В доме Ясюнинской в Вахтанговском переулке стоял переполох. С утра все силы женщин были брошены на реализацию самого главного, по мнению Алины Аркадьевны, проекта любой женщины: решающего завоевания будущего мужа.

Кира, со свойственными ей спокойствием и бесстрастностью, все время с весны встречалась с Леонидом Калугиным. В начале сентября к ним неожиданно заглянул Петр Левчук. Очень волновался, был скован весь обед, и с тех пор вестей от него не было.

Этим вечером Леонида ждали на ужин, и Кира была уверена, что он сделает предложение руки и сердца. Степанида с утра привезла с Дорогомиловского рынка, который считала лучшим в Москве, что смогла купить на скромный бюджет, и готовилась особенно тщательно.

Кира выросла на глазах, и Степанида мечтала выдать ее замуж, чтобы та не повторила одинокой участи самой Степаниды. Служение Степаниды семье Александровых при этом было столь естественным и желанным, что она чувствовала себя счастливой одним этим служением. Ей казалось, что любой приготовленный ее руками пирог способен передать человеку больше любви, чем множество сказанных прелестных слов об этом чувстве.

Алина Аркадьевна повторяла арии, без которых не обходился ни один ужин в доме. Ей казалось, что сохранность традиций помогает поддерживать связь с порушенной семьей: с ушедшими из жизни родителями, Дмитрием Анатольевичем и Алешей и даже с запертой в ИТЛ Верой.

Кира одевалась к ужину в комнате, где они жили с Алиной Аркадьевной. Она рассматривала себя в зеркале и вдруг расплакалась. Зажимала рот и пыталась остановить слезы. Но что-то внутри вдруг прорвалось уже наружу, и она затряслась от рыданий, уткнувшись в подушку. Нестерпимую боль порождало осознание, что благоразумие не давало по-настоящему испытывать жизнь.

Со дня прихода Левчука с вестями и подарками Кира не могла отделаться от мысли, что Вера нашла мужчину и живет в лагере жизнью свободной женщины, тогда как она, Кира, будучи на воле, жила жизнью «синего чулка».

Краснопольский, которого все прочили ей в мужья, был совершенно Кире не нужен.

Прежде казалось, что она не способна ни на порывы, ни на эмоции Веры. Та всегда раздражала Киру излишней чувственностью и непосредственностью. Веры было слишком много!

Но теперь, спустя год жизни без сестры, Кира не только ощущала потребность в ее обществе, но и поняла, почему эта потребность возникла. Без нее Кира стала скучна самой себе. Ей было нестерпимо одиноко и пусто с собой. Эти мысли до того ее вымотали, что она безутешно плакала, стараясь найти хоть какую-нибудь зацепку в выученной тоскливой самодостаточности. В самом этом слове сквозили признаки ретроспективы жизни, косности и, стало быть, старости. Ведь какая пропасть, оказывается, пролегала между самодостаточностью и радостью бытия!

Кира все же смогла через некоторое время успокоиться и привести себя в порядок. В гостиной уже накрыли стол, оставалось полчаса до прихода Леонида.

Алина Аркадьевна воодушевленно давала указания Степаниде. В дверях показалась Ясюнинская. Немного позже пришли приглашенные Тамара Франковна с мужем Виталием и Зоя Макаровна с Иванкой и «магазином». Долго толкались в прихожей, смеялись и галдели.

Алина Аркадьевна заметила, что лицо Киры было отекшим и розовым, чего никогда не бывало. Она схватилась за камею на груди, словно увидела «тень отца Гамлета».

– Кирочка, да что ж это такое? Пришли какие-то вести от Веры?! – заволновалась мать.

Кира вдруг вскочила из-за стола, словно ее упрекнули в чем-то страшном.

– Вера, Вера, Вера! – вскричала она; щеки ее полыхали. – Везде Вера! Всегда Вера! А я? Вы хоть раз спросили, что чувствую я?! Кира умна и мила… Кира благоразумна и хозяйственна… И что мне со всего этого? Что?! Я никому не нужна! – Кира выбежала из гостиной в ванную и заперлась там.

