилия виделись Вере трогательными и важными. Он обладал гораздо большими силой, терпением и волей, чем ей казалось год назад. Она не знала, что сам Ларионов дивился такому терпению. Однако он ясно понимал источники побуждения.

С тех пор, как Ларионов принял решение во что бы то ни стало оберегать Веру и сберечь как можно больше людей, он ни на минуту не выпускал цели из виду. Все его старания, включая работу над собой, направлялись на удержание фокуса на этих целях. Прочее стало второстепенным и решалось само собой. Основной костяк команды – люди, которым Ларионов доверял, – тоже служили его целям, не сговариваясь и не обсуждая их важности.

Вера не заметила, как дошла до библиотеки. За столом Ларисы восседала Губина и вместо подготовки доклада на тему «Воспитание патриотизма среди заключенных ИТЛ в условиях планов пятилетки» читала тургеневских «Отцов и детей». Она не могла сообразить, как составить доклад на такую тему, и жалела, что ей не дан эпистолярный или хотя бы авантюристический дар, чтобы легко и изящно сочинять мучительные тексты. А Тургенев имел дарование уже давно высказаться на злободневную для Губиной тему.

Увидав Веру, она торопливо накрыла книгу газетой.

– А, это ты, Александрова. Чего хочешь на сей раз?

– Здравствуйте, Люба Степановна, – беззастенчиво назвала ее по имени Вера. – Что читаем-с?

– Любопытной Варваре нос оторвали, – бросила огорченно Губина. – Доклад пишу.

– Так я ж не Варвара, гражданка политрук, – усмехнулась Вера. – Хотите, помогу?

Губина изобразила вид оскорбленного достоинства.

– Начальник собирает Комитет в три – не успеешь, – сказала она обреченно.

– Пфф, – Вера засмеялась. – Да я за три часа вам пьесу напишу в трех актах.

– Скромности в тебе все-таки нет и не будет, – уже радуясь в душе, заметила Губина.

– Скромность украшает тех, кому больше нечем себя украсить, как говорит Сердючка!

– Нашла с кого пример брать! – Губина приподнялась и протянула листок с названием доклада. – Ты еще Гельку начни цитировать.

– Я напишу, а вы уж добавьте жареного.

– Это как это?

– Ну, цифры, показатели, факты какие-нибудь, – протянула Вера. – А я вам соображу структурный доклад и проверю грамотность вашей части.

– Ишь ты! – хмыкнула Губина. – Нахальство – второе счастье. Проверит она. Ну и проверь. А волосы-то чего отчекрыжила?

– Начинаю новую жизнь, – подмигнула Вера. – Кстати, Люба Степановна, как там наш «судовой журнал»? Кто приходил? Кто книги брал?

– Да никого почти не было, – махнула рукой Губина и протянула тетрадь. – Пока уроки вести не начнешь, читать не будут. Приходили два бича – на самокрутки бумагу выпрашивали.

Вера быстро пробежалась по списку выдач и пожала плечами.

– Правда, еще Грязлов заходил, – вдруг добавила Губина.

Вера невольно вздрогнула, едва скрыв волнение.

– Вас проверял? – спросила она лениво.

–Прям уж!– Губина недовольно затрясла головой. – Спросил какого-то Гилярунского, что ли. Взял книгу, долго листал, вертел и потом ушел – не забрал. Я отродясь не видала, чтобы он хоть что-то читал, кроме разнарядок и кляуз.

Вера раскраснелась. Все же, как подсказывало сердце, она шла по верному следу. Остался нерешенным лишь ребус с конюшней. Веру злило, что Ларионов не слушал ее, игнорировал умозаключения и гипотезы и вообще относился к ней с высоты мужского шовинизма и амбиций, никак не отказываясь от положения «хозяина в доме».

После встречи с Комитетом она решила улучить момент и поговорить об окончательном плане действий с Клавкой. Прорваться в конюшню стало решающей необходимостью. И каким бы странным и роковым ни казалось совпадение с прошлогодним концертом, день премьеры пьесы мог оказаться самым подходящим для реализации «шмона». Осталось продумать детали с компаньоном – Ватсоном зоны – Клавкой Сердючко.

Составив доклад ровно за три часа, Вера отправилась на заседание Комитета в дом Ларионова.

Читая текст, Губина на некоторых частях даже прослезилась – так красочно и достоверно предлагались нужные обороты, термины и эпитеты. «Нарком просвещения не мог бы написать лучше, – удовлетворенно подумала она. – Одно слово – писатель. Талант!»

