Утром Ларионов проснулся не поздно, несмотря на свое вчерашнее состояние. Он неподвижно лежал в постели, стараясь осознать все свое тело. Чувствовал он себя странно. Не мог сказать определенно, видел ли ночью горький сон или действительно произошло нечто, что направляло в область сердца легкий холодок.

На часах было без четверти девять: стало быть, развод уже прошел, заключенные разошлись по рабочим местам и, судя по тому, что никто до сих пор не ворвался в хату, в лагере было без происшествий.

Он слышал возню в кухне, уловил голос Кузьмича за окном. Это немного успокоило, но какая-то смутная тревога все же в душе трепетала.

Ларионов сел в постели, и тут взгляд его упал на аккуратно составленные у кровати сапоги. Картина вчерашнего мгновенно, как тысячи мелких бусин, выстроилась в нить воспоминания. Сердце заколотилось с бешеной силой.

Вера!

Он встал и налил воды. Смотрел в стакан, и каждая деталь вечера: и его пьянство до бессознательного состояния, и бледное растерянное лицо Веры, и ее дрожащие руки, и прижатое к нему лицо, и ужас в глазах, – все пронеслось в голове, внезапно вызвав сильнейшую боль.

Ларионов опустился на кровать и закрыл лицо руками. Его охватила безутешная тоска. Как же могло такое приключиться? Как он мог подвергнуть свою Веру самому гадкому испытанию?

Какое-то время Ларионов неподвижно сидел, глядя в окно, на котором мирно колыхались белые занавески. День выдался солнечным.

«Опять все порушил», – подумал он, холодея внутренне. И тут же захотелось снова выпить, чтобы унять боль.

Ларионов вышел в кухню и запнулся. За столом чаевничал доктор Пруст.

– Чудесный день! – радостно заголосил тот, поднимаясь навстречу.

Ларионов бросил быстрый взгляд исподлобья на Федосью и Вальку, не в силах скрыть смущение.

– Доброе утро, какими судьбами? – пожав руку Прусту, спросил Ларионов, слабо улыбаясь. – Валентина, сделай мне тоже чаю, пожалуйста.

– Уже, уже, – залепетала Валька.

Ларионов заметил, что, когда она подавала ему чашку, у нее слегка дрожали пальцы. Пытался вспомнить, чем вчера мог напугать и ее. Но так и не смог. Видимо, женщин ошарашила всеобщая картина, и теперь они чурались его, как прокаженного.

Пруст, оглядывая Ларионова, понял, что вчера было положено начало длительному запою.

– Стекло-то нести? – робко спросила Федосья.

– А что, теперь тут никому не наливают? – бросил саркастично Ларионов.

Федосья решительно поставила на стол бутылку наливки, словно подчеркивая, что коньяку – не положено.

– Вы со мной? – спросил доктор Пруст, приподняв рюмку.

Ларионов сделал знак рукой.

– Прошу простить, но я сегодня не пью, – вдруг сказал он.

Валька переглянулась с Федосьей.

– Вас угостили?

– Нет, нет, я поджидал вас, Григорий Александрович.

– Федосья, перенеси все в кабинет, а то Валя, видимо, захворала – вся дрожит. Пойдемте ко мне, Яков Семенович. Не будем мешать женщинам варить борщи…

Валька опустила глаза, чувствуя вину за вчерашнее.

– Хочу вас поздравить, – сказал весело Пруст, располагаясь на диване.

– А что, есть с чем? – иронично спросил Ларионов.

– Я слышал от Федосьи, что комиссия уехала и все обошлось.

– Да, – устало сказал Ларионов, – никто не умер.

– И в этом немалая ваша заслуга, Григорий Александрович, – тепло заметил доктор.

– Мой послужной список ширится с заметным успехом, – усмехнулся Ларионов и закурил.

– Я вижу, вы настроены сардонически, – засмеялся Пруст.

– Да как сказать? – Ларионов покрутил коробок спичек на столе. – Дуракам закон не писан…

– Кстати о дураках, – подхватил мысль Ларионова Пруст. – Но о добрых дураках. А дуракам, смею напомнить, везет.

– Так, – улыбнулся Ларионов. – Это как-то связано с вашим визитом?

– Непременно, – весело ответил Пруст, отпивая наливки. – Хотелось бы иногда соврать, честное слово. Но вам врать язык не поворачивается. Так вот, вчера ночью ко мне приехали две ваши «королевы борщей» – весьма перепуганные и расстроенные. Просили меня с утра ехать в лагпункт. Ничего не могли толком объяснить, перебивали друг друга, нервничали и молили их не подставлять. Из всего услышанного я понял одно: вы захворали, и требуется помощь.

Ларионов грустно смотрел в окно:

– Не волнуйтесь – не трону я их, хотя их поведение выходит далеко за рамки субординации. Они уже не в первый раз самовольно уезжают с зоны и просят вас… Это постыдно, как они не понимают! Но в одном они правы: я болен… и давно…

–М-м,– протянул доктор Пруст.– Не той ли хворью, что «воспел Назон»?[38]

– И ею тоже, – усмехнулся Ларионов. – Она одна из причин симптомов. Но не единственная. Вчера напился вусмерть. Не смог остановиться и потерял контроль.

