Она вышла из библиотеки и, сворачивая и пряча один лист в карман телогрейки, прямиком направилась к Ларионову в избу. Вошла без стука и прошла в кухню. Там никого не было.

Ларионов выглянул из кабинета на шум и увидал Веру, стоящую в растерянности у печи.

– Верочка, ты ко мне? – спросил он радушно.

– К вам, – сухо ответила Вера и протянула лист.

Ларионов сел за стол и прочел бумагу. Он отложил ее в сторону и уже мрачно и грустно изучал Веру. Ей был невыносим этот взгляд – его усталое, изувеченное лицо, глаза полные тоски…

– Что случилось? – спросил он спокойно.

– Вы все прочли, – ответила Вера, теряя уверенность. – Я прошу подать рапорт о моем переводе в другой лагпункт.

– Это я вижу, – сказал Ларионов и вздохнул. – Я спрашиваю, что тебя привело к этому решению.

Вера сверлила его взглядом, начав сомневаться в себе и в своих выводах.

– Ни для кого не секрет, что вы будете в какой-то момент переведены из лагпункта, – решила все-таки напрямую сказать она. – Я не хочу оставаться тут под командованием этого мерзавца.

– С чего ты взяла, что он будет тут командовать? – так же спокойно спросил Ларионов.

– Ни с чего, – буркнула Вера, сжимая пальцы рук. – Это вероятность, которую я не хочу дожидаться.

– Вера. – Ларионов вдруг поднялся и прошелся к печи. Он недолго смотрел на угли и потом приблизился к Вере. – Ты можешь успокоиться и выслушать?

Вера стояла, потупив взор.

– Посмотри на меня. – Ларионов взял ее за плечи, и она нехотя подняла глаза. – Просто потерпи еще немножко. Доверься мне, прошу тебя. Я обещаю, что ты никогда – слышишь, никогда! – не останешься наедине с Грязловым. Ты веришь мне, Вера?

Вера отвернулась в мучениях.

– Если жизнь сложится так, что я вынужден буду покинуть лагпункт до тебя, Грязлов отправится прямиком на радугу – так яснее? – сказал он строго, но нежно.

– Вы что, готовы его пристрелить? – Вера снова подняла на него глаза.

– Ты забыла: я рано научился это делать…

– Нет! – Она вдруг оттолкнула его. – Нет! Нет! Вы говорите не то! Вы не можете пойти под трибунал.

– Успокойся, – твердо приказал Ларионов. – Просто успокойся и погоди немного. Если ты не веришь мне, нет ни в чем смысла для меня…

Вера смотрела перед собой. Что происходит с ними в этом аду? Почему они бегают по кругу веры и неверия? И этот ад, прежде всего, внутри них самих. Они его создатели и крушители; заложники и освободители; мучители и жертвы; гонящие и гонимые; убегающие и догоняющие. Они и власть, и плебс. А разве где-то на земле люди жили иначе? Циклы – круги – бывают большего или меньшего радиуса, но они неизменно повторяются, ибо имеют замкнутую природу.

Их жизни – маленькие круги. Войны – круги большие. Вот Русь начинает воевать, и русских клеймят. Вот на Россию идут с войной, и уже русским сострадают. Но вчера еще их осуждали.

В их жизнях, как в войнах народов и континентов, нападающий и виноватый мгновенно обращался в убегающего и жертву. Все повторялось в бесконечных вариациях. Но круг не разрывался…

Эти циклы неминуемо связаны с ограниченностью ума людей при его наличии. Иначе разве вращалось бы все по кругу, если бы пробужденный разум был способен за счет опыта закрепляться в эволюции рассудка в новых поколениях и разрывать круг?

Каждое поколение начинает с букваря. Первобытная основа мозга не способна эволюционировать. Но разве не безграничны в то же время божественные резервы человека? Только вот для мозга беда: божественное трудно облекается в слова, не подчиняется логике. И человек, не понимая и потому предавая божественное в себе, мечется между своей первобытностью и данной ему на короткое время логикой, бьется о глухие стены, отлетая от всякой, как каучуковый мяч. Не в этом ли великая драма человека?

– Вера. – Ларионов заглянул в ее глаза. – Что с тобой?

Вера почувствовала бессилие. Она захотела спать. Ларионов положил листок на угли в печи. Бумага быстро вспыхнула и сгорела. Он смешал угли кочергой.

– Если ты придешь ко мне еще раз и попросишь перевести тебя в другой лагпункт, я приму твое заявление, обещаю, – произнес он. – Но дело необходимо отложить.

– Зачем? – устало спросила Вера.

– Мне нужно время для решения нескольких важных вопросов, – ответил он и немного неуверенно добавил: – Это касается нас с тобой.

– Нас? – Вера снова почувствовала дрожь.

– Нас.

Ларионов угадал беспокойство Веры и усадил ее за стол, как ребенка. Потом сделал горячего сладкого чая и сел рядом, но на достаточном расстоянии, чтобы не волновать ее.

– Тебе необходимо обрести свою силу, Верочка. Я не буду тревожить, обещаю. Прошу лишь довериться. Я не такой тупой человек, каким порой кажусь…

Вера отпила несколько глотков и посмотрела на него немного виноватым взглядом.

