Вера искала Польку. Предстояло еще одно испытание. Как решить, кто важнее и главнее? Полька отдавала столько сил и любви Грише, но Корабельников был отцом и чудом увернулся от шинковального пропеллера системы. Это казалось счастьем и победой.

На пути в барак ее настигла Губина и протянула конверт:

– Александрова, письмо ждешь?

– Ах, письмо из дома! – воскликнула Вера, тут же забыв и о Польке, и о Ларионове с Корабельниковым.

Она вбежала в барак, забралась на вагонку и быстро начала читать написанное рукой Киры письмо. Кира сообщала о своем свершившемся замужестве, намекнув в письме, что муж был тем самым посланником, который отправил ей летом вести из дома.

Как это было хорошо и невозможно представить! Вера плакала и улыбалась от счастья, перечитывая послание снова и снова. Кира стала женой, любила и была любима – Вера чувствовала это в каждом слове сестры. Кира писала, что они ищут «угол», а пока живут в доме Ясюнинской. Мама – в комнате с женой Алеши, ее сыном и Степанидой, а они – в отдельной.

Вера понимала, насколько стеснены условия, и не представляла, как могли молодожены жить в таком небольшом многолюдном доме.

Мысли о счастье сестры рождали в воображении Веры невероятные картины, уводя все глубже в сказочный транс. Мысль началась с того, что она родилась еще до революции. Вера вдруг совершенно ясно осознала и что мать ее была аристократкой, и что сама она до революции одевалась как подобает девочке из обеспеченной семьи.

В красивых платьях и уюте проходила жизнь. В свои шестнадцать лет она могла бы оказаться на приеме, где встретила бы молодого офицера, и Вера вальсировала бы в его объятиях. Да, они с Ларионовым уже через неделю после знакомства могли быть обручены и вскоре бы обвенчались. Ларионов занимался бы карьерой, строил дом или привез бы ее в родовое имение. К теперешнему дню у них могло родиться уже несколько детей.

Перед глазами Веры кружились все эти невероятные и красивые картины неслучившихся отношений и жизни. Локомотив России неожиданно повернул на сломленной стрелке в другую сторону…

Но как хорошо было сейчас в этой фантомной действительности! Как секретный сад, где всегда светило солнце, вымысел предрекал лишь любовь и счастье. Вера имела право на секретный сад в своем маленьком истерзанном сердце.

Неожиданно в барак вошел Ларионов. Он остановился у входа, и они встретились глазами. Ларионов не понимал, что творится с Верой: лицо ее было таким нежным и мягким, а глаза излучали тайный свет любви.

Он прошел к вагонке. Вера словно очнулась ото сна. Она сконфузилась, все еще держа в руке письмо Киры.

Ларионов присел рядом.

– Дома все хорошо? – тихо спросил он, все еще обдумывая чувства, которые прочел на ее лице.

– Кира вышла замуж! – радостно сказала Вера, утирая вновь проступившие слезы.

Она хотела сокрушить барак, сжечь его снова дотла; бежать изо всех сил из этого чудовищного, поганого места.

Вера резко повернулась к Ларионову.

– Ведь счастье возможно?! – вдруг почти вскрикнула она. – Кира ведь сможет? Ведь правда сможет?

– Верочка… – Ларионов сглотнул ком в горле, испытывая неудержимую нужду обнять и приголубить Веру.

– Нет, вы же верите? – Она смотрела ему в глаза, требуя присяги.

– Конечно, верю, – тихо ответил он и взял ее за руку.

– Кира вышла замуж за вашего посыльного, – промолвила Вера. – Почему-то женщин в нашей семье жизнь всегда сталкивает с людьми в погонах…

– Вера! – не выдержал Ларионов. – Ты ведь знаешь, что это неважно…

– Что неважно?

– В погонах я или нет, – промолвил он горестно.

Вера выпростала руку из его горячих ладоней, но не резко, а с нежностью и чуть виновато.

– Теперь это неважно для меня, – сказала она. – Но для вас будет важно всегда.