– Но ведь внешний контроль тут точно невозможен, – развел руками Пруст.

– Я понимаю, что мне нужно обуздать это чудовище, – опустив ресницы, сказал Ларионов. – Иначе не только я пострадаю, но и те, кто рядом.

– Вас сильно расстроило что-то определенное? – прямо спросил доктор.

Ларионов поднялся из-за стола, прошелся к окну и смотрел на улицу.

– Вера вчера пришла в дом и нашла меня в комнате, – тихо ответил он. – Напугалась. Да и вообще… – Он махнул рукой. – Мне и прежде-то не было места в ее жизни. А теперь уж все только стало хуже. Хотя почему хуже? Может, и лучше… Ей будет легче.

Пруст слушал самоанализ Ларионова с лаской в глазах. Он изумлялся, как человек с такой тонкой душевной организацией вообще все еще был цел в зубодробительной системе НКВД.

– Для меня, – задумчиво начал доктор Пруст, – ужас времени выражается прежде всего в личной драме. Нет, это не о неразделенной любви, расставании или одиночестве – такое в любые времена происходит. Это о невозможности отдельно взятого человека раскрыть в полной (или хоть какой-нибудь) мере лучшие свои качества. Какое огромное количество людей не сможет реализовать человеческие и профессиональные таланты. Вот где драма… Вы, Григорий Александрович, разве не оттого более всего страдаете?

Ларионов развернулся к Прусту и вяло пожал плечами.

– Вам кажется, что наибольшие муки причиняет невозможность реализовать отношения с возлюбленной. Но люди редко пьют или совершают самоубийства от неразделенной любви. На самом деле, пьют и лишают себя жизни в основном люди, у которых нет смыслов, которые не могут дать миру того, что в достатке несут в себе. Я мог своими научными исследованиями принести пользу миллионам. Но лечу от примитивных недугов, которые излечил бы любой фельдшер, сотни.

– Однако вы не погрязли в пьянстве и унынии, – заметил Ларионов. – Вы не напиваетесь до чертиков в проклятом Сухом овраге и не покупаете веревку с мылом…

– Абсолютно верно! – засмеялся Пруст. – Я понял, что надо уметь черпать радость в малом. В ожидании большого может скудно пройти вся жизнь. А оно так и не наступит. А если и наступит, что потом? Человек должен научиться жить в ладу с собой ежечасно. Секрет довольства в том, чтобы принять свое место там, где ты есть; тех людей, что ниспосланы. Служение приносит радость тогда, когда ты веришь в мудрость данности. И потом, должен признать, я не столь оголен перед жизнью, как вы. Врачи редко бывают хрупкими натурами. А врачи-немцы – тем паче…

– Это я-то хрупкая натура? – ухмыльнулся Ларионов. – Много ли вы видели сотрудников НКВД, уступающих сантиментам?

–Ни единого!– снова засмеялся Пруст, памятуя Маяковского с его «если бы выставить в музее плачущего большевика…»[39]. – Вы – первый. Но это лишь подтверждает правило: мучения постигают человека, когда тот не на своем месте. Я – на своем. Я принял его как свое и нашел благость в данности. И стало быть, с чего мучиться?

– А где мое место? Я задаю себе этот вопрос всю жизнь. И всю жизнь я наблюдаю, как мою судьбу решают за меня. Никчемность и малодушие. И куда мне податься из конторы? Землю пахать?

– Так ведь в том и драма! – улыбнулся Пруст. – Мы ведь говорили про причину ваших страданий. А почему бы и нет? Землю пахать – доброе и нужное дело. В вас есть хозяйская жилка. Я, конечно, понимаю, что уйти из органов еще сложнее, чем туда попасть. Но все же выбор совершаете вы. И в какой-то момент, возможно, не сможете больше мириться с чужим выбором. Возьмете собственную жизнь в собственные руки. И неважно, сколько вам будет лет – сорок, пятьдесят… Вы ощутите свободу, о которой тайно мечтаете. Ничто не может сравниться со свободой – даже близость с любимой женщиной. Ради этой смутной и в чем-то несбыточной мечты создаются и сокрушаются целые цивилизации…

Ларионов начинал понимать в общих чертах, что хотел донести Пруст. Не прожито еще было это осознание: виднелись только очертания какого-то отдаленного времени – времени, когда какой-то выбор однажды сделает он сам. Но что это за туманное время? Ведь выбор делался им ежеминутно в каждом мгновении жизни.

– Но для того, – Пруст наклонился вперед, – для того чтобы вы смогли этот выбор сделать и освободиться, вам надо дожить до урочного дня. По Руси больше не поют колокола. Молчат. Но у каждого в душе живет свой собственный колокол: надо лишь услышать человеку благовещенскую звонницу, не пропустить ее за переборами сотен суетных дел тягостной рутины. Жизнь – вполне любопытная штука, и стоит ее жить как можно дольше. А в матушке-России жить надо очень долго…

– Я не могу смириться окончательно с невозможностью соединиться с Верой, – вдруг сказал Ларионов. – Не могу выбросить ее из головы.