Ларионов поднялся, достал из буфета коньяк и налил ей.

Откуда он знал, что она именно этого сейчас хотела? Вера испытывала совершенную слабость перед этим человеком. Она неистово боролась с собой и с ним все эти месяцы. Но в усталости от борьбы было и какое-то облегчение. Она обнаружила тупиковость своего положения. И глупость ее поступков показалась особенно очевидной на фоне усилий Ларионова побороть ее психоз спокойствием, уверенностью и соблюдением ее границ.

Он терпеливо наблюдал за тем, как Вера попеременно отпивала то коньяк, то чай.

– Ты очень напряжена последние дни, – осторожно сказал он. – Я хотел бы помочь тебе и себе тоже. Чувствую сердцем, что ты тревожишься.

Вера допила и все о чем-то думала.

– Каждый в этом мире совершает вверенный ему путь, – вдруг сказала она тихо. – Я принимаю условия и верю в правильность вашего выбора. Позвольте мне исполнять свой путь.

Ларионов перевел дух. Он видел, что Вера закрыта для любых переговоров.

– Я буду последним, кто воспротивится твоей воле, – сказал он ласково. – Просто позволь себе опереться на меня. Сама будешь решать. Но тебе надо знать, что я рядом. Только это – не более…

Веру терзала совесть. Она знала, что лгала ему, и лгала во всем. Обвиняла Ларионова в вероломстве, авторитарности и неспособности принять ответственность за прошлое; обвиняла его в этом как открыто, так и внутренне. Лгала Ларионову в их деле с Клавдией, в причинах заявления о переводе и в причинах отторжения его; лгала во всем, что на самом деле чувствовала. И совесть ныла сейчас оттого, что вмененные Ларионову пороки ясно увидела в эту минуту в себе. Она была коварнее, двуличнее и беспощаднее, чем он!

Но как такое могло случиться? Как от цветущей, животворящей любви к жизни, к нему, она пришла к этой чудовищной разрушительной энергии, питаемой одержимостью и самообманом? Как ложь подменила собой в сердце силу любви?

Это открытие было столь ужасающим и страшным, что Вера окаменела.

Как теперь повернуть назад? Как поведать ему всю правду о себе, своих чувствах и делах? Как уничтожить в себе эту долго и кропотливо выстраиваемую паутину лжи? Почему простой способ – открыться – кажется таким устрашающим для ее цельности и даже физического существования? Почему простое кажется сложным, а сложное – единственно верным?

Вере стало так страшно за себя. Страшно от невозможности разрешить эту внутреннюю трагедию сейчас же. И еще страшнее становилось от мысли, что она никогда не сможет ее разрешить.

Пока она молчала, Ларионов вертел в руках бокал с коньяком, но не выпивал. Он не понимал и не знал о борьбе Веры, но уловил какую-то роковую силу в этой паузе. Не мог, не имел права и не желал прерывать сейчас это безмолвие.

В нем, видел он, решалось гораздо больше, чем во всех их прежних разговорах. Это было органическое чувство подлинности момента, его праведности и важности. И Ларионов боялся сделать лишнее движение или издать звук, чтобы не прервать таинство откровения души Веры с собой.

Вера ощутила боль. Она с изумлением и безысходностью смотрела на то, как рушился ее мир – все эти кремниевые булыжники крепости рассыпались как пепел. И больно было именно оттого, что в пепел превращалось все! А что же останется на пепелище? Там была лишь пустота. Не было там больше «Я». Там была тьма…

– Григорий Александрович, – вдруг тихо сказала она. – Можно я сейчас уйду?

Ларионов медленно поставил бокал на стол.

– Только если ты пойдешь в барак и поспишь, – ответил он спокойно. – Ты устала.

Вера не могла смотреть на него. Знала, что если сейчас взглянет, не сможет уйти.

– Вы только простите меня за все, – вдруг тихо сказала она дрожащим голосом уже в проеме двери кухни.

Ларионова чуть не рвануло к ней, но он сжал губы и принудил себя сидеть спокойно и молчать. Осознал, что пауза внутри Веры еще не закончилась. Ей нужно было прожить этот конфликт на искрящем нерве, на одном дыхании.

Вера вошла в барак и улеглась на вагонку. Она сжимала в кармане ватника вторую бумажку, которая теперь казалась ей единственной зацепкой, единственным доказательством хоть какой-то подлинности ее существа.

Клавка хотела что-то сказать, но Инесса Павловна жестом показала ей молчать. Словно, как и Ларионов, вдруг почувствовав ту самую паузу внутри Веры, без которой высокая нота состояться не сможет.

Но была еще зацепка… Вера вдруг сжала маленькую брошь с цветочками с глазурью на груди – она никогда ее не снимала. Ведь бросила Ларионова в огонь из-за этой веточки. Почему?! Потому что это была дорогая память о любви? Потому что боялась расстаться с той Верой? Потому что не могла отпустить того Ларионова, которого полюбила? Нет?

Но почему же тогда она бросила его в горнило? Почему сама не ринулась в огонь? Да потому что знала, что он был способен на это. Знала всегда, каков он. Но с мастерством иллюзиониста построила фантомные препятствия.