Ларионов смиренно взглянул на Веру. Он подумал, что она так хорошо знала что-то истинное и глубокое о людях и о нем.

– Что Корабельников? – спросила она, понимая необходимость ухода от прежней темы.

Ларионов пожал плечами и вздохнул:

– Я дал ему комнатку, где останавливался Красин. Он должен немного поспать и прийти в себя. Где Курочкина?

– Не знаю. Наверное, где-то в наряде. Не беспокойтесь, я поговорю. Гриша в бараке-SOS.

– Я хотел помочь, – улыбнулся Ларионов.

– Я чувствую запах зимы, – промолвила Вера. – Скоро год, как я тут. Встреча в октябре…

Ларионов поднялся с нар и смотрел на нее сверху вниз, держа руки в карманах галифе.

– И скоро спектакль. – Теперь он решил увести ее от грустных мыслей. – Пойду с Федосьей поговорю, – вздохнул Ларионов, поправляя гимнастерку. – Надо срочно выводить динозавров. Дело нешуточное.

Вера смотрела на него немного устало, но благодарно. Он уже давно заметил в ней какое-то смирение. Но не предполагал, что Вера ежедневно приучает себя к их скорому расставанию. Она готовилась. Получалось плохо. Периодически срывалась и плакала в одиночестве. Потом снова начинала приучать себя к этой мысли.

Ларионов видел, что смирение Веры лишено покоя. Это было смирение протестное, волевое, как и все в ней. Все было начинено каким-то нервом. Она нуждалась в свободе. Он и в себе чувствовал те же устремления.

– Идите же, – не выдержала Вера.

– Слушаюсь, – улыбнулся Ларионов и направился к выходу.

В голове Веры тут же снова пробудился вальс на полу бальной залы из двадцати пород дерева… где-то там, в разграбленной усадьбе, в неслучившейся разгромленной судьбе ее народа.

День клонился к вечеру, а Вера все сидела на вагонке. Федосья забежала в барак и сетовала, что с выведением вшей все будет обстоять ужасно: средств не хватало, а доставка могла затянуться, что означало опасность вспышки эпидемии сыпного тифа.

В народе не напрасно бытовала мудрость, что «вши любят голодных и грязных, а глисты – сытых». В лагпункте Ларионова разрешалась свободная помывка заключенных. Несмотря на общие дурные условия, баня и помывка были налажены с учетом минимальных человеческих потребностей. Во многих лагерях помывку вообще превратили в пытку. Людей долго держали в очереди на морозе, запирали толпой в грязные и душные бани без достаточного количества воды. Для монахинь и религиозных женщин, коих было непросто подвергнуть процедурам публичного омовения, помывка оборачивалась настоящим насилием над волей. Отшельниц порой приходилось буквально силой грузить на подводу и тащить в лагерное чистилище.

Ларионов обязал Балаян-Загурскую заталкивать их в «цех» и лично курировать ход специальной гигиенической операции. И та, покрикивая «ну-ка!» всякий раз, когда кто-то пытался саботировать, ласково подвергала игумений зоны благонамеренной инквизиции.

Вши распространялись главным образом из-за заключенных, поступавших из тюрем и с этапов. Ларионов объявил строгий выговор санчасти и долго ругал Сашку за то, что та не проверила должным образом прибывших новичков, а потом приказал отправить ее на три дня в ШИЗО. Это была необходимая в воспитательных целях жестокость: сыпняк обычно уносил не менее одной десятой людей.

Большинство мужчин в лагере брились лагерным брадобреем наголо; выбривали волосы также под мышками и на лобках. Служащие лагерной администрации проводили аналогичные с зэками процедуры по выбриванию волос на теле, но шевелюры не трогали. Головы мужчины администрации брить не могли и не желали, чтобы отличаться внешне от зэков. Это был скорее психологический фактор – показатель иерархии.

По длине волос женщин можно было вполне судить об отсиженных сроках. Коротко остриженные волосы обычно указывали на срок больше года: устав бороться со вшами, женщины просили постричь их покороче.