Пруст поднял брови и одобрительно кивал:

– Я вполне вас понимаю. Вы молоды и полны сил. И для вас естественна неготовность смириться с тем, чтобы отдать на откуп злой судьбе столь желанную для вас и дорогую сердцу женщину.

– Мне надо поговорить с ней, – решительно сказал Ларионов. – Я не смогу носить в себе всю эту гнусность вчерашнего инцидента.

Пруст знал, что раскачать язык самого большого колокола было нелегко, но радовался, наблюдая эти нескорые, но честные, любовные движения души человека.

– Не понимаю, почему вы решили, что Вера восприняла вчерашнее как нечто оскорбительное? Вы не смогли бы всю жизнь жить с женщиной, не будучи собою. Я понимаю стремление мужчины создавать лучшее впечатление у избранной женщины. Но вы так много прошли вместе и уже пропустили этап романтических ухаживаний. Вы видите у своей девушки под ногтями грязь; на ее изношенном платье – следы месячных из-за отсутствия нормальных средств гигиены. При ней зачастую кроете отборным матом своих подопечных и появляетесь на виду у подчиненных нетрезвым… Вы жили с Анисьей, и Вера это знала… Список за год увесистый. И вы продолжаете поддерживать друг друга, испытываете взаимное тепло. На самом деле вы с Верой невероятно далеки от романтического периода, и никогда (в классическом смысле) этого флера меж вами достигнуть более невозможно. Вы видели изнанку друг друга. Просто не были близки как супруги. Но в бытовом, в человеческом смысле давно уже прошли этап нескольких лет брака…

Ларионов сдвинул брови от напряжения:

– Все так. Но я теряю почву под ногами всякий раз, когда огорчаю ее.

– Бережность ваших чувств тоже понятна. Думаю, и Вера не хочет причинять вам лишний раз боль. Между вами возникла дружба – это гораздо ценнее и устойчивее страсти. Вообще, муж и жена должны быть друзьями. Доверие и сострадание – более верные союзники отношений.

– Муж и жена… – Ларионов сел за стол и растер лицо. – О чем вы вообще?! Я даже обнять ее не могу… прикоснуться…

– Вы обнимали много женщин, которых потом не могли и вспомнить. Не о том речь! – остановил его Пруст. – Прекращайте терзания и делайте то, что велит сердце. Русским в любви принимать решение головой вредно и сложно… Оттого и все эти терзания. Так нечего и начинать! Слушайте сердце. Так вы хоть не будете сожалеть о несделанном.

После обеда Пруст покинул лагерь, а Ларионов пошел в баню. Кузьмич напарил его до мозга костей, и Ларионов немного пришел в себя. Тщательно побрился, надел свежую одежду и пил чай в предбаннике.

Кузьмич сидел на лавке под окном и играл на баяне.

Ларионов невольно усмехнулся. Пруст был прав: жизнь стоит того, чтобы преодолевать трудности и ждать.

А Кузьмич, словно желая раздраконить Ларионова, запел:

Ларионов думал о Вере. Он боялся ее осуждения и презрения. Боялся быть отвергнутым ею. Что бы Пруст ни говорил, какие бы мудрости ни приводил, Ларионов в житейском смысле не мог представить разрыва с Верой. Он нуждался в ней. Хотел видеть и слышать беспрестанно. Скучал по ней. Опасался за ее жизнь. Стремился проявлять заботу.

Он примирился в некоторой степени с невозможностью близости. Но Вера была рядом. И пока она была рядом, он этим жил. Ларионов не понимал, что делать, если Вера изгонит его из своей жизни. В какой-то момент он вдруг осознал достаточно страшные для мужчины мысли, что готов снести любые унижения, только бы не быть отвергнутым; только чтобы предмет обожания оставался доступен.

Ларионов млел, когда был подле Веры, был готов выполнять любые ее прихоти во имя возможности получать дозы радости. Он не смел до конца обнажать свои чувства перед нею. Но себе признался давно: Вера – его наваждение, его мечта. Он не смог извлечь ее из сердца за одиннадцать лет. Сколько раз ему суждено влюбиться в эту женщину? Он влюбился в нее дважды. И знал, что всякий раз после разлуки будет влюбляться в нее снова. Это было странное, изматывающее чувство. Но оно прочно жило в нем.

После бани Ларионов решился пойти на развод. Он хотел объясниться с Верой. Но не понимал, как подойти к ней и уединиться для разговора. Она поздно возвращалась в лагерь, уставала. Говорить на улице было неуютно и неприятно; решиться позвать ее в дом Ларионов не мог. Страх отказа даже в такой мизерной просьбе стал слишком велик.

Потерянный и бледный, он предстал перед построением. Вера почувствовала, как сердце тут же поскакало. При этом и радость затрепетала: он не ушел в длительный запой. Она видела в просветах меж рядов товарищей лицо Ларионова и сквозящую в нем тоску. Тот выслушивал Грязлова, изредка отвечал, не глядя на заключенных. Вера читала в его потухшем взгляде (возможно, неверно) какую-то обреченность. Сердце ее сжималось, глаза щипало. «Как было пройти все эти тяготы? – думалось ей. – Как было понять другого человека и идти с ним в ногу? Сложно. Люди сложные».