Невозможность простить была сильнейшим импульсом для создания этих окопов, по которым она пустила Ларионова, и собственных баррикад, за которыми пряталась сама. Нет! Она не делала этого намеренно. Бессознательные манипуляции были силком для нее же – силком, в котором она сейчас корчилась от боли.

И вот теперь снова твердила: «Все бессмысленно и тщетно», – будто из последних сил пытаясь сохранить хоть один фантомный булыжник в этом разрушенном капище ее неверия и незрелости. А он устал бороться и принял ее правила безоговорочно. Вероятно, тоже кропотливо возводя собственный призрачный форт.

Вера рассматривала свои руки. Вот бытность… Вот действительность. Вот настоящая рука, с венами и прожилками, кожей и линиями. Есть еще эфир ее души… Почему ему она могла доверять? Почему нельзя было ему доверять? Как решить, кому и чему доверять в себе, если только тело очевидно?

Тело существует точно. Оно и есть ее существо на Земле. Где-то еще оно было неважно. Но сейчас, на Земле, оно было ею – Верой. «Я» было в нем. Оно и есть «Я». Ее тело не фантомно. Ее тело плакало и смеялось, страдало от боли и трепетало от удовольствия. Оно ело и пило, питало энергией мысли и чувства. Без него не могло быть проявленности ее в мире людей. Без него не было бы этих терзаний, ошибок, веры и поисков, дыхания и жизни. Без него не было бы ничего…

Значит, не все прозор и тьма? После разрушения всего иллюзорного все еще оставалось это тело. Оно не рассыпалось пылью ни когда ее душа болела, ни когда мозг метался в лабиринтах истин и заблуждений. Оно выносило все, что с ней происходило. И оно оставалось истинным в любой ситуации. Оно не приняло и не отвергло ни хитрости ее бессознательного, ни лжи ее разумного, потому что ему этого не требовалось для подлинной жизни. Для подлинной жизни ему необходимы только непреложные ресурсы: солнце, воздух, вода, немного пищи, движения и заботы.

Вера вспомнила банный день с Клавкой: как хорошо было просто в теле и осознании его! Как искренне оно говорило с ней каждую секунду бытия!

Тело было ее другом всегда! Возможно, есть тогда еще надежда? Может быть, она сможет научиться искренне слышать его голос и доверять ему? И может, его отклики станут в какой-то момент навигатором для ее действий и решений?

Как странно, что надо учиться быть в диалоге со своим телом… И даже если через мгновение разум снова возьмется за беготню по лабиринтам, она теперь хотя бы будет помнить о том, что есть этот искренний друг, готовый всегда прийти на помощь, – ее собственное тело, и что оно не призрак и не мираж, а сама жизнь. Она – Вера – и есть сама жизнь: ее форма, ее проявление и ее совершенство.

Вера смахнула слезы и не заметила, как уснула. Она уже не слышала, как поздно, ближе к полуночи, Федосья заходила в барак и позвала Инессу Павловну к Ларионову, и не знала, что Ларионов просил Инессу Павловну приглядывать за нею, Верой.

Инесса Павловна плакала потом ночью от необъяснимой благодати и безмолвно молилась – не словами, а какими-то квантовыми сущностями. Она чувствовала, что молитва сейчас была особенно услышана Богом, потому что незримые воины Его царства расставили все тропы, фигуры и метки на карте судьбы и потирали руки в ожидании истинного пробуждения человека в абсолюте высшего разума. В этом благовещенском состоянии молитва не могла быть не узнана волей Его творить саму жизнь.

Вера с того вечера как-то переменилась. Она почти не разговаривала с людьми, несмотря на прежнюю приветливость. Чувствовала нежность к людям и даже считала корыстолюбием отвлекать их, погружая в собственные внутренние диалоги.

Ее тяготил план с конюшней, и она не могла думать ни о чем, кроме того дня, который они задумали с Клавкой. Для Веры были непереносимы сомнения ни в его правоте, ни в его ошибочности. Все стало непереносимым теперь.

Она находила десятки причин как реализовать план, так и отказаться от него или хотя бы открыться кому-то кроме Клавдии. Даже если не самому Ларионову, то хоть кому-то. Постоянно комкала лист в кармане, то пытаясь его достать и отдать адресату, то разорвать и выбросить.

Когда Вера спрашивала свое тело, что «думало» оно, то хотела разорвать бумажку и отказаться от затеи. Но потом разум начинал гонять ее по витиеватым катакомбам обоснований своей правоты, и она подавляла голос тела. А потом еще больше мучилась оттого, что подавляла теперь уже известный лакмус истины в ней.

Почему голос ума был звучнее голоса тела, голоса самого проявления жизни?

Она не могла вырваться из капкана его установок. И ведь он же и предлагал ей выйти из силка, но Вера доверялась той его части, что лишь туже эти силки затягивала.

Парадоксальная зацикленность выматывала.

До заветного спектакля оставался день. Лиза Фомина показала Вере работу, о которой та просила ее в день последней репетиции.

Вера безрадостно кивнула. Она вошла в режим холостого хода. Усталость от мыслей ввела ее в состояние инерционного движения. Маховики все еще крутились, но внешняя энергия больше не производила этого движения; наступил инерционный момент.