Алина Аркадьевна застыла, все еще держа камею в кулаке у груди, словно пронзенная автоматной очередью.

– Что у вас тут?! – забасила Зоя Макаровна, вальяжно входя в комнату. – Мир, похоже, сошел с ума – Кира бегает по дому… Я не видела ее такою лет с пяти!

Алина Аркадьевна с удрученным видом обняла Зою Макаровну, затем Иванку и всех остальных.

– Это все волнение в предвкушении ужина с женихом! – защебетала Тамара Франковна. – Витюша, идем к нам…

Ясюнинская ничего не сказала и направилась к ванной комнате.

– Кровь, – засмеялась Зоя Макаровна, плюхаясь в кресло и показывая знаком Иванке, что пора открывать «магазин». – Я все думала, когда же ваши с Митей гены проявятся и у Киры.

Алина Аркадьевна прослезилась и махнула рукой. Муж Тамары Франковны уютно примостился на диване и взялся за газету. Будучи театральным критиком, он обычно не участвовал в разговорах, сберегая силы для разгромных рецензий.

– Какие гены? – промокая уголки глаз платком, сипло шептала Алина Аркадьевна. – Почему, скажите на милость, эти гены взыграли за пять минут до начала ужина с гостями и ее женихом?

– Ха! Так в том и гены. Вы всегда проявляетесь там, где меньше всего этого ждут.

– Мне надо к ней! – порывалась встать Алина Аркадьевна, но Зоя Макаровна ухватила ее руку.

– Оставь! Ксюша справится. Тебе ли не знать, что родители для детей – что навоз для растений? Наше дело – поднять их, а их дело – цвести…

– Перезрела, одним словом, – бросила Степанида, водружая на стол пирог с капустой, от которого шли тепло и аромат домашней сдобы и хорошей жизни.

– Что? – уставилась на нее Алина Аркадьевна, а Виталий оторвался на миг от газеты.

– Пирог, говорю, перезрел в шкафу, – спокойно промолвила Степанида и устремилась в кухню.

Кира все-таки впустила Ясюнинскую. Она сидела на краю кювеза и молчала. Лицо ее было совсем заплакано.

–Ну что, дружок?– Ясюнинская хлопнула ее легонько по плечу и притулилась к ней.– «Найди слова для своей печали, и ты полюбишь ее»[40].

– Я глупая и бесполезная, – промолвила Кира.

– Ты гораздо больше похожа на свою мать и Веру, чем думала прежде, – улыбнулась Ясюнинская. – Я знаю, что в своих печалях ты найдешь путь. Мы все его ищем: всю жизнь, каждый день, в каждом вдохе…

– Я думала, что нашла путь, что он правильный. Но мой путь только опустошает…

Ясюнинская обняла Киру:

– Так и пусть! Значит, будет новый… Меняй пути хоть тысячу раз. Этот мир слишком долго существует, а мы слишком самонадеянны в заключениях о собственной правоте в течение жизни…

Кира смотрела долго на Ясюнинскую, словно что-то обдумывая. Лицо ее исполнилось покоем, привычным достоинством. Но исчезла маска непоколебимости. Непоколебимость перешла в душу, покинув лицо. Она точно понимала теперь, что уверенной быть нужно в самой жизни, а не в убеждениях. Что убеждения эти, кроме голоса совести, являются для людей тяжким грузом, ограничивающим свободу движения в мире, где бесконечные варианты судьбы могли и обмануть любое из убеждений, и предать, и вознаградить человека за честное доверие.

Кира поднялась, услышав звонок в дверь. Они с Ясюнинской вышли в прихожую, где Степанида уже встречала Леонида.

Леонид Калугин был ничем не приметный, но располагающий всем своим видом молодой человек с умными, покорными серыми глазами и средне-русыми послушными волосами. Он оказался немного худощавее, чем ожидала Степанида, и несколько ниже ростом, чем хотелось Зое Макаровне.

Леонид смущенно вручил Кире букет розовых астр и прошел в гостиную – знакомиться с семьей и друзьями.