В какой-то момент они встретились глазами. На лице Ларионова мелькнула робкая улыбка, и он тут же отвернулся и снова заговорил с Грязловым.

«Он стыдится, – подумала Вера. – Стыдится своих слабостей…»

После развода все разошлись по баракам.

Наутро Грязлов выдал наряды на зоне Вере, Курочкиной, Биссер, Рябовой и еще нескольким зэкам. Вере досталась библиотека. Она полагала, что при обходе Ларионов может туда заглянуть. Готовилась внутренне столкнуться с ним. Но он не заходил. Обход делал Грязлов.

Вера, воспользовавшись ситуацией, решила поискать Гиляровского. Протирая книги, обнаружила пропажу нескольких: скорее всего, урки пустили на карты и самокрутки. Через некоторое время с удивлением выхватила с полки «Москву и москвичей». Это была небывалая удача!

Тут в библиотеку вошла Губина.

– Люба Степановна, вы же теперь отвечаете за библиотеку и книжный фонд?

– Ты что хотела?

– Вы не могли бы фиксировать каждый без исключения запрос на книговыдачу?

– Это еще зачем?

– Хочу статистику собрать: какие интересы у людей. Да и учет нужен – несколько книг уже увели.

Губина пожала плечами:

– Чудная ты, Александрова.

– Есть такое, – улыбнулась Вера.

В последующие несколько дней наряды стабильно приходили по зоне. Вера недоумевала, но вопросов не задавала.

В один из таких дней, выходя из актового зала, она увидела, что в ее сторону быстрым шагом направляется Ларионов. Вера заволновалась и не могла решить, что делать: заходить обратно в актовый зал, оставаться на месте или идти ему навстречу в сторону бараков. Из-за замешательства растерянно стояла перед клумбой и смотрела, как он приближается.

Наконец Ларионов поравнялся с ней.

– Вера, здравствуй, – сказал он спокойно и просто. – Я хотел поговорить. Возможно ли это? Я не буду долог, – добавил он робко.

Вера невольно опустила глаза от смущения, словно прошло несколько лет с момента их последней встречи.

– Конечно, – ответила она дружелюбно.

– Пройдем в учебный класс, – предложил Ларионов. – Я не хочу стоять посреди зоны под прицелом любопытных людей.

Они поднялись на второй этаж в класс, где еще недавно шли уроки.

– По правде сказать, – вдруг начала Вера, – я тоже хотела с вами поговорить. Но не вышло.

– Вышло, – сказал он с нежностью, которую всячески пытался скрыть. – Мне просто понадобилось немного больше времени, чтобы привести в порядок дела и… мысли.

– Можете тогда ответить мне на наболевшие вопросы? – сказала Вера деловито, как делала прежде.

Ларионов пожал плечами, понимая, что разговор пошел несколько в другом русле, чем он желал.

– Все что угодно, – ответил он тихо.

– Нам ничего сию минуту не угрожает из-за той комиссии?

– Нет, Вера. Нет нужды тревожиться. Там все пока утряслось.

Вера обошла свой стол и поводила по нему руками.

– Мы тут еще недавно учили людей, – вдруг сказала она, и ее раскосые темные глаза особенно заблестели.

Ларионов испытал неимоверное смущение. Как ей это удавалось? Она всегда повергала его в смятение, волнение, мгновенно лишала воли. Когда он видел ее слезы, сразу забывал обо всем и хотел лишь приласкать. Лицо его начинало искажаться от сдерживаемых порывов, и он выглядел скованным и неуклюжим в попытках усмирить чувства.

– Ну что ты, в самом деле, – хрипло вымолвил он. – Будешь ты еще учить людей: и тут, и на воле. И скорее, чем думаешь.

Вера вскинула на Ларионова взгляд. «Он родной мне», – подумала она.

Ларионов отошел к окну и какое-то время смотрел на улицу, пытаясь унять волнение.

– Григорий Александрович, второе, что надо понять, – почему мы сняты с общих работ, – продолжила Вера. – Что-то снова происходит? Это никак не угрожает вам?

Ларионов развернулся к ней.

– Нашла за что волноваться! – уверенно, но ласково сказал он. – Не думай об этом. Это пустяки, Вера. Нужно содержать зону. Без ваших рук тут все приходит в запустение… И я получил на то разрешение сверху.

– Это правда? – Она наклонила голову и немного лукаво улыбнулась.

Ларионов снова отвел взгляд, не в силах равнодушно смотреть на нее.

– Даю слово. Если, конечно, оно что-то значит…

– Не надо лезть в бутылку, – улыбнулась Вера. – Вы и сами знаете, что тут оно для каждого значит многое.

– Не о том я хотел поговорить с тобой, Вера, – не выдержал Ларионов, и она заметила, как он побледнел. – А вот как раз о бутылке…

Вера вздрогнула, представив вечер в его спальне. Ларионов заметил, как она переменилась и словно внутренне сжалась. Не могла пристроить руки и все время что-то пыталась с ними сделать.