Лагерные придурки мылись чаще. У них водилось мыло – несметное богатство для тюрем и лагерей, а у некоторых даже добротные мочала. Таким нередко удавалось сохранить длину волос.

Иные женщины уставали ухаживать за шевелюрой, ибо было слишком много других сложностей: тяготы, болезни, голод, унижения, изнасилования «блатарями» или мужчинами из администрации[43], распространение венерических заболеваний.

Любыми методами молодые женщины старались извести волосы под мышками, на лобках и даже на лодыжках, иногда опаляя их горящей корой или лучинами.

Однако помимо зуда самым страшным последствием педикулеза был все-таки сыпной тиф. В лагерях, где руководство не обеспечивало регулярные санитарные проверки и помывки заключенных, за несколько месяцев сыпняк уносил тысячи жизней[44].

Ларионов был напуган такой перспективой. Знал еще по военной службе[45], что эпидемия сыпного тифа была настоящей катастрофой.

Так что он собрал администрацию, чтобы выработать срочные меры по предотвращению надвигающейся беды. Самым главным делом было устранение источника сыпняка – вшей.

Федосья сетовала, что пока средств дезинфекции не хватает, меры начнут применяться к мамкам с детьми, женщинам и старикам, а в последнюю очередь – к мужикам.

– Но как же нам помочь? – опечалилась Вера таким прогнозам.

Федосья запыхтела и всплеснула руками.

– Как тут поможешь? Ждать надо. Обреешь всех разве махом? Хозяин не велел – жаль ему вас… – добавила она и, причитая, вышла из барака.

Одежду и постельное белье дезинфицировали в несколько этапов: стирали в серном или мыльном растворах, вдобавок кипятили. Затем обрабатывали при высокой температуре.

Для этого Ларионов приказал готовить металлические бочки.

Глажка была невозможна, но Лев Биссер уверял, что обработки в баках на огне достаточно. Морозы пока стояли слабые, но надеялись, что ночью они начнут крепчать и удастся усилить дезинфекцию за счет «сушки» барахла на воздухе и потом повторной его «прожарки» в крутящихся по принципу барабана бочках на кострах.

Обработать бараки, так называемое постельное белье, одежду и самих людей в составе более двух тысяч человек оказалось мероприятием сложным и небыстрым. Особенно – дезинфицировать матрацы, представлявшие главную причину медленной и низкоэффективной борьбы и со вшами, и тем более с клопами.

Это только при Вере Ларионов шутил над проблемой. На самом деле он сразу же испытал озабоченность и немедленно, оставив в покое Корабельникова, приступил к действиям.

Узнав о том, что Сашку посадили в собачник, Полька прискакала из столовой в барак, чтобы поговорить о происходящем с Верой.

– Он не мог, – не поверила Вера. – Сашу – в ШИЗО из-за эпидемии вшей?..

– Да как не мог?! Если только что ее туда конвоир спровадил! – негодовала Полька.

Наверняка история с педикулезом была недооценена, раз Ларионов закатал Сашку в собачник и поднял на уши Новосибирск, только узнав об эпидемии.

Вера обеспокоенно посмотрела на Польку.

– Поля, сядь! – вдруг приказала она. – Ты должна выслушать меня.

– А что? – засмеялась Полька. – Думаешь, я боюсь, что меня остригут? И пусть. Я не гордая…

– При чем тут остригут – не остригут?! – не выдержала Вера. – Нашелся отец Гришутки. Он жив…

Полька все еще улыбалась.

– Что ты толкуешь? Я не понимаю… – прошептала она.

Полька не успела до конца осмыслить, о чем говорила Вера, но лицо ее постепенно изобразило странную гримасу.

Вера взяла Польку за руки.

– Муж Ларисы в лагере. Он пришел с ней повидаться. Ларионов сообщил ему о смерти Ларисы и о сыне…

– Не ври! – Полька вдруг вырвала руки. – Ты все врешь!