Еще в сенях Вера услышала голоса членов Комитета, и громче остальных звучал голос Клавки:

– Ну вот ей-же-ей, не надо откладывать спектакль на декабрь! – повышая тон, вещала она. – В тот декабрь что было?! Надо делать в ноябре – и точка.

– Пока я не принял решение, я бы ставил многоточие, – слышался ироничный голос Ларионова.

– Ну что вы, гражданин начальник, в самом деле! – не унималась Клавка. – Вам же сказано было комиссией: годовщину отмечать. А вы сомневаетесь. Вы же не сомневающийся субъект, в конце концов.

До Веры донесся тихий смех Ларионова.

– Вот придет Александрова, спросим ее мнение, – закончил он.

– Я уже тут!

Вера быстрым шагом вошла в кухню, где вокруг стола заседали члены Комитета, позади на табурете расположилась Федосья, а Валька была вовлечена в нескончаемую деятельность по приготовлению харчей.

Вера скинула косынку и, сделав вид, что ничего не произошло, прошла к столу, остановившись позади Инессы Павловны.

Ларионов не мог скрыть удивления. Блуждал по ее лицу взглядом, не в силах поверить, что она решилась остричься. Перед ним была та Вера, которую он впервые увидел в прихожей в доме ее родителей на Сретенском бульваре. И робость, и задор, и нежность – все было в ней, как в тот день, когда он влюбился в ее страстную и ласковую натуру.

Он замешкался и перевел взгляд на членов Комитета, не в силах мгновенно овладеть собой. Женщины украдкой переглянулись. Клавка не выдержала и прыснула.

– Что ж, – начал он и поперхнулся. – Вот Ирина пришла… Ира… – Он вдруг встал, вышел в кабинет и вернулся спустя несколько минут. – Ира, – продолжил он, – ты…

– Я слышала разговор, – с улыбкой прервала его Вера. – Я согласна с Клавой. Праздник не стоит затягивать и переносить с годовщины на Новый год.

– И почему же? – Ларионов вернулся на свое место за столом. – Ты в курсе, что дезинфекция может затянуться?

– А шо тянуть? – вмешался недовольно Фимка. – Раньше сядем – раньше выйдем, как говорят в Одессе. Обреют пусть всех – делов-то…

– С тебя и начнем, – усмехнулся Ларионов.

– Не, мне нельзя! Я – менингитчик.

Члены комитета засмеялись.

– Ты – симулянт и трепло, – заметил Ларионов.

– Впрочем, как вы желаете, Григорий Александрович, – вдруг сказала Вера. – Но ведь каждая минута дорога…

Ларионов вскинул на нее взгляд.

– А что такое? – вкрадчиво спросил он. – Мне что-то снова неизвестно?

Вера замялась.

– Это, конечно, предрассудки, – вмешалась Инесса Павловна, – и это, конечно, лирика, но люди не хотят делать праздник в декабре, потому что еще свежи в памяти события прошлого года. Был страшный пожар… Погибла Анисья Фролова…

Ларионов сник и с горечью осмелился взглянуть на Веру.

– Гражданин начальник, – заговорщически снова встряла Клавка, и Вера была рада, что Клавка оказалась рядом: та всегда умела разрядить обстановку. – В этот раз пожара не будет – обойдемся потопом!

Федосья слегка пихнула Клавку под зад ногой.

– А что?

Ларионов поджал губы и оглядывал всех.

– Давайте так, – вздохнул он. – Если дезинфекция закончится к первому ноября, я разрешу провести представление седьмого числа.

– Не успеем, – бубнила Федосья.

– Тогда на декабрь перенесем, – заключил он. – Вы так жмете сроки, словно собрались куда-то. Или, Клавдия, у тебя еще где-то гастроли?

Заключенные засмеялись. Ларионов наблюдал за Верой. Та пребывала в своем мире. Он видел, что она измотана. Она словно действительно готовилась к чему-то, что-то чувствовала. Ларионов давно заметил, что Вера всегда замыкалась в себе перед каким-то новым внутренним рывком, как будто проводила дни в молитвах. И эта стрижка… Почему она решилась? Ничего вроде бы странного в том и не было – в лагере появились вши, и казалось естественным остричь волосы для облегчения борьбы с инфекцией. Но Ларионову повсюду мерещились какие-то знаки.