– Вера, – тихо начал он, – я хотел признаться тебе, невзирая ни на что… Хотел, чтобы ты знала…

Он умолк и перевел дух.

– Это все постыдно, – вдруг сказал он снова хриплым голосом. – Тот вечер, мое поведение, мой недуг, то, что ты вынуждена была видеть…

– Вы не должны…

– Прошу тебя, Вера, позволь мне объяснить. Ведь я не прощения просить пришел. Я думал, что вообще не способен на подобные чувства… – Ларионов запнулся.

– Григорий Александрович… – не в силах видеть его унижения, пролепетала Вера.

– Вера, – перебил он. – Вера, я прошу тебя не изгонять меня из своей жизни… Выслушай меня. Я думал, дружба с женщиной невозможна, думал, что невозможно дружить с женщиной, к которой тянет…

Вера прижала руки к лицу, багровея от его признаний.

– Но я нашел в тебе друга, самого доброго и преданного из всех, что знал, – вдруг сказал он. – Я никому в этом мире не доверяю, как тебе. Я не дурак. Я ведь понимал, еще когда узнал, кто ты, что все безнадежно для меня. И все же не сумел отказаться.

Вера села за свой рабочий стол и, уронив голову на руку, теперь блуждала глазами по столу, словно пытаясь найти точку опоры.

– Я измучил нас обоих… Не знаю, почему так выходит. Всякий раз, когда я делаю хоть что-то хорошее, я тут же все рушу своим идиотизмом, неспособностью сдерживаться и пьянством… И всякий раз ты меня прощаешь и продолжаешь терпеть рядом. Но отчего я рушу? Отчего?! Если больше всего на свете я страшусь лишиться в своей жизни этой связи…

– Это безумие… – прошептала Вера.

Но она видела, что Ларионов слишком возбужден, чтобы остановиться.

– Отчего я не могу просто быть покоем, плечом? И я понял отчего. Я просто не знаю, как это бывает у нормальных людей: как ухаживают за женщинами, как строят семьи, как создают уют и тепло для других… Я не умею. Потому что не знал всего этого. Я непригоден для нормальной жизни. И то, что ты тогда видела… Да, я бываю таким. Это и есть та часть меня, которой я стыжусь и скрываю от тебя. Но разве в этом беда? Беда в том, что я причиняю боль самому драгоценному, что есть в моей жизни…

– Вы не должны больше всего этого говорить! – вырвалось у Веры с дрожью в голосе. – Вы ничего не понимаете! Вы думаете, что все понимаете обо мне. Но вы не все понимаете… Я вас никогда не осужу! Что бы вы ни сделали…

Она вдруг заплакала.

– Ну что ты плачешь? – Ларионов инстинктивно приблизился к Вере, не понимая, что ему делать.

– У нас есть проблема, – сквозь слезы промолвила она. – Но я не знаю, как вам сказать… Это так стыдно…

Вера зашмыгала носом.

– Ради бога, Вера, – Ларионов взял ее за плечи, – в чем дело? Ты же знаешь, что я сделаю все, что могу.

Вера подняла на него лицо, поджала губы и решилась:

– У нас завелись вши. Много… – Она закрыла лицо руками.

Ларионов вдруг притянул ее к себе и прижал к гимнастерке. Она слышала, как он тихо посмеивается, гладя ее по волосам.

– Ну дурочка ты, – ласково сказал он. – Ну какая же тут проблема? Выведем мы у вас вшей – не печалься, девочка моя.

– Ага! – Вера вскинула на него взгляд и отстранилась. – Наголо обреете?

Ларионов смотрел на нее с нежностью.

– Будем думать, как вывести без этой меры, – улыбнулся он.

– Вот вы смеетесь, а в бараке все чешутся! У Забуты они на подушку сыплются… Новенькие привезли с этапа. А Сашка их плохо осмотрела. За месяц весь барак завшивел. И не приближайтесь ко мне, а то и вы подцепите…

– Если это цена сближения, – усмехнулся Ларионов, – я готов принять под фуражку полк насекомых.

Вера невольно оттолкнула его.

– Вы не в себе, – сказала она, но не смогла сдержать улыбку.

– И давно… – Ларионов вдруг взял ее за руку, немного осмелев. – Вера, я посоветуюсь с Федосьей – она много знает про вшей. За ее плечами не один сезон.

– Смотрите! – вдруг воскликнула Вера. – На вышке что-то происходит: дозорный машет винтовкой.

Ларионов подошел к окну. На башне суетился солдат. Через двор к воротам уже бежали Паздеев и Касымов.

– Опять что-то стряслось, – с досадой вымолвил Ларионов.

– Надо скорее туда, – сказала Вера, и они поспешили вниз и направились в сторону ворот.

Дозорный кричал с вышки:

– В сторону лагеря по дороге идет человек! Мужчина с узлом в штатском. Какие мои действия?!

Ларионов, зная свою охрану, тут же на всякий случай приказал не стрелять. Когда путник приблизился к воротам на метров пятьдесят, дозорный нацелился на него и скомандовал:

– Стой! Руки вверх!

Мужчина положил узел на землю и поднял руки.