– Поля! – воскликнула Вера, хватая ее. – Ларионов предложил им пожить месяц в Сухом овраге. Так будет лучше для всех…

–Лучше?!– Полька тряслась и была похожа на раненую тигрицу, у которой отбирали котенка.– Твой Ларионов!.. Он… изверг! Чудовище! Супостат! Я убью его! А вы – суки![46]

Вера постаралась всем телом навалиться на Польку, но у той откуда-то появилась недюжинная сила. Она быстро расправилась с Верой и выскочила из барака.

Не размышляя ни секунды, Полька ворвалась в дом Ларионова и заметалась по комнатам. Пронеслась мимо Вальки через кухню и влетела к спящему Корабельникову.

Корабельников соскочил спросонья с постели. Валька уже мчала за Паздеевым. А Вера вбежала в дом и бросилась за Полькой, слыша страшные крики в маленькой спаленке:

– Вы – самозванец! Вы не имеете права забирать моего ребенка! Я всех вас убью! Вы – воры! Изуверы!

Она рванула к растерянному и испуганному Корабельникову, но Вера уже напрыгнула сзади. Девушки повалились на пол и покатились. Вскоре в комнату вбежали Валька и Паздеев. Они не столько разнимали девушек, сколько старались повязать Польку, сила которой, казалось, удваивалась с каждым новым пришедшим ее унять.

Корабельников с ужасом закрыл лицо, не в силах видеть эту трагедию людей, причиной которой он отчасти невольно стал.

Паздеев все же смог захватить Польку в тиски рук и что-то быстро шептал ей, словно ветеринар, уговаривающий животное привиться. В какой-то момент та обмякла и начала издавать странные тявкающие звуки. Она все сжималась и сжималась и быстро из состояния агрессии перешла в состояние истерики. Вскоре в комнату прибежал Лев Биссер. Уложили Польку тут же в постель и накрыли одеялом. Вера стояла в оцепенении, ей было плохо видно лица людей глазами, зашоренными слезами.

– Валентина, – попросил Лев Биссер, – сделайте Полине по возможности очень сладкого чая. Я надеюсь, гражданин комиссар не отправит нас всех теперь в ШИЗО за режимные нарушения. В лагере нет иных медикаментов для помощи Полине. Ирина, начальник просил вас явиться в администрацию. Там собирают Комитет.

Вера нехотя оставила Польку. Ларионов в это время решал вопросы с эпидемией. Планы были разработаны, печатались приказы, письма в соответствующие инстанции, раздавались первые поручения по организации борьбы с педикулезом в самом лагпункте.

Выпив горячего сладкого чаю и постепенно придя в себя, Полька приподнялась на локтях. У двери комнаты застыл в неуклюжей позе озабоченный Корабельников. Он думал о чем-то, устремив взгляд в окно, под которым лежала на кровати Полька. Паздеев сидел подле нее и держал ее за руку; рядом, прислонившись к постели, стояла винтовка.

Полька медленно села в кровати и смотрела на пол.

– Тебе лучше? – спросил Паздеев.

Полька кивнула. Но тут внезапно схватила винтовку и отскочила к стене, нацеливаясь попеременно то на Дениса, то на Корабельникова, и ловко взводя затвор: она много раз в своей небольшой жизни видела, как это делали другие.

– Полина! – вскрикнул Денис. – Прошу тебя! Опусти оружие!

– Стоять всем! – закричала Полька. – В угол! В угол!

Мужчины стали отходить в угол, а Полька, не сводя с них ствол, подвинулась к двери и вышла задом в кухню. Так и пятилась, чтобы никто не смог схватить ее при отступлении.

– Всем оставаться на местах! – выкрикивала она, двигаясь к выходу.

Валька спряталась за стол и стояла там на карачках. В момент, когда Полька уже пыталась открыть спиной входную дверь, дверь распахнулась сама.