Вера вызвала Инессу Павловну на разговор и спокойно и холодно попросила ее спрятать у себя бумагу, не читая. Знала, что Инесса Павловна не станет – это было в ней незыблемо.

Инесса тем временем решила не говорить Вере о ночном разговоре с Ларионовым. Наблюдала за ней и с трепетом думала о Ларионове как о чутком человеке: под глазами у Веры залегли круги; она снова потеряла вес, и лицо ее было особенно трогательным теперь, как в те дни, когда Инесса Павловна узнала ее на этапе. На душевную борьбу уходило много сил, и тело компенсировало их своими хрупкими резервами.

Накануне спектакля Ларионов уехал в Новосибирск и возвратился в достаточно приподнятом настроении. Он тоже был задумчив и немногословен в эти дни, но, казалось, не столь измотан и выхолощен мыслями, как Вера. Напротив, глаза его блестели каким-то уверенным светом, словно принимаемые им решения являлись для него если и не источником счастья, то источником надежды.

Борьба с педикулезом оказалась успешной, и Ларионов премировал деньгами и пайками заключенных, которые поистине самоотверженно ежедневно занимались дезинфекцией: людей, вещей, одежды, постели. Он воодушевленно сообщил Комитету, что спектакль на декабрь переноситься не будет.

Вера неожиданно начала предлагать все же перенести, и члены Комитета, как и сам Ларионов, не могли понять, почему она радикально переменила мнение.

Конечно, они не могли знать, что она просто этого дня боялась и пыталась всячески отсрочить его наступление. Но маховики были запущены уже не только в ее галактике, но и во всех остальных, независимо и одновременно. И на самом деле связаны всей предыдущей энергией в один поток, приложенный теперь на единый маховик, инерция которого была слишком велика для возможности резкой или быстрой остановки.

Ведь это только рядом с колесом маховика кажется, что он самый значимый или большой. Но в пространстве маховики – как сообщающиеся сосуды внутри незримого тотального источника, который и сообщал энергию всем прочим. Притом что все остальные думали, что энергия вращения либо пришла сама собой из ниоткуда, либо они и были главными ее генераторами.

В день спектакля с утра занялся снегопад. Все предыдущие дни стоял мороз и было солнечно. Но холод немного отпустил, и тут же небо затянуло тучами, повалил снег. Лес быстро покрывался белой пеленой. Вьюжило несильно, но заметно.

Вера с грустью подумала, что день спектакля по иронии судьбы похож на прошлый Новый год. Но только декорациями и действующими лицами. Все сущностное и атмосферное уже совершенно иное. Их связи и отношения, опыт, восприятие действительности, других и себя в пространстве, мысли и чувства были уже другими. Форма предлагалась та же, но содержание абсолютно изменилось.

«А что же через год? – подумалось Вере. – Все совершенно изменится снова – до неузнаваемости! И невозможно предсказать даже крупицы того, что на самом деле будет залито в изъезженную вроде бы форму. Никакие знания и даже мудрость не способны пролить свет на таинство судьбы. Чего стоят прогнозы ограниченного, даже пусть самого ясного ума и самой глубокой мудрости, в сравнении с бесконечностью Его царства чудес? Исповедать пути Его никогда и никому не будет подвластно. Из триллионов даже продуманных вариантов произойдет триллион первый, своим единственным даже нюансом радикально меняющий всю итоговую картину. Вероятность так же нереальна, как и ее неизбывность. Мы вольны лишь уповать и верить; молить Его о желанном и рисовать это желанное, окуная кисть мысли в палитру воображения».

С этим обращенным к «Случаю»[55] выражением молитвы Вера вошла в актовый зал.

Шли минуты конечных приготовлений: декорации расставлены на зеркале сцены и в карманах боковых кулис, за задником на арьерсцене разложены бутафория и костюмы; планшет просцениума застлан подкрашенной в зеленый цвет соломой, которую приволок и сам же колеровал давеча Кузьмич.

Инесса Павловна давала музыкантам последние инструкции. Балаян-Загурская громким, с оттенками баритона голосом командовала артистами, не считая необходимым войти уже в роль царицы хрупких эльфов. Трясла буклями, доказывая что-то Фимке, и путалась в подоле марлевой туники, выглядя как слон в посудной лавке и вызывая добрый смех девушек. Режиссер Марк Ефимович Ротенберг выдавал последние напутствия и слова мотивации труппе, а артисты с помощью Федосьи и Вальки облачались в костюмы.

Зал начал заполняться. Вохра под руководством Фролова координировала рассадку зэков. Вокруг царили оживление, ажиотаж и суматоха финальных перед премьерой действий.

– Хорошенькая какая! – Валька Комарова рассматривала Польку. – Как невеста без места!

– Ну и комплимент! – заголосила Балаян-Загурская.

– А у Александровой и Сердючки одинаковые платья, – тыкала пальцем Валька. – Ателье подвело, поди.

Женщины разразились смехом.

– Тоже мне! Критик театральный нашелся! – возмутилась Клавка. – Профессор кислых щей…

– Клавдия! – погрозила пальцем Мирра Евсеевна. – Не дерзите.