– Не стреляйте! – крикнул он. – Я безоружен. Иду к жене!

Ларионов бросил озадаченный взгляд на Веру. К ним подошел Паздеев.

– Товарищ комиссар, дайте мне выяснить, что за человек.

Ларионов кивнул, и Паздеев вскоре вышел через калитку в воротах за пределы зоны.

– Кто это может быть? – взволнованно произнесла Вера.

– Что ты так встревожилась? – спросил Ларионов. – Ты замужем?

Вера недоуменно взглянула на него.

– Вы что, с ума сошли? – возмутилась она, забыв о субординации.

Ларионов усмехнулся, но она заметила, что, вопреки шутливому тону, в его глазах блеснула ревность.

– Кто знает, – пожал он плечами. – Может, и не стоило останавливать дозорного от пальбы.

– Ну, знаете ли… – выдохнула Вера от негодования.

Калитка снова скрипнула, и на зону вошел молодой, рослый мужчина в затасканной, некогда приличной одежде и сбитых башмаках. Волосы его, несмотря на молодость, подернулись на висках сединой, щеки ввалились. В руках он держал скудный узел из куска бывшей простыни.

За ним вошел Паздеев и затворил засов.

– Сиделый, – тихо промолвил Ларионов.

– Что? – Вера растерянно посмотрела на него.

– С зоны откинулся. Сидел по пятьдесят восьмой… Верочка, ступай в барак, я пришлю за тобой, если что, – сказал Ларионов и направился к мужчине. – Здравствуйте. Пройдемте со мной. Паздеев, ты – с нами; остальным – в штатном режиме, – сухо бросил он, и мужчина послушно последовал за ним.

Ларионов знал, что Паздеев уже обыскал того за воротами, проверил бумаги, и не беспокоился впустить ходока в дом.

Паздеев остался стоять спиной к двери кабинета. Ларионов предложил посетителю жестом присесть на диван. Сам прошел за свой стол.

– Ну, рассказывайте, зачем пожаловали. Но для начала прошу еще раз предъявить документы.

Мужчина спокойно достал из внутреннего кармана засаленного палевого пиджака документы и протянул Ларионову. Тот взглянул на фото, потом на мужчину, прочел справку о досрочном освобождении.

– Иван Николаевич Корабельников, – произнес вслух Ларионов.

– Так точно, гражданин начальник, – ответил мужчина покорно.

– Ухтпечлаг? – Ларионов поднял глаза на Корабельникова.

– Верно. – Мужчина явно нервничал.

– И зачем же вы здесь?

– Приехал навестить жену, – еще больше заволновался мужчина и начал теребить задрипанную кепку. – Я смог узнать через десятые руки (и очень долго выяснял это), что она находится в вашем лагпункте. Если возможно, я прошу о свидании…

– У нас нет заключенных с фамилией Корабельникова, – сказал Ларионов. – Я помню каждую. Но и на старуху бывает проруха…

– Нет, нет, – поспешно сказал мужчина, поперхнувшись от волнения и сухости горла.

Ларионов налил воды из графина и протянул стакан. Корабельников торопливо и жадно отпил и вытер губы рукавом, как принято у бедняков за неимением салфеток и платков.

– Нет, гражданин комиссар, она оставила девичью фамилию. Ее зовут Лариса Ломакина.

Ларионов опешил и бросил взгляд на Паздеева. Лицо Паздеева исказилось какой-то странной гримасой от невозможности подобного стечения обстоятельств.

– Но муж Ломакиной был приговорен к ВМН, – сказал Ларионов и налил себе воды в другой стакан.

– Все верно. Но почему-то в день расстрела уже на полигоне в Бутове меня вдруг посадили в «хлебный» фургон и отвезли обратно в Бутырку. Я до сих пор не знаю подробностей и причин, но, судя по всему, меня перепутали с однофамильцем, приговоренным к расстрелу… Я подал прошение… Но ответа не последовало. Меня этапировали до Ухтпечлага. А месяц назад, так же без особых объяснений, досрочно освободили…

– Как жаль… – Ларионов бросил на стол сломанный карандаш.

Корабельников с недоумением посмотрел на него. Он переводил взгляд с Паздеева на Ларионова, пытаясь угадать ответы.

– Побудете здесь несколько дней, – вдруг сказал Ларионов. – Вас накормят и дадут койку.

– Я не понимаю, – заволновался Корабельников. – А как же Лариса? Лариса разве не в этом лагпункте?

Паздеев стоял с опущенной головой, его душили слезы. Ларионов поднялся и подошел к Корабельникову.

– Иван Николаевич, – сказал он хрипло, – Лариса умерла.

Корабельников вскочил и особенно сильно мял кепку, словно пытаясь ухватиться в этом мире за что-то, что позволило бы ему выжить.

– Умерла? – Он начал сильно дрожать. – Я не понимаю… Я не могу понять… Лариса не могла умереть!

Ларионов подошел к окну и стоял спиной к мужчинам, стараясь унять скорбь и подавить слезы. Перед глазами пронесся тот день. Лариса в жилетке, шедшая к нему вперевалку… маленький сын Корабельникова с рукодельным ежиком в телеге… Полька с Паздеевым, которые его растили и хотели усыновить…

Он потер переносицу и вдруг решительно прошел к несгораемому шкафу. Достал оттуда три стакана и бутылку коньяка и налил всем троим.