Как и Вера, он пророчил впереди лишь разлуку и отчаяние. Представлял, как Вера испаряется из его жизни по воле судьбы или по его собственной неосознанной воле; как окончательно рушится все самое желанное в его жизни и животворящее в нем; как тьма впереди представляется яснее, чем что-либо еще в вечной зыбкости бытия.

И не просто это представлял, а точно знал, как оно будет. Однажды он уже проживал подобное. Помнил клетками тела ломку и затухание внутреннего свечения и душевных сил, когда от года к году, чем дальше ото дня, когда он в последний раз видел Веру, ему становилось все сиротливее. Твердил бесконечно, что в нем говорят безволие и слабость. Что целостные и достойные мужчины способны на отречение от болезненных привязанностей. Измотал себя всеми земными пороками: пил, лез бездумно под пули, пускался в самоволие, вел беспорядочную половую жизнь, женился, старался найти смысл в деятельности, чтобы выхолостить из себя память о своих чувствах… Но каждый из этих порочных путей лишь растил в нем еще большую жадную потребность в этих чувствах, о которых боялся признаться себе и которые упорно подавлял и вытравлял. И все эти усилия и мучения привели лишь к тому, что не успел он встретиться взглядом с Верой на плацу, как потерял голову.

Ларионов знал – не предполагал, а именно знал, – что это расставание станет катастрофой для него. Катастрофой, которая разрушит его теперь уже до последнего атома.

Вера вздрогнула от прикосновения Инессы Павловны:

– Ты согласна?

– Да, да. Согласна…

– Тогда расходимся, – уныло сказала Клавка, бросив на Веру недовольный взгляд.

– Да, да, расходимся, – машинально повторила Вера и накинула платок на шею.

– Ты не могла бы задержаться? – неуверенно спросил Ларионов.

Он, словно в те первые дни их встречи, ощущал какую-то дистанцию с Верой и снова замечал в ней напряжение и грусть.

– Конечно, – спокойно ответила она. – Клава, нам надо обсудить последний акт – финал пьесы. Это очень важно, – добавила Вера уже вдогонку Клавке. – Если Григорий Александрович позволит, я бы пошла с тобой на контроль помывки в баню…

Клавка кивнула и вышла. Ларионов пригласил Веру в кабинет под любопытным взглядом Федосьи.

– Все же это неблагоразумно – идти в баню, – сказал он Вере, пропуская ее вперед себя в комнату.

– А что? – улыбнулась она ему тоже ласково, отчего у него лишь отчаяннее сжалось сердце.

– А вот то. Сколько там заразы после помывок! Пол заплюют, накурят и все такое – ты сама, увы, знаешь…

– Так я давно привыкла, – пожала плечами Вера. – А что вы хотели обсудить?

– Не терпится уйти? – с кривой усмешкой спросил Ларионов.

– Чудной вы. – Вера потупила взор, и волосы прикрыли ее лицо.

– А ты? – Он вдруг приблизился к ней, но не трогал. – Зачем ты остригла волосы?

– Не нравится? – Вера вскинула голову.

– Мне не нравится только одно. – Ларионов взял ее руки. – Что ты опять что-то удумала и скрываешь от меня.

– С чего вы решили?! – Вера дернулась и отошла к окну.

– Значит, точно, – усмехнулся Ларионов.

– Что вы себе вообразили?

– Свои фантазии я оставлю при себе, – продолжал он в шутливом тоне. – А вот твои мне было бы интересно узнать.

– В самом деле? – Вера заносчиво вскинула голову. – Разве вы прежде не знали?

– О чем ты? – улыбнулся Ларионов.

– Тогда присядьте вон там. – Она указала на стол. – Когда вы стоите так непристроенно, я не могу ясно выражать мысли.

– Это еще почему? – засмеялся Ларионов, проходя к рабочему месту.

– Потому что это… это – профпривычка.

– Я внемлю вам, моя учительница…

– Прекратите глумиться, – насупилась Вера. – Ничего нового я вам не сообщу!

– Опять Грязлов? – вдруг спросил Ларионов, и Вера на мгновение стушевалась.

– Да, опять! Вы не понимаете! – Она оперлась о его стол руками и приглушила голос. – Он знает о Хитровке… Он спрашивал про Гиляровского… Он не может знать о Хитровке, но он знает…

– Погоди, – остановил ее Ларионов. – Объясни толком.

– Хорошо. Но, чур, не перебивать!

– Так точно, – улыбнулся он.