Во время ужина женщины занимали его вопросами. Кира молчала, а Виталий продолжал мусолить газету. Никто уже не звал его к столу, потому как все знали, что Виталий приходил к соседям для массовки, чтобы создавать необходимый фон по образу спящего в кресле-качалке глухого дедушки. Леонид рассказывал о проектах и, несмотря на то что обо всем говорил обстоятельно и разумно, скоро заставил женщин заскучать.

Алина Аркадьевна с грустью подумала, что дочери придется проводить жизнь в меланхолии. Понимала, что хоть Кира и была немногословной и сдержанной, она с детства привыкла к обществу занятных личностей. Все мужчины семьи и окружения были людьми интригующими и незаурядными. В доме Александровых гостили писатели и поэты. Вера обнималась с Булгаковым, побаивалась Гиляровского из-за его сурового вида и пышных усов, но вызывала на разговор, кокетничала, дразнила и могла влезть к усачу на колени.

Друзья детей тоже отличались оригинальностью. Даже чудаковатый Подушкин казался Алине Аркадьевне более живым и интересным, чем Леонид. И при этом он напоминал Алине Аркадьевне саму Киру – всегда монотонную, логичную и системную. Но вот сегодня все увидели другую Киру! Как возможна была такая метаморфоза?

Та же изредка поглядывала на гостей и в какой-то момент неожиданно покинула стол. Алина Аркадьевна слышала шорох в прихожей и вдруг звук открывшейся и тихо захлопывающейся двери. Ей в этот момент показалось, что сердце выпрыгнуло из груди, сшибая на пути камею. Этого не могло быть! Кира не могла просто покинуть дом и куда-то уйти вечером. Она никогда и ничего не делала без подготовки и обсуждения с ней, с матерью.

Но она ушла.

Леонид будто и не заметил. Отпил из бокала немного вина, и воцарилась пауза.

Устав от бесплодности вечера, Зоя Макаровна набрала в легкие воздух и решила резюмировать затянувшийся ужин.

– Все это хорошо! – сказала громогласно она. – Но мне бы хотелось понять ваши намерения, молодой человек. Наша Кира – девушка неординарная и редкая. Штучная, как говорится. Что вы имеете сказать?

У Алины Аркадьевны закружилась голова. Ясюнинская, заметив исчезновение Киры, почувствовала, что на тропу вышел первый всадник Апокалипсиса. Она позвала Алину Аркадьевну в кухню и закрыла за собой дверь. Усадила Алину Аркадьевну на табурет у стены и налила воды.

– Я не в силах вынести этого! – воскликнула Алина Аркадьевна. – Кирочка сбежала. Ты слышишь? Ксения! Она сбежала…

– Алина, прошу тебя! – Ясюнинская взяла подругу за руки и села подле нее на корточки. – Алина, ты не можешь контролировать своих детей. Они взрослые люди, и их судьба будет проходить вне зависимости от твоих страхов. За границами твоих мудрости и опыта.

– А Зоя?! Она сошла с ума, – заплакала Алина Аркадьевна. – Как она могла спросить такое у этого Леонида? Какой стыд, Ксюша…

– Ах, ради бога! Алина, ты драматизируешь. Мы столько всего пережили за эти десятилетия, что смешно сейчас упоминать о приличиях в контексте ужина. Современные люди идут к цели беззастенчиво. Зоя, правда, всегда была такою.

– Ксюша, я не понимаю, что делать. Кира…

– Вспомни Веру! Однажды она ушла на Лубянку, не сказав ни слова. Ты не можешь ничего решать. Все уже давно решено…

Алина Аркадьевна уронила голову.

– Алина, идем к гостям. Не стоит усложнять и без того странный вечер.

Когда они вернулись в комнату, люди за столом уже громко смеялись.

– Где же Кирочка?! – воскликнула Тамара Франковна. – Леонид намерен сделать девочке предложение.

Алина Аркадьевна села за фортепиано. Во все трудные времена пение спасало ее от отчаяния и разрушения.

– Пошла к подруге. Та сильно приболела и вызвала Киру помочь ей, – солгала невозмутимо Ясюнинская.