– Ну-ка! – тут же громыхнуло благонадежное Балаян-Загурской.

Фимка наотрез отказывался надевать берет Файгельмана, куда Лиза Фомина воткнула петушиные перья из курятника Марфушки.

– Я вам не петух какой-то! – возмущался Фимка, выдирая перья из берета. – Нашли, что блатному подсунуть! Петушите своих…

– Правильно! – захохотала Клавка. – Вон, Комаровой воткните. Кудахчет, как клушка, что ни попадя.

– Ну-ка! Ты за своей «попадя» следи, – тут же вмешалась Балаян-Загурская.

– А вы крыльями размахалися, – потешалась над Балаян-Загурской Полька. – Как бы не улетели из царства эльфов прямиком в зал.

– Урманова! – звала уже Федосья. – Сюда – мигом! У Анны Ивановны отваливается левое крыло!

– У-иу, у-иу! Гони живо! – не унималась Клавка. – Наш кукурузник запросил аварийную посадку!

Женщины хохотали и пищали. Вера была как в тумане. Роль вылетела из головы, и только мысли о конюшне стучали в висках. Она подошла к Губиной и тихо спросила, нет ли при той «лекарства от всех недугов». Губина незаметно вложила пузырек ей в руку.

Вера отошла в карман сцены и торопливо выпила все содержимое как раз в момент, когда за кулисами появился Ларионов.

– Черт! – вырвалось у нее, и она зажала бутылек за спиной.

– Ну что? – весело сказал Ларионов. – Готовы нас удивить?

Он отыскал глазами Веру и воодушевленно кивнул. Заключенные наперебой что-то объясняли Ларионову и буквально гнали его в зал, обвиняя в срыве интриги. Он благодушно смеялся с ними над костюмами и над суетой Фимки. Сделал комплимент Балаян-Загурской, и Вера невольно впервые за этот день улыбнулась, вспоминая недавние аллегории Ларионова про царицу эльфов в исполнении легендарной дневальной первого барака.

Оставив заключенных, он направился к Вере, и Губина настороженно заозиралась.

– Верочка, – Ларионов потирал руки словно в предвкушении. – Довольна?

Вера мусолила бутылочку в руках за спиной.

– Лучше не бывает, – вымолвила она, плутовато взглянув на него.

Ларионов подошел чуть ближе и рассматривал ее несколько секунд.

– Костюм тебе очень к лицу, – промолвил он, а потом добавил: – После спектакля надо будет хорошенько несколько дней отдохнуть.

– Я так дурно выгляжу? – не выдержала и съязвила Вера, чувствуя, как полыхают у нее щеки и жжет от алкоголя в груди.

– Ты очень красива, – произнес он глухо. – Но тебя, я смотрю, сильно разморило.

– Подите в зал, – немного кокетливо сказала Вера, еще гуще краснея. – И помните о своем обещании. Оно в силе?

– Без сомнений. Фролов и Касымов проинструктированы. Не смею больше мешать. Вам – ни пуха ни пера.

– Это очень кстати. К черту, – улыбнулась Вера.

Он направился в зал, смерив взглядом напряженную фигуру Губиной.

– Тут и пух, и перо, и крылья летят вовсю! – захохотала Клавка, уже шедшая к Вере в момент их прощания с начальником. – Видела Фимку? Наш «петя» ощипанный.

– Ты готова? – прошептала Вера.

– Как боец Рот Фронта, – подмигнула весело Клавка. – Дрейфишь?

– Немного.

– У-у, – протянула Клавка. – Кто-то тут для смелости уже дербалызнул…

– Тише ты! Что, запах? – с досадой спросила Вера.

Клавка кивнула и показала язык.

– Ну вот… – Вера опустила плечи.

«Он, конечно, не преминул тоже это подметить, – подумала она. – Сверлил меня взглядом».

Клавка пихнула Веру бедром.

– Не трусь, я сам боюсь! Все пройдет как нож сквозь масло – отмажемся чистенько. Овчарки четко стоят на стреме! – Клавка снова подмигнула.

– Дай бог.

– А что? Вон стоят и не знают – вот потеха! – что на атасе для зэков – олухи… Ларионов – мужик! Зачетный фраер…

В зале послышались гул и хохот, а затем голос Балаян-Загурской:

– Уважаемые зрители! Граждане зэки! Просим тишины. Ну-ка! – Она пригрозила во все стороны зала кулаком.

Ларионов тер переносицу, стараясь подавить смех.

– Вашему вниманию труппа ОЛП «Тайгинского леспромхоза» представляет в ознаменование незабвенного дня Великой Октябрьской социалистической революции…

– Ура, граждане! – воскликнула Губина, соскочив с места и повернувшись лицом к залу.

Зал разразился «ура» и начал аплодировать. Грязлов с презрением оглядел зэков и тоже захлопал. Кто-то звонко и протяжно свистнул.

– Итак! (Спасибо, гражданка капитан!) – продолжила Балаян-Загурская под смех зала, сложив руки на животе. – Труппа «Тайгинского леспромхоза» в постановке Марка Ефимовича Ротенберга представляет бессменную комедию бессмертного автора Вилли Шекспира!

В зале снова понеслись смешки.