– Пейте, – сказал он.

Паздеев и Корабельников выпили немного. Ларионов осушил стакан разом.

– До дна пейте, это приказ, – сказал он мужчинам.

Корабельников с трудом допил коньяк и сильно закашлял от удушья. Потом вдруг причудливо затрясся и стал издавать необычные звуки, похожие на крики птицы. Он плакал, закрывая лицо кепкой.

Ларионов налил себе еще и снова выпил махом.

– Иван Николаевич, – вдруг сказал он твердо, взяв Корабельникова за плечи. – Не плачь! Наплачешься еще. Тебе надо взять себя в руки и вырастить сына.

Корабельников затих и измученно и растерянно посмотрел на Ларионова.

– У тебя сын! Лариса была беременна и скончалась в родах. Но сын твой выжил. Сын твой тут!

– Сын? – трясясь, прошептал Корабельников. – У меня – сын…

Ларионов не мог скрывать больше слез и промокнул уголки глаз.

– Григорий, – улыбнулся он дрожащими губами.

Паздеев делал все возможное, чтобы тоже не заплакать, но заплакал. Все смешалось в его душе. Это было невыносимое чувство, когда радость и горе случаются одновременно, и тело и мозг человека не понимают, куда мчать, и мчат во все концы.

– Вот что, – сказал вдруг Ларионов, – позови Федосью, Денис. Пусть сходит в барак за Александровой. Но пока никому ничего не говори. Тут дело непростое. А сам иди выполнять наряд. Дам знать, как решу, что да как.

– Так точно, – вымолвил Паздеев и скрылся за дверью.

– А что происходит? – спросил взволнованно Корабельников. – С Гришей что-то не в порядке?

– Еще как в порядке! – хлопнул его по плечу Ларионов. – Парень твой ползает уже и портки вовсю протирает да молоко Зинкино весь день лопает. Так что ты примешь готовый продукт. Сейчас придет представитель Комитета, там и решим, что дальше.

Через некоторое время в комнату осторожно вошла Вера и тревожно оглядела Ларионова и Корабельникова.

– Присядь, – попросил Ларионов. – Выслушай спокойно. Мне нужна твоя помощь. Это товарищ Корабельников Иван Николаевич – муж Ларисы Ломакиной.

Вера прижала ладонь к губам.

– Да. – Ларионов выпил коньяку, немного смущенно взглянув на Веру.

Вера сделал ему знак, и он протянул ей свой стакан, из которого она допила «удушливое умиротворение».

– Денис знает? – спросила она.

– Да, он в наряде. Я хочу решить, как быть с Полиной.

– Кто такая Полина? – снова беспокоясь, спросил Корабельников. – И когда можно увидеть сына?

– Тут спешка не нужна, – жестко сказал Ларионов. – Ты не повинен в том, что Ларисы больше нет и что она считала тебя… казненным. Но и мои подчиненные – люди, и их вины тоже в том нет.

Вера смотрела на Ларионова с нежностью, думая, что он так низко ставил себя рядом с другими. А на поверку делами своими был на голову выше многих.

– Что думаешь? – спросил он Веру.

– Надо подготовить Польку. Это будет для нее ударом. Видите ли, Иван, когда Ларисы не стало, моя подруга Полина Курочкина взяла заботу о Грише на себя. Она и охранник лагеря Денис Паздеев очень много времени проводят с малышом. Они хотели его усыновить…

Карабельников кивал:

– Да, да, я, конечно, все понимаю! Нет той меры благодарности, что я мог бы выразить им…

– И Григорию Александровичу! – добавила страстно Вера. – Именно благодаря ему малыша не отправили в Дом малютки…

– Вера! – вырвалось у Ларионова. – То есть Ира… Прошу тебя… Не о том сейчас речь. Подготовь Полину. А вам я вот что предлагаю: мы отправим вас с Гришей в Сухой овраг. Ларису похоронили там… Поживете с месяц у хороших людей. Приглядитесь. Ребенок – не игрушка! Конечно, я не против того, чтобы Гриша жил с родным отцом. Но ведь вы не были готовы им стать. И я не могу просто отдать вам ребенка, не уверившись в вашей благонадежности.

Корабельников продолжал интенсивно кивать, ища поддержки у Веры.

– Это хорошее решение, – сказала она. – Вам нужно успокоиться и побыть с сыном в обычных условиях. У вас ведь есть где жить?

– Да, – сразу же подтвердил Корабельников. – Есть квартира родителей в Москве – мою конфисковали. Возможно, удастся вернуть… Один из хороших людей в администрации Ухтпечлага сказал мне, что в Москву вернуться возможно. Но надо прибыть туда из какого-нибудь населенного пункта, не связанного с Ухтпечлагом. Звучит необычно, но что во всем творящемся вообще обычного?..

– Вот как?! – воскликнула Вера. – Выходит, если я останусь жива и освобожусь, я смогу вернуться домой?!