Полька не успела понять, что произошло: так быстро кто-то успел и выхватить оружие, и втолкнуть ее обратно в кухню с такой силой, что она повалилась боком на стол, с которого на Вальку посыпались с грохотом чашки. Валька завизжала, а мужчины выскочили из гостевой спальни.

– Когда научишься обращаться с оружием?! – крикнул Ларионов, бросая через комнату винтовку Паздееву.

Правой рукой он выхватил револьвер из кобуры, а левой схватил тщедушную Польку за локоть и прижал к себе. Потом щелкнул курком и вместе с Полькой приблизился к Корабельникову.

– Что ты собиралась сделать, Курочкина?! – заревел он у нее над ухом, и она невольно съежилась. Но Ларионов подтянул ее за локоть сильно и жестко. – Хотела убить Корабельникова из-за Гришки? – продолжал он, потряхивая ее. – Вот так?

Он вдруг приставил практически к виску Корабельникова «кольт», и Валька совсем легла на пол, закрыв голову руками, а Паздеев отпрянул, замерев. Губы Корабельникова плотно сжались. Полька зажмуривалась и дышала, как загнанный заяц.

– Так, я спрашиваю?! – встряхнул ее Ларионов. – Хочешь, я сам это сделаю?

Полька издавала странные звуки, похожие на скулеж. Она готова была рухнуть на пол, но Ларионов крепко держал ее, прижав к себе свободной рукой.

– Это решит твою проблему? – Он снова тряхнул ее, не отводя дула от виска Корабельникова. – Меня не посадят. Я – комиссар НКВД. Станет на земле одним сиделым меньше – переживем!

– Не-ет, – завыла вдруг Полька. – Господи, отец всемогущий…

Ларионов отпустил ее, и она рухнула на пол. Он быстро спрятал «кольт» в кобуру.

– Паздеев, на вахту, – сухо бросил он.

– Есть! – Паздеев, бледный и изможденный, бросился из дома, провожая взглядом Польку, все еще враскорячку сидящую на полу.

Опомнившись, Корабельников начал неуклюже ее поднимать. Ларионов прошел мимо все еще прижимающейся к полу Вальки, взял кувшин с водой и поставил на стол, затем вытащил из буфета стаканы.

– Валентина, хватит в окопе отлеживаться, – сказал он спокойно и присел. – Марш за Федосьей. А вы – сюда. – Ларионов кивнул, приказывая Корабельникову и Полине присесть напротив.

Валька мгновенно вскочила и умчалась подальше от греха.

– Ну, – протянул Ларионов, наливая воды Корабельникову и Польке, – что будем делать? Хочешь, я отправлю его отсюда, и он не увидит сына? – спросил он Польку, отпивая воды. – И вы пейте. Хватит пялиться.

Ларионов, видя, что вода не имела успокоительного действия, плеснул беднягам коньяка и приказал выпить до дна.

– Ваши доктора только мертвым припарки умеют делать.

Он вальяжно уселся на место и подождал, пока все наконец успокоятся.

– Я задал вполне внятный вопрос, Курочкина, – твердо сказал Ларионов, наблюдая, как Польку сразу расплющило крепким алкоголем. – Что прикажешь делать с товарищем Корабельниковым – мужем покойной Ларисы Ломакиной и отцом Григория Ивановича теперь уже, как мы знаем, Корабельникова?

Полька молчала, безвольно глядя перед собой.

– Расстреляем его?

Полька испуганно вскинула голову.

– Ну?! – Ларионов ударил кулаком по столу так, что Полька и Корабельников вздрогнули.

– Нет! – вскрикнула Полька.

– Так что же мне прикажете делать? – промолвил Ларионов спокойно.

– Григорий Александрович, – вдруг тихо начал Корабельников, – я знаю, что нужно сделать.

Ларионов скрестил на груди руки и немного покачивался на стуле.

– Слушаю.

– Все так запуталось в жизни, так изуродовано, – дрожащим голосом начал Корабельников. – Жизнь, конечно, пошла под откос. Я любил Ларису, но ничего уже не исправить.

