Утром следующего дня Кузьмич снарядил телегу и повез Ивана и Григория Корабельниковых в Сухой овраг. Ларионов из избы не вышел. Вера с Полькой махали им вслед от границы ворот.

– Скоро увидимся! – крикнула Полька и обняла Веру. – Ты прости меня, – вдруг сказала она. – Я вчера наговорила… И за сук прости… Ларионов твой – не изверг и не чудовище. Он умный мужчина…

– Поля. – Вера покраснела.

– Знаешь, – Полька вдруг оживилась, – я кое-что решила для себя ночью. И заодно это может помочь нашему лагерю победить вшей!

Вера рассмеялась.

– Так-так, что же это за панацея? Не та ли, что зовется гильотиной?

– Ну вот вечно ты со своими шуточками, – насупилась Полька. Но тут же воспрянула и потащила Веру за руку в сторону пищеблока. – Сейчас все покажу…

Они очутились на заднем дворе столовой. Шеф лагпункта Фрол Селиванович – излишне надутый для условий лагеря человек лет сорока – сидел у входа в склад на ящиках и курил.

– Зачем пожаловали? – усмехнулся он, лениво потягиваясь и выпячивая брюхо, заполненное недополученными зэками пирожками. – Отходов пока нет. А хочешь молоку селедочки?

– А вот и хочу, – бойко сказала Полька.

– Поцелуешь? – ухмыльнулся Фрол.

– За поцелуй полагается стерлядь, – не стушевалась Полька, а Фрол беззвучно и криво усмехнулся усами и животом, отворачиваясь и словно говоря этим, что за стерлядь он найдет барышню формами побогаче и получит не только поцелуй.

Полька переглянулась с Верой и презрительно закатила глаза, словно считывая мысли Фрола.

– Фрол, ты ведь умеешь мясо рубить? – спросила затем Полька, а Вера недоуменно заулыбалась.

– А чего ж не могу? – снова ухмыльнулся Фрол. – Почитай, всю жизнь рублю скот. Могу и тебя, если надо.

– Дурак ты, Селиваныч! – смешливо заметила Полька. – А можешь мою косу рубануть – вот тут прям на пне?!

– Поля, ты не в себе. – Вера подтолкнула Польку в бок. – Что ты такое выдумала?

– А чего к цирюльнику-то не пойдешь? – безразлично зевнул Фрол.

– Цирюльнику сейчас дали указание всех наголо брить! Не до нас ему нынче…

Фрол хмыкнул и пошевелил усами:

– Ты, девка, как погляжу, совсем ума лишилась.

– Я слыхала, – Полька обернулась к Вере, – что всяк, кому косу обрубают, начинает новую жизнь. Свобода! Понимаешь?

– Поля, – Вера покачала головой, – ну что за околесицу ты несешь?

– А вот и не околесицу! – вспыхнула Полька. – Мне чахоточная Миля из Сиблага сказала – ее месяц как перевели к нам. Там девки косы порубили, и троих выпустили почти сразу по УДО.

Вера не знала, что сказать.

–Ты голову мне не морочь,– забасил Фрол.– Хочешь, чтобы косу обрубил,– вон, лягай[47] головой на пень. Я топорик принесу – и делов-то…

– Поля, не надо! – Вера схватила ее за руку. – Это глупость какая-то. Пойдем к цирюльнику.

– Вот и иди! А я хочу на вольное поселение, – решительно заявила Полька и кивнула Фролу, чтобы тот шел за топором.

Тот нехотя поднялся и пошел на склад. Скоро вернулся с большим мясным чекмарем.

–Ну, лягай теперь на пень,– вальяжно, со знанием дела приказал он.– Боком голову ложь[48], а то вместе с кочерыжкой кочан сниму, – засмеялся он.

Вера похолодела. Но Полька послушно опустилась на колени и положила голову набок, будто даже не волнуясь. Ее небольшая русая коса сиротливо белела на пне. Фрол аккуратно ее поправил и начал прицеливаться.

Полька подмигнула Вере, а та, оцепенев от ужаса, смотрела на эту непостижимую и чем-то страшным завораживающую сцену. В голове словно ожила невиданная ею, но вдруг понятая картина:

Вера вздрогнула от странного звука – тугого и глухого. Топор врезался в пень.

Она открыла глаза. Полька поднималась с колен – на пне лежала отрубленная девичья коса. Полька, как маленькая девочка, с укороченными под уши волосами весело и немного растерянно смотрела на подругу.

Веру охватил какой-то морок. Что с ними тут происходило? Тьма не кончалась. Рубили волосы с головы, рубили головы с плеч. Эти символы словно вогнали ее в гипнотическое состояние.

– А ты чего? – устало пробасил Фрол. – Глаза – что твои черепушки. Будешь тоже лягать или как?