– Да! Бессмертного, кто не знает, Вилли Шекспира!

Ларионов еле сдерживался и сжимал губы; рядом добродушно трясся всем телом доктор Пруст.

– Встречайте долгожданную премьеру! – Загурская сделала паузу и набрала воздух в легкие. – «Сон в летнюю ночь»! – понеслось ударной волной объявление, и зал снова разразился еще более громкими аплодисментами и искрометным свистом. – Занавес! – драматично воскликнула Балаян-Загурская и, тряся буклями и крыльями за округлой спиной, театрально поплыла за кулисы.

Занавес поехал с остановками и спотыканиями в стороны, разводимый рабочими сцены. Зал зашелестел под впечатлением от декораций.

Инесса Павловна подняла руки, с нежностью посмотрела на Левушку, пославшего ей воздушный поцелуй, и плавно приземлила пальцы на клавиатуру фортепиано. Она посвящала увертюру к спектаклю Шопену и была поглощена игрой, зная наверняка, что на слух ни один сотрудник администрации никогда не поймет, чьи произведения она исполняла на протяжении спектакля.

Из-за кулис послышался голос Балаян-Загурской:

– Действие первое! Явление первое! Афины. Дворец Тезея. Входят Тезей, Ипполита, Филострат и свита…

Актеры показались на сцене, и зал ахнул. На голове Ипполиты, укрытой платком, был водружен венец из рябиновых веточек, а лицо закрывала плотная маска, изготовленная по технике папье-маше Лизой Фоминой, причудливо и изысканно раскрашенная в палитре хохломы, с обилием красного и черного. В области губ и ноздрей виднелись отверстия.

Ларионов обомлел. Впрочем, знал, что многие заключенные были людьми изобретательными.

– Вот так ход! – засмеялся доктор Пруст. – Экий творческий кунштюк. Неожиданно…

– Да уж, – промолвил Ларионов. – Афины в первозданном виде…

– А почему Афины? – прошептал кто-то позади Губиной. – Это в каких краях-то?

– И имена Вилли дюже ненашенские накопал…

– Ипполит-то – нашенское. Только тут баба почему-то! – шепнул кто-то в ответ со смешком.

– Тсс! – шикнула Губина. – Книги читать надо. Это Греция – страна международной Олимпиады. Неучи… «Ненашенские», – покачала она головой. – У нас и нашенские и ненашенские – все в картотеке имеется!

– И пальчики Тезея прокатали, – прыснул один из зэков.

– Кончай жужжать, остряк! – пихнули умника ногой сзади. – Дай смотреть.

Губина сидела в первом ряду левой стороны и была собственным решением назначена суфлером.

На сцене появились Файгельман, Тата-бригадирша в мужском костюме и с нарисованными усами, в точности повторяющими ее угольные брови, и Самсонов.

Тезей

Ипполита

Тезей

Губина начала нашептывать слова, и Файгельман повторял. В зале слышались смешки. Комедия удавалась сама по себе, а не благодаря Шекспиру.

Когда на сцене показалась Гермия, которую играла Полька, зал снова ухнул. И маска (совершенная копия маски Ипполиты, которую играла Клавка), и одежда, и головной убор были совершенно идентичны костюму Ипполиты. Даже голоса было сложно отличить из-за искажений, создаваемых буфером из папье-маше.

– Станиславский нервно курит… – брякнул кто-то за спиной Ларионова.

Лизандр

(Входит Елена.)

На сцене показалась Вера, совершенно неотличимая от Гермии-Польки внешне. Все в тех же маске, головном уборе и тунике. И только более высокий рост выдавал другого человека.

Гермия

Елена

– Ну разве не гениален Шекспир? – улыбнулся доктор Пруст. – Прошли века, а влюбленные все так же выясняют отношения.

Ларионов смущенно ухмыльнулся.

– «Утешься! Больше я не встречусь с ним: Лизандр и я из этих мест бежим», – прошептала Губина.

Зэки посмеивались.

– Твоими бы устами… – веселился кто-то в рядах. – Меня тоже возьми тикать!

Началось второе явление комедии.

Моток

Клин

Моток

Это обойдется не без слез, ежели представить по-настоящему. Уж если я возьмусь, так пусть зрительный зал присматривает за своими глазами: я вызову ливни, я в некотором роде пособолезную. Читай дальше. А все ж таки главный мой темперамент – это тиран; Рекулеса[56] я сыграл бы на редкость или этакую роль, где кошку рвут в клочки, так что все трещит.

Вот это было роскошно! Теперь назови остальных актеров. Вот это – рекулесовский стиль, тиранский стиль. Любовник – он сострадательней[58].

Неожиданно зал начал аплодировать и свистеть. Ларионов столько раз перечитывал «Сон в летнюю ночь» и не обращал внимания на этот бессвязный, казалось бы, диалог шутов. Но на сцене в исполнении актеров диалог зазвучал иначе, и зрители, никогда не читавшие пьесу и даже не знавшие Шекспира, сразу включились в глубинные смыслы.

Губина соскочила, пригрозила зрителям, и те умолкли. Грязлов с прищуром наблюдал за залом. Он, как и при визите последней комиссии, не мог понять ни текста пьесы, ни сумбурного смысла сюжета, но чувствовал какой-то подвох.