– И не ерничать! – приказала Вера. – Слушайте. Когда мы впервые ехали в Сухой овраг той зимой, Кузьмич рассказал, что на Хитровке в Москве было место, где прятались бандиты, уголовники и «деловые люди», так сказать. Это место, как ни странно, звалось «Сухим оврагом». В середине двадцатых Моссовет всех разогнал, а Хитровку сровнял с землей. Грязлов утверждает, что родом из того-то и сего-то, сирота, дескать, вырос у башмачника и потом ушел в РККА и прочее… Но однажды на построении проронил фразу: «стоите, как бродяги хитровские» или что-то в этом духе. Но ведь Грязлов не москвич, и в двадцатых годах с его слов там не был.

– Я понял. Но с чего ты взяла, что он не мог просто знать про Хитровку от кого-то типа Кузьмича? Или одного из зэков? Что-то тут пока не клеится.

Вера прошлась по комнате и снова облокотилась о стол Ларионова, заметив, что он охватил ее при этом взглядом.

– Ладно, – выдохнула она. – Но обещайте, что не пуститесь в нравоучения!

Он покорно кивнул.

– В тот вечер, когда вы в спальне… – Вера запнулась и смутилась, а Ларионов поджал губы и покраснел. – В общем, до того как я вошла к вам в дом, я ему случайно после переклички намекнула на Хитровку…

– Совершенно случайно, – покачал головой Ларионов.

– Ну хорошо! Я намеренно это сказала, но он-то об этом не знал! Там к слову пришлось, и все сложилось просто прекрасно.

– Не сомневаюсь, – иронично, но ласково сказал Ларионов.

– И вот тут он аж весь скукожился! Сразу глазами засверкал, как это он делает, когда чувствует опасность.

– Зато ты, к сожалению, лишена этого чувства, – не выдержал Ларионов.

– Да вы слушайте! – уже не могла остановиться Вера. – Он сразу спросил, к чему это я упоминаю Хитровку. А я ему говорю, мол, книгу читала, вспомнилось… Что скажете?

– И что из этого следует? – Ларионов накрыл ее руку своей. – Вера, я просил и даже умолял тебя не связываться с Грязловым…

– Вот вы опять! – Вера снова забегала по комнате. – Ну хорошо! А как вам то, что он потом пошел искать книгу в библиотеку?!

Вера победоносно скрестила руки на груди, как Наполеон на Поклонной горе.

Ларионов сдвинул брови.

– Откуда ты знаешь? – спросил он серьезно.

– Я заподозрила, что он попытается проверить меня, и попросила Губину записывать все книговыдачи…

– Вера! – Ларионов вскочил и подтянул гимнастерку.

– И сегодня Губина подтвердила, что к ней заглядывал Грязлов и листал книгу!

– Вера. – Ларионов решительно подошел к ней и взял ее за плечи. – Верочка, ну что ты творишь?

– Вы не понимаете…

– Как ты сама не можешь понять? – Ларионов мял ее за плечи. – Неужели ты не знаешь, что я боюсь за тебя?! Ты – самая бесстрашная и прекрасная женщина, которую можно повстречать в жизни. Но ты чудишь, Вера!

– Ах вот вы как?! – Вера силой вырвалась из его объятий. Ее губы задрожали. – Это вы чудите, гражданин комиссар! – неожиданно для себя самой вспылила она. – Думаете, я не вижу, что вы относитесь ко мне несерьезно? Вместо того чтобы проверить информацию о Грязлове и схватить его за горло, вы озабочены лишь тем, чтобы я сидела тише воды, ниже травы и вышивала крестиком в теремке!

– Вера!

– Это так! Вы относитесь ко мне как к непослушному ребенку! Но я уже не та девочка, что вы узнали десять лет назад в Москве. Вы вообще привыкли перелистывать страницы жизни. С готовностью решаете насущные проблемы, но не способны обернуться, чтобы взглянуть в лицо истине! – выпалила Вера и выскочила из кабинета, с силой хлопнув дверью.

Ларионов слышал, как она с такой же яростью хлопнула дверью в сенях. Через окно он увидел, как решительно, широким шагом Вера устремилась в сторону бань.

В душе смешались неистовое желание к ней, страх за ее жизнь и судьбу и уважение к ее храбрости и дерзости принимать решения. «Может, и зря я не взял ее силой, когда впервые возжелал! – вдруг пронеслось в голове. – Сколько можно останавливать себя и терпеть?! Сколько можно отказывать себе в праве обладать ею?!»