Виталий оторвался от газеты и смотрел поверх очков на женщин, видимо, наконец завидя катарсис этого медленного вечера. Алина Аркадьевна опустила руки на клавиатуру и запела арию Царицы ночи «Адская месть» из оперы Моцарта «Волшебная флейта». Зоя Макаровна запрокинула чекушку и сморщилась, изобразив последовательно несколько гримас, соответствующих этапам распознания алкоголя натруженными вкусовыми рецепторами.

Гости разошлись в десятом часу. Киры все не было. Не вернулась она и к полуночи. Вызывать милицию было страшно: в их действительности пострадавший мог резво перейти в разряд обвиняемого. Приходилось молиться и ждать.

Алина Аркадьевна напилась успокоительных, но не могла уснуть и нюхала периодически соль[41]. К двум утра все же заснула в английском кресле тут же, в гостиной. Степанида укрыла ее пледом и махнула рукой, будучи совершенно уверенной, что у Киры все складывается путево.

Около шести входная дверь скрипнула – женщины не запирали ее на ночь в ожидании Киры. Алина Аркадьевна на шорох не проснулась. А Ясюнинская, привыкшая вставать рано, сразу выглянула в прихожую.

– Вера?

Но в дом вошла не Вера. Это была Кира. Просто лицо и глаза так странно мерцали во мраке коридора, что на мгновение Ясюнинской почудилось, что она видит Веру.

Ясюнинская никогда не видела у Киры такого оживленного и одновременно трепетного взгляда. Она была сейчас так похожа на сестру – не чертами лица, но чувствами, от нее исходившими.

Ясюнинская закуталась в шаль из макраме.

– Ты голодна? – спросила она непринужденно.

– Очень! – прошептала Кира и, улыбаясь, сбросила туфли.

– Бегом доедать пироги! – засмеялась Ясюнинская, потирая руки. – А я поставлю чай.

Кира обняла Ясюнинскую, чего прежде никогда себе не позволяла, и скользнула в кухню.

– Как мама? – спросила она, жадно откусывая от пирога с капустой.

Ясюнинская дивилась, но и радовалась этим переменам. В Киру словно вошла жизнь со всеми ее опасностями, неожиданностями и подарками.

– Слава богу, уснула. А от тебя я жду интереснейшего рассказа о ночном, – азартно улыбнулась она.

–«Я никогда сам не открываю своих тайн, а ужасно люблю, чтоб их отгадывали, потому что таким образом всегда могу при случае от них отпереться»[42], – прошептала Кира со смешком, краснея.

– Ты счастлива, – кивнула Ясюнинская. – И как же его имя?

Кира подошла к окну. Она с нежностью и надеждой смотрела вдаль.

В тот миг, когда Кира приняла решение уйти из дома, она не управляла действиями рассудком, как привыкла делать. Она вдруг наполнилась решимостью отказаться от знакомого бесплодного пути. Но не понимала, куда пролегает путь новый. В состоянии, близком к трансу, Кира вышла из дома и направилась прямиком через Арбат на Охотный Ряд и оттуда – вверх до Лубянки. Она не могла объяснить никакой логикой ни свои мысли, ни поступки. Какая-то сила вела ее этим путем. Все казалось наваждением, оценить которое было невозможно, как невозможно вообще оценить замысловатую карту сердца.

Кира шла так быстро и стремительно, точно ее призвали решить какую-то безотлагательную и важную задачу всей жизни. Понимая странность собственных действий, она не имела ни малейшего контроля над ними. И лишь ощущала в каждом ударе каблука о тротуар ясное намерение. Никакого здравого смысла в том намерении не было, но никогда Кира не была столь уверена в счастливом исходе и верности пути.

Так она дошла до Лубянки и посмела войти в здание. На входе ее, разумеется, остановили. Охранник не без недоумения оценил внешность девушки и справился о цели визита. И вот тут Кира уверенно и в то же время совершенно неожиданно произнесла:

– Мне необходимо увидеть сержанта Левчука. – Ей показалось, что говорила не она, что происходило с ней невозможное. Да и вовсе не с ней это происходило, и что не могла она, Кира, стоять в подъезде главного здания НКВД, откуда отправили на расстрельный полигон отца и брата и откуда сослали в концлагерь Веру.