– Действие второе! Явление первое! – зычно прозвучал голос Балаян-Загурской из-за кулис.

Титания

«Какой же я тупой, – подумал Ларионов. – И какой неистовый Шекспир…»

Титания выступала без маски и в момент монолога заплакала. Анна Ивановна вспоминала семью и родные края: она была навсегда разлучена со всем, что было дорого сердцу; не видела всходов клевера и рапса весной, стад овец, которых пасли на холмах Азербайджана, виноградных лоз во дворике родительского особняка; где-то далеко были ее дети и внуки. Их теперешние лица были ей неведомы, а прежние почти стерлись из памяти, занесенной большими снегами Сибири… Будто душа ее переговаривалась с тысячами соратников, которые по-разному, но об одном писали хроники ГУЛАГа:

В зале послышались всхлипывания. Ларионов чувствовал напряжение и в то же время красоту всей этой простой искренности его людей.

Оберон

Титания

– В шею его! – выкрикнул кто-то из зала.

Губина промокнула слезы. Она знала, что ни за какое царствие невозможно было отдать ребенка…

Пьеса шла на полном ходу, и уже разворачивалось на сцене третье действие.

Пак

«Каким же ослом был все-таки я, – усмехнулся Ларионов. – Все в этой пьесе пронизано борьбой заблуждений… И все кажется не таким, как есть…»

За арьерсценой в это время происходило параллельное действо. Вера с Клавкой договорились, что Вера помчит в конюшню в третьем акте, и если не будет успевать к своему выходу, Клавке придется подменить ее на мизансцене Елены и Гермии. Для этой подстраховки и были придуманы одинаковые костюмы и маски.

На репетициях Клавке приходилось внимательно следить за жестами и органикой Веры, чтобы попадать в ее манеру и темп. Ночами она репетировала текст и училась мимикрировать под Веру. Девушки решили, что часть монолога Клавка может произносить из-за кулис, словно идя по лесу, а под конец уже показаться, чтобы, словами Клавки, не «спалиться».

Клавке не только приходилось вживаться в роль Елены, но и вживаться в образ Веры. Хронометраж репетировали отдельно, чтобы сверяться по времени. Часы для Веры были одолжены у Паздеева. После слов Елены: «Ждала ли я такое оскорбленье? Чем заслужила я твое глумленье?..» – Вера должна была мчать в конюшню и проводить там обыск.

У черного входа внизу левого крыла закулисья она спрятала маску за кучей старой мебели, завязала подол туники и накинула ватник, чтобы в случае столкновения с охрой притвориться выполняющей работу по зоне. Незаметно выскочила, пользуясь сумбуром и волнением актеров, и понеслась перебежками к конюшне, чтобы остаться незамеченной охрой и часовыми на вышках.

В конюшне никого не было: только лошадки фырчали, перетаптывались и жевали сено, да изредка блеяла коза Зина, оставшаяся в лагпункте навсегда. В денниках стояло шесть лошадей: за прошлую зиму пали две. В дальнем от входа конце находился чердак со вторым светом, сколоченный из редко посаженного горбыля и досок, чтобы сено проветривалось.

На амбар вела березовая стремянка. Недалеко от стремянки высился большой стог с воткнутыми в солому вилами.

Вера не могла знать, но именно на этом стогу год назад лежала Анисья, поруганная Грязловым.

Она схватила вилы, забралась на чердак и стала прокалывать сено сначала там. Ничего не было. Потом прокалывала стог внизу – тоже безрезультатно. Стучала по дощатой части пола, заваленной грунтом и соломой; обыскала все денники. Потела, дрожала от страха за Клавку и поглядывала на часы.

Признаков тайника вроде нигде не было.

Вера устало обняла голову Шельмы – пегой кобылки Кузьмича, прижалась лицом к ее шее и погладила.

– Не может быть, – прошептала она. – Он должен что-то тут прятать! Но где? А, Шельма? Ты не знаешь?..

Шельма зафырчала и закивала головой.

– Знаешь и молчишь, – грустно вымолвила Вера.

Она посмотрела в сторону стога, куда кивала Шельма, и улыбнулась.

– Я там уже искала. Ничего-то ты не знаешь…

Вера воткнула вилы на место и теперь внимательно оглядывала землю у стога, пересыпая ее в руках. Времени не оставалось, надо было бросать все и мчать в клуб. Предстояло незамеченной вернуться за кулисы, надеть маску и продолжить спектакль.

Во время третьего действия, когда Вера уже мчалась в конюшню, Грязлов, ведомый инстинктом злодея, который возвращается на место преступления, вдруг поднялся и направился к выходу. Что-то внутри его щелкнуло и толкнуло пойти.

Путь преградили Фролов и Касымов.

– Дай пройду, – сказал Грязлов, озираясь на Ларионова, сидевшего в первых рядах.

– Никак не могу никого выпустить, товарищ лейтенант, – сказал ровно Фролов.

– Это как? – оскалился Грязлов.

– Товарищ комиссар приказал никого из зала не выпускать до окончания представления.

– Даже меня?