Она вдруг так очевидно воспрянула, так возликовала… Ларионов смотрел на нее и впервые за все долгие месяцы ее пребывания в лагпункте видел, как она желает выйти из заключения и вернуться в родной дом – в Москву. Он впервые увидел в ней жажду освобождения.

– Я пока сам не прошел этот путь, – сконфузился Корабельников под пристальным взглядом Ларионова. – Я лишь говорю о том, что посоветовал мне тот хороший офицер…

«Хороший офицер», – вздохнул Ларионов. Как мало надо людям, чтобы снова начать верить кому-то, чтобы снова начать планировать жизнь.

– Это правда? – спросила Вера с полными слез глазами.

– Зависит от деталей приговора, – ответил Ларионов сухо.

– А мой?! – настаивала Вера. – Мой приговор позволяет попасть домой?

– Думаю, да, – немного уклончиво ответил Ларионов. – Если ничего не поменяется…

Вера оторопела. Как она могла быть столь глупа? Ведь знала лучше Ларионова, как быстро все могло поменяться и менялось. Но тут же снова воспрянула и взяла вдруг Корабельникова за руку.

– Но ведь веру у нас никто не может отнять? – сказал она.

Тот встретился с ней глазами, и они поняли, что теперь уже были дружны.

– Веру – никто, – промолвил Ларионов и устремил взгляд в окно.

Там каждый день появлялось все больше признаков зимы. Березы первые зацветали весной и первые же прощались с золотом осени. Ларионов радовался, что лагерь стоял посреди хвойного леса. Хвоя оставалась темнеть всю зиму, балуя пейзаж цветом, делая его не таким унылым и тоскливым, как в оголенных лиственных лесах.

Какие странные и страшные судьбы разворачивались перед его глазами. Эти стечения обстоятельств, словно кем-то подстроенные, вымащивали нерукотворный путь, на котором появлялись и исчезали новые и порой былые персонажи.

Он словно видел все воочию: вот забирают Корабельникова, вот проходит время и приходят за Ларисой. Та еще ничего не может понять, она в оцепенении – муж приговорен к ВМН… Вот ей выносят приговор и отправляют по этапу, а там она начинает подозревать, что беременна; страх сковывает, она боится думать о судьбе ребенка и молчит…

Корабельников жив, сын Ларисы жив, а ее больше нет… Цепь замыкается.

«А Губина? – Ларионов вздохнул. – Встретилась на зоне с некогда потерянным сыном, и он даже не знает, что его мать рядом… И через что этой женщине пришлось пройти, чтобы расстаться с малышом навсегда и найти его вот так, как и я Веру…»

Что их ждет впереди? Ничто не очевидно, ничто не ясно, ничто не точно. Все возможно… Всегда в голове сотни вариантов. Вроде все они продуманы, но неожиданно случается совершенно не тот вариант, что придумывался. Словно какая-то могущественная рука внезапно переводит стрелку, и за секунду до условного поворота влево поезд жизни резко сворачивает вправо…

Прочитать дополнительную информацию

Оперативным приказом НКВД СССР № 00486 «Об операции по репрессированию жен и детей изменников родины» от 15 августа 1937 года определялась карательная политика относительно членов семей осужденных за «измену Родине».

Однако на практике были возможны разные сценарии развития событий: жен арестовывали после родов и года кормления ребенка; аресту подвергали пожилых родителей оcужденного.

Из семьи Александровых не арестовали ни Алину Аркадьевну, ни Киру, ни жену Алеши, Стасю. Такие сценарии тоже не исключались. В конце концов репрессировали полсемьи: такая статистика НКВД удовлетворяла. То, что в деле Веры поменяли ее имя, могло быть как следствием чьей-то ошибки, так и намеренным действием тройки, решившей таким образом оставить лазейку на будущее, проще говоря, пожалев Веру. Второе случалось довольно редко, но все же не исключалось. Освобожденные писали о таких казусах много лет спустя, когда им более не угрожало повторное осуждение.

Стало ли совпадением прекращение агрессивной вакханалии, развязанной при Ежове в главном карательном органе власти, с приходом Берии? Оказалось ли это следствием изменившегося «закона времени»? Либо Берия, как рациональный и прагматичный управленец, был заинтересован в обуздании карательной силы и социального погрома, в итоге которого образовались трудно восполнимые кадровые алопеции?

Так или иначе, но вплоть до прихода Берии власть с казачьей энергией, с мощью буденновской конницы по всем канонам дикого поля рубала не только тех, кто обладал малейшим политическим реноме, но и тех, кто мог когда-нибудь, вдруг, неподобающим образом переглянуться с незнакомцем в трамвае.

Может, поэтому много лет спустя все еще легко было заметить людей с этим прозрачным, ничего не выражающим взглядом словно сквозь собеседника? И, может, поэтому возникло правило «трех рукопожатий», необходимое для определения степени опасности или безопасности собеседника? Ведь опасность действительно существовала: в законах Дикого поля и орды не содержалось понятия презумпции невиновности, а единственно – презумпция вины. И вместо волос надлежало принести голову; и лоб расшибить – но не потому, что дурак, а потому, что иначе накажут.