Дежурный на КПП набрал кого-то по вертушке, затем звонил еще куда-то, после чего, ничего не сказав Кире, принялся царапать в журнале.

В это мгновение доброе возбуждение Киры вдруг исчезло, и она начала озираться на часовых, на высокую тяжелую дверь, считая до нее шаги и продумывая способ немедленно выйти вон и бежать домой. Но что-то приковывало стопы к полу, словно чугун налился в каблучки ее туфель.

Кира следила за дежурным.

– Так что же с Левчуком? – спросила она робко, чуть не плача.

Мужчина поднял голову:

– Он скоро спустится, если его отпустит начальник. Ожидайте.

Кира почувствовала, как слабеют ноги.

– Я побуду на улице, – пролепетала она.

– Нет, – сухо сказал дежурный. – Ждите здесь.

Сердце Киры безудержно заколотилось от непреодолимого страха. Наверное, Вера долго не ощущала подлинного страха: не понимала, что могло с ней случиться. А Кира вдруг поняла. Ей захотелось немедленно к матери – просить на коленях прощения, выйти замуж за Леонида и забыть обо всех своих глупых чаяниях.

Всего несколько часов назад она наряжалась к приходу жениха, строила планы на следующий день, ела пироги Степаниды… И вот оно! Единственный шаг, отделяющий человека от несвободы, – такой быстрый, короткий и безотчетный…

Слезы навернулись на глаза. Кира услышала стук башмаков, эхом отзывавшийся в вестибюле. По лестнице торопливо спускался мужчина в форме. Он шел к ней. Она вдруг подалась вперед.

– Петя! – вскрикнула она, словно ища защиты. – Петя!

Левчук быстро прошел к дежурному, что-то сказал ему, расписался в журнале и, взяв под руку Киру, торопливо вышел с ней из здания.

На Киру пахнул свежий воздух. Они энергично шли в сторону Красной площади. И внизу, за перекрестком Лубянского проезда, резко остановились. Левчук развернул ее к себе.

– Что случилось? – Он казался взволнованным.

Кира хотела что-то сказать, но вдруг начала судорожно рыдать.

– Это так страшно! Так невыносимо! – завыла она, уткнувшись в его грудь. – Я совершенно одна. Все эти события, люди… Я не понимаю, как жить. Леонид пришел свататься, но зачем? Как? Он чужой! Чужой!

Левчук оторвал ее от себя, и в глазах его блестели слезы.

– Ничего не бойся! Никогда! Я сделаю для вас все.

– Как ты смог уйти? – спросила Кира, утирая слезы.

– Начальник отпустил, – улыбнулся Левчук. – Сказал: «Девушка ждет», – и Туманов согласился.

Кира наконец тоже улыбнулась. Они долго смотрели друг на друга в молчании, а потом медленно, уже спокойно побрели к площади. У Охотного Ряда Левчук взял Киру за руку. Потом бродили по Москве. Изредка встречались одинокие прохожие, иногда пары. Город спал.

Когда Алина Аркадьевна проснулась, Кира была подле ее ног. Она опустилась на колени и долго лежала на руках матери. Алина Аркадьевна гладила бурые гладкие волосы дочери. Ничего не надо было говорить – они обе знали, что были между ними и любовь, и прощение, и поддержка.

Ясюнинская и Степанида вошли в гостиную.

– Мама, я выхожу замуж, – сказала Кира с нежной улыбкой, словно все ее сомнения и напряжение прошлого дня исчезли.

– Леонид сказал нам о намерениях… – начала Алина Аркадьевна.

– Нет, – счастливо улыбнулась Кира. – Я выхожу замуж за сержанта Петра Левчука. Мы все решили сегодня ночью.

Степанида с победоносным видом вышла из комнаты. И почему хозяйка никогда ее не слушала? Ведь и про Веру, и про Киру она – Степанида – давно все знала внутри, еще до того, как были произнесены слова.