Вера словно вглядывалась в бездну. Она вспомнила день, когда смотрелась в зеркало на даче, увидев отражение юного Ларионова. То была совершенно другая, недоступная ей более жизнь. Миг блеснувшего счастья, миг сладких волнений и надежды, миг несбыточной любви всей ее жизни.

Они все становились в этом лагере безумными и обреченными. Безумными были их дни, разговоры, действия. И будущее казалось безумным и бесформенным, как неустрашимая и беспощадная лавина, летящая на маленькие села с горы. И Пугачев был обезглавлен за его бунт.

Любое непослушание грозит лобным местом. Но разве не было любви в людях? Так ведь быть не могло. Любовь была в каждом, а что же во всех вместе? И как же тогда летели эти головы? Летели, окропляя кровью снег с лошадиной мочой; летели в ямы и овраги; летели прямиком в рай, без отпевания под сводами разрушенных и оскверненных храмов.

Не помня себя, она прошла к пню, встала на колени и положила голову набок. Вытянула и уложила густые лоснящиеся волосы. Фрол снова привычным движением заботливо их поправил.

– Покороче? – засмеялся он.

– Руби! – крикнула Вера и крепко зажмурилась, обхватив пень так сильно, что не чувствовала пальцев.

Сердце билось столь быстро, что на какое-то мгновение она перестала дышать. Только услышала, как прогудел воздух от взмаха топора, и потом снова этот страшный глухой звук его вхождения в плоть дерева.

Все было кончено. Вера чуть пошатнулась, когда Фрол извлек топор, но продолжала лежать головою на пне. Над ней плыли облака на фоне серо-голубого блеклого октябрьского неба. Вдалеке за егозой темнел лес; вокруг были какие-то звуки. Глухота начала отступать, а сердце удивительно быстро стало замедлять биение, словно успокоилось и снова доверяло обстоятельствам.

Полька подошла к Вере и заглянула в глаза.

– Все хорошо? – спросила она с нежной улыбкой.

Вера медленно оторвала голову от пня и стала подниматься с колен, не ощущая рук. Теперь она понимала, что люди ни о чем не думали на плахе. Была только тишина и замершее дыхание. И еще была жизнь! Жизнь с ее чудесами и уродствами; с ее грехами и искуплениями; с ее предательствами и прощением; с ее парадоксальным обновлением и бесконечностью в смерти…

– Волосню в бак кидайте! Вшей на десерт, что ли, оставляете? – пробурчал Фрол. – Сожгу ваши чертовы лохмы, а то птицы разнесут да репки захворают.

Вера собрала волосы. Темные блестящие пряди смешались уже с русыми и тонкими волосиками Польки.

– Казнь прошлого состоялась, – тихо промолвила Вера.

– Что? – не поняла Полька.

– Да так, – вдруг улыбнулась Вера, тряхнув головой. – Ну, как я тебе?

– Просто блеск! Ты стала еще красивее! – Полька обняла Веру.

– Ладная, – ухмыльнулся Фрол оглядывая фигурку Веры.

– «Хороша Маша, да не ваша»! – язвительно заметила Полька. – Пойдем-ка отсюда.

– Ну во-от! – забасил Фрол. – Хоть бы спасибо сказали.

Прочитать дополнительную информацию

Девушки шутливо отвесили поклон и побежали, хихикая, в сторону бараков.

– Увидишь! – азартно сказала Полька, подпрыгивая на бегу. – Глазом моргнуть не успеешь, как на волю выйдешь! Теперь и вшей выведем скорее…

– Про первое сомнительно, а вот второе – вполне.

* * *

Ларионов не выходил из дома весь день. Вера с горечью подумала, что он снова запил. Но он не пил. Он работал и готовился к дезинфекции в лагере. К нему то и дело захаживали сотрудники зоны и администраторы.

Вечером, когда заключенные начали собираться с работ в бараке, а с делянки возвращались задействованные на общих работах зэки, в бараке № 1 начался веселый переполох.

Женщины окружали Веру и Польку и, перебивая друг друга, пытались узнать, что и как приключилось с их волосами. Полька, вопреки наущениям Веры, начала всех агитировать остричь волосы и помочь лагерю вывести вшей.

Рябова рассматривала Веру со своей вагонки. Клавка, заметив это, гаркнула сверху:

– Чего уставилась?!

Та не ответила и отвернулась. Клавка все заметнее недолюбливала Рябову и пользовалась любым случаем это выказать.

– Ты совершенно обворожительна, дорогая! – восхищалась Инесса Павловна, рассматривая аккуратную головку Веры.

Коротко остриженные волосы под уши подчеркивали четкую линию овала и длинную шею Веры. Лицо стало более задорным, но в то же время строгим и цельным.