– Даже его самого, товарищ лейтенант, – спокойно повторил приказ Ларионова Фролов.

Желваки Грязлова заходили.

– Я с вами еще разберусь, – прошипел он и вернулся на место.

Сердце Клавки заколотилось. Дело подходило к середине второго явления третьего действия, а Веры все не было. Наконец она услышала реперную точку для выхода Елены, которую играла Вера. Осталась за кулисами, как условились, и оттуда заголосила дрожащим голосом:

– «Просто ненавидеть, как вы меня, а нужно и обидеть?», – достаточно громко прошептала Губина. – Где она, черт возьми?!

– Ужели трудно просто ненавидеть, как вы меня, а нужно и обидеть? Где она, черт возьми?! – вторила Клавка суфлеру.

Заключенные загоготали. Клавка обливалась под маской холодным потом. Но мысль о том, что она может сорвать такую опасную и важную операцию, мобилизовала ее.

– Вере надо отдохнуть, – прошептал Ларионов Прусту. – Она сильно волнуется…

– Непохоже на нее, – улыбнулся Пруст.

– Она измоталась за эти месяцы и немного выпила перед спектаклем, – тихо ответил Ларионов, и Пруст смерил его теплым взглядом.

Волнение передалось актерам, занятым в сцене. Теперь задрожал голос Гермии-Польки. Мужчины переглядывались, не понимая, почему Елена вещала из-за кулис.

Гермия

«Мрак ночи, убивая силу глаз… – повторял внутренне Ларионов. – Где же ты, Елена?»

Клавка продолжала отвечать из-за задника.

Балаян-Загурская подошла к ней и жестами показала, что надо выходить на сцену. Клавка кивала и тряслась как мальтийская болонка. Но тут вдруг все бессонные ночи и репетиции поднялись в ней кипучей волной вдохновения и веры в свой талант и правоту их дела. Лицо Веры мелькнуло в паникующем мозге. Невозможно подвести!

«Дом кладут по кирпичу, а роль складывают по маленьким действиям!» – крикнул Ротенберг в ее голове словами Станиславского, и Клавка двинулась на сцену.

Гермия

Елена

Елена остановилась и замолчала. Губина вдруг поняла, что тут суфлерить не стоит. Елена медленно шла вокруг Гермии. Потом прошлась мимо Деметрия и Лизандра и вернулась к Гермии. Это была самая долгая пауза в ее жизни и самая высокая нота сегодняшней игры. В зале стояла тишина.

Елена присела в реверансе, как бы насмехаясь над тремя оппонентами, а потом обрушила раскатистое обвинение:

Елена бросилась к подруге, но резко остановилась и тихо закончила:

– Вера сегодня в ударе, – заметил добродушно доктор Пруст.

Елена

(Уходит.)

Гермия

(Уходит.)

– Какая ты молодец! – радостно прошептала Полька Клавке за кулисами, принимая ее за Веру. – Ты – лучшая!

Клавка тяжело дышала под маской. Туника ее была насквозь мокрая, пот из-под маски лил по шее.

– Как эти черти играли в масках? – брякнула она.

Полька немного удивленно посмотрела на Клавку.

– «Не понимаю, что такое с ней…» – повторила Полька слова своей Гермии.

– Пойду глотну воздуха, – торопливо сказала Клавка и нырнула в левый карман к черному ходу.

Снова наступал выход Елены. Елена мчалась из-за левой кулисы.

– Ну-ка! – забасила Балаян-Загурская. – Выход сейчас, где шляемся?

Елена буквально ворвалась на сцену.

Елена

(Ложится и засыпает.)

Елена лежала на сцене и дышала как коренник[60].

Наступил финал пьесы. На сцене остался Фимка и запел под гитару.

Пак

(Уходит.)

Инесса Павловна сыграла заключительные аккорды, и рабочие сцены под шквал аплодисментов потащили занавес. Спектакль состоялся.

Губина утирала глаза носовым платком; в зале стояли свист и одобрительное улюлюканье; зрители кричали «Браво!» и в какой-то момент принялись хлопать синхронно.

Из-за занавеса показались исполнители. По центру стояли три девушки в масках. Они на счет «три» сняли маски и косынки, и в зале снова раздался оглушительный свист. Каждый поклон сопровождался криком и комментариями. Артистов вызывали снова и снова.

– Даешь повтор! – кричали зрители. – Бис!

В конце на сцену поднялись Ротенберг и Инесса Павловна. Зал встретил их криками «Ура!».

В этом безудержном восторге искусства совершенно стерлись границы между зэками и администрацией, и никто в этот момент даже и не думал, что стоит на подмостках зоны. Благодарность публики не бывает менее значимой в зависимости от места, где живет и царит искренний, трепетный театр.

Ларионов аплодировал стоя. Все тут же последовали его примеру и повскакивали с мест. Грязлов поднялся нехотя. Он был рад, что пытка закончилась. Наконец актеры сделали финальный поклон и потянулись за кулисы. Балаян-Загурская задержалась и уже в просвете кулис повернулась к залу.

– А мы можем и повторить! – бросила она.

В этот момент левое крыло царицы все-таки отвалилось, и под свист, хохот и аплодисменты она удалилась с подмостков уже насовсем.