Он в отчаянии сел на диван и обхватил голову руками, словно пытаясь остановить эти преступные, неконтролируемые волей и осознанностью внезапные мысли, словно, сжимая голову, мог остановить свое влечение и затолкать страсть в чулан, где весь этот год держал ее под тяжелым замком воли и любви.

Но как только Ларионов немного остыл, он с еще большей страстностью принялся думать над отчаянными словами Веры. Вдруг увидел, что она тоже долго и терпеливо запирала боль в собственный чулан. Ведь она была права: он мчал вперед, делая вид, что ничего не случилось в прошлом и что все новое неизбежно замещало все прежнее.

Но это старое неминуемо, как преграда, вырастало на пути, не позволяя ему прорваться к самому желанному: к ее принятию, к ее любви, к соединению собственных ресурсов тела, разума и духа.

Оттого между ними упорно возникало ощущение дистанции. Как бы близко они ни подходили друг к другу, всегда что-то откатывало их обратно, в состояние какого-то противостояния и запретов. С ее стороны – в виде претензий, горечи и отчуждения, а с его – в виде страха быть отвергнутым и изгнанным.

Будто Вера говорила: «Ваши доказательства чувств никогда не будут достаточными для меня! Они – все не то! Чем вы на самом деле достойны быть моим мужчиной?»

И будто он ей отвечал: «Хорошо, тогда я продолжу искать и предъявлять доказательства, хоть достойным стать все равно не смогу».

Но почему?! А потому что не там искал! Не там и не то. А то – всегда было на виду. То было всегда известно и никуда не девалось. То было всегда положено, как печать на сердце…[51]

Ларионов вдруг ясно увидел все движущие силы их отношений. Все причинно-следственные связи вытянулись в цепь; все разрозненные события, фразы, диалоги сложились в однородную и последовательную историю; все несвязанное, противоречивое и нелогичное вдруг разложилось в нужные ячейки.

Он прошелся по комнате и постоял у окна, а затем усмехнулся.

– Какой же я все-таки идиот, – вдруг произнес он, словно очнувшись от длительного гипнотического сна. – Как я мог быть таким слепым и глухим? Какой же я дурак…

Вера шла к баням и плакала. Плакала от удушающего отчаяния и разочарования. Он никогда не поймет ее! Он поглощен этой действительностью с таким неистовством, что оно застилает ему глаза. И эти шоры прочны, как прутья егозы по периметру зоны. Бесполезно мучиться, кричать и упрекать его. Ларионов никогда не сойдет со сцены в зрительный зал, чтобы увидеть представление со стороны. Он слишком вовлечен в само проигрывание сцены.

Но и она! Как она могла быть такой неблагодарной и эгоистичной? Ларионов ведь искренне заботился о ней. Так зачем же она мучила его упреками? Нет, было все тщетно и поздно. Надо незамедлительно прекратить терзать его непонятными ему призывами осмотреться. Он вечно подавлен проблемами с Москвой, зоной, буслаевщиной урок.

И теперь еще она… Какое ребячество тянуть его за рукав в момент, когда он держит заряженную винтовку. Может, и не считал Ларионов вовсе ее малахольной и избалованной девчонкой, а просто не было сил сосредоточиться на том, что сию минуту не угрожало ей и другим.

Остыв, теперь Вера думала, что мешала Ларионову делать его сложное мужское дело в командовании лагпунктом. Отвлекала на то, что он считал второстепенным и пока недостаточно опасным. Зачем все эти мучения им обоим? Нет – решено! Немедленно надо прекратить вовлекать Ларионова в ее чаяния.

Да и в чем его винить? Перед Богом, Вера была уверена, он с лихвой искупил любую свою вину. Она ведь знала, каким рискам Ларионов подвергал себя во имя сохранения ее жизни и жизни всех несчастных в этом концлагере. Наверняка в его глазах ее эмоциональные выбросы выглядели навязчивыми амбициями. Или, во всяком случае, чудной блажью.

Ларионов познал отречение от ложных соблазнов и лукавства. А она?.. Не была ли пестуемая ею гордость обычной гордыней и непокорностью сердцу?..

Вера немного дрожала от волнения и от усиливающегося ветра. Подмораживать начало уже с начала октября.

Внезапно на лицо упало несколько снежинок. Она остановилась за зданием ШИЗО и подняла глаза к небу, наблюдая, как, пока редкие и одинокие, они кружились на фоне лиловой тверди и тянулись силой притяжения к земле.

Начиналась ранняя зима. Вера знала, что незаметно, но верно плац к утру укроет пороша.

Она укуталась в ватник и поспешила к Клавке.