Вера не решилась рассказывать Инессе Павловне и другим подругам про то, как были острижены ее волосы этим утром. Но Полька кривлялась и намекала, что отнюдь не цирюльник поработал над их прическами.

– С момента приезда комиссии, – призналась Вера Инессе Павловне, – меня мучает странное предчувствие, что мы снова у Рубикона. Но так часто перемены заканчивались чем-то страшным или странным, что предчувствия лишь печалят.

Инесса Павловна задумчиво кивала, находя в себе те же чувства.

– Да, за год произошло много – и все больше драматичного, – согласилась она. – Но и дивного было немало. Этот психоз вполне понятен. Ты боишься потерять Ларионова? – просто и без околичностей спросила она.

Вера растерянно приоткрыла рот.

– Я смирилась с этим, – ответила она поспешно и, немного помолчав, добавила: – Но я солгу, если скажу, что нет боли. Боль есть…

Инесса Павловна притянула к себе Веру:

– И все же я рада, что ты перестала это отрицать.

– Ирочка! – К вагонке Веры подошла Мирра Евсеевна. – Я тоже хочу присоединиться к комплиментам вашей прическе. Вы стали модной и еще более провокационной барышней в стиле минувшего «флаппера».

Вера пожала плечами и улыбнулась:

– Спасибо, Мирра Евсеевна.

– Так вот что я хотела сказать, душенька. В вас море драматизма, океан обаяния и вселенная энергии, – продолжила она. – Но запомните, моя дорогая, и это очень важно! Вы не берете высокую ноту.

Вера вопросительно смотрела на Мирру Евсеевну.

– Да, да, я долго за вами наблюдаю. Позвольте напомнить, я в прошлом – театральный критик. Думаете, люди живут по канонам тетра? – Она покачала пальцем. – Нет, это театр отражает суть жизни. Так вот! Для великого артиста, для великой пьесы, для великой жизни нет ничего важнее замаха на самую высокую ноту!

– Вы, Мирра Евсеевна, еще не слышали, какую высокую ноту я могу брать, – свесилась с вагонки Клавка.

Мирра Евсеевна задорно махнула рукой.

– До вашей высокой ноты, Клавдия, еще далеко! – парировала Мирра Евсеевна. – Я не премину напомнить вам о ней в ее преддверии. А вот Ирина должна знать – ее высокая нота уже на расстоянии проигрыша. Буду молиться за вас, Ирочка. Помните, – погрозила она шутливо, уходя на свою вагонку, – великой может стать только самая высокая нота. Желаю вам ее взять.

– Что она несет? – тихо посмеивалась Клавка. – Тяпнула, что ли?

Инесса Павловна с укоризной покачала головой.

Вера задумалась. Почему и зачем Мирра Евсеевна ей говорила все это? И что есть та высокая нота? Как понять, когда проигрыш закончился и время эту ноту брать?

– Инесса Павловна, – вдруг с азартом заговорила Вера, и от ее апатии словно не осталось и следа, – а что в музыке предшествует самой высокой ноте?

Инесса Павловна счастливо улыбнулась:

– Теория музыки – сложный предмет. Но если опустить нюансы, перенести на жизнь и упростить ответ, я бы сказала, что самая высокая нота – это кульминация важного отрезка произведения, катарсис! И чтобы ее взял артист или полноценно ухватил слушатель, необходим акцент с паузой… Момент, когда кульминация еще не наступила, но все волоски на коже уже стоят дыбом и тело точно знает, что происходит самый важный момент произведения. Все существо уже чувствует это совершенно безошибочно…

Вера мысленно унеслась куда-то далеко. Клавка начала аплодировать.

– Как же все-таки здорово быть ученой, – протянула она. – Эх, как же хорошо, что я вас повстречала…

– И мы, Клава, вам рады! – крикнула издалека Мирра Евсеевна.

Клавка спрыгнула с вагонки. Мимо с отрешенным лицом шла мать Вероника, и Клавка застыла, прижавшись спиной к нарам, чтобы пропустить этот священный тихоход. А Вера отрывочно уловила речитатив, который почему-то именно сейчас показался ей созвучен откровению Мирры Евсеевны. Хотя что их могло роднить?

–«И не придет оно приметным образом, и не скажут: „вот оно здесь“ или „вот там“. Ибо вот царство Божие внутри вас есть»…[50]

Клавка проводила взглядом монахиню и подсела к Вере и Инессе Павловне.

– А что, ведь праздник уже на носу! Пора бы уже прогон делать, – сказала она воодушевленно.

– И это хорошая идея, – улыбнулась Инесса Павловна. – Надо бы завтра напроситься к начальству с Комитетом и подытожить планы. Борьба с педикулезом явно нам их срывает. Но предотвращение эпидемии куда важнее спектакля.

– Вшивые артисты, – гомерически захохотала Клавка, и женщины невольно тоже рассмеялись.