Полька слушала с опущенной головой, жамкая подол своего старого платья. Ларионов достал папиросу и закурил.

– Я бы тоже захотел убить за своего сына, – промолвил Корабельников. – Я понимаю Полину. Она растила Гришу… Она хоронила Ларочку… Я не смогу отнять…

– Что вы хотите сказать? – спросил Ларионов, щурясь сквозь клубы папиросного дыма.

– Я должен уйти, – тихо закончил Корабельников.

Полька подняла лицо и посмотрела на профиль Корабельникова.

– Вы готовы оставить сына Полине? – сухо переспросил Ларионов.

– Да.

В этом односложном ответе, казалось, были заключены месяцы страданий, веры, безутешной тоски, затем – горя от утраты и проблеск надежды, которую из любви придется теперь презреть и удавить.

– Так тому и быть, – так же сухо произнес Ларионов. – Ты довольна?

Ларионов взглянул на Полину. Та, опустив глаза, молчала.

– Может, хоть взглянете на сына? – равнодушно предложил Ларионов.

– Нет! – воскликнул Корабельников и снова стих. – Нет, нет. Я не смогу… Это будет невыносимым для всех…

Полька вдруг резко поднялась и вышла из дома. Она шла в барак. Навстречу бежала Вера.

– Поля! – крикнула Вера издалека. – Погоди! Поля!

Полька остановилась и мрачно смотрела на Веру.

– Что решили? – спросила она, поравнявшись с Полькой и переводя дух.

– Ничего. Он уезжает…

– Как уезжает? – заволновалась Вера. – А что же с Гришей?

Полька бросила на Веру угрюмый взгляд и, не ответив, зашла в барак. Какое-то время сидела на вагонке, потом накинула косынку, ватник и отправилась в барак-SOS.

Вера вошла в дом. Ларионов пригласил ее за стол.

– Вот, Иван решил уехать, – произнес он беспристрастно. – Сейчас Федосья придет. Проводим товарища Корабельникова и обсудим с Федосьей еще раз план дезинфекции.

– Я не понимаю… – Вера смотрела на поникшего, тихого Корабельникова.

– А я что могу сделать? – невозмутимо произнес Ларионов.

– Иван, – не выдержала Вера. – Что случилось? Почему вы изменили решение? Что тут произошло?

– Простите меня, – нежно произнес Корабельников. – Я принял решение. Что же теперь обсуждать…

– Григорий Александрович… – На глаза Веры набежали слезы.

Ларионов пожал плечами и поднялся. За ним из-за стола вышел Корабельников. Забрал из гостевой узел, кепку и вернулся в кухню.

– На всякий случай я оставлю адрес…

Ларионов принес из кабинета бумагу и карандаш и протянул Корабельникову. Записав дрожащей рукой адрес родителей в Москве, он надел кепку и приготовился идти.

– Вы простите меня, – вдруг сказал он, обернувшись. – И у Полины прощения за меня попросите. Я теперь точно знаю, что она сможет защитить Гришу…

Вера утерла слезы. Ларионов поджал губы и ничего не говорил. Вышли на крыльцо. Ларионов позвал Касымова и приказал охре выпустить Корабельникова. Тот медленно, ссутулившись, побрел к воротам.

Ларионов взял Веру под руку и почти силой завел в дом.

– Стойте! – Корабельников слышал за спиной тонкий голосок, но продолжал идти в сторону ворот, думая, что окликают не его. – Да стойте же! Иван!

Корабельников остановился и развернулся. К нему, изгибаясь в пояснице, торопливо шла Полька, закинув на плечо ребенка.

Корабельников уронил на землю мешок, задрожал и вытянул руки. И когда Поля с Гришей дошли, вдруг обнял их обоих. Так они стояли какое-то время.

– Вам не надо уходить, – прошептала сквозь слезы Полька. – Это ваш сын…

Корабельников плакал и тряс головой, прижимая ребенка, а Гриша уже стягивал с него кепку и что-то лопотал.