Петлюра был странным персонажем. С молодых лет член Революционной украинской партии, во время Первой мировой занимался снабжением армии и вдруг превратился в полководца. Притом что не имел никакого боевого опыта. Мало кто знает, что он в 1912–1913 годах жил в Москве, работал бухгалтером и водил экскурсии по городу для души и дополнительного заработка.

Булгаков пишет о нем как о человеке-мифе, ничего не значащем как конкретная личность, но оказавшемся в фокусе народного гнева:

«И было другое – лютая ненависть. Было четыреста тысяч немцев, а вокруг них четырежды сорок раз четыреста тысяч мужиков с сердцами, горящими неутоленной злобой. О, много, много скопилось в этих сердцах. И удары лейтенантских стеков по лицам, и шрапнельный беглый огонь по непокорным деревням, спины, исполосованные шомполами гетманских сердюков, и расписки на клочках бумаги почерком майоров и лейтенантов германской армии:

„Выдать русской свинье за купленную у нее свинью 25 марок“.

Добродушный, презрительный хохоток над теми, кто приезжал с такой распискою в штаб германцев в Город.

И реквизированные лошади, и отобранный хлеб, и помещики с толстыми лицами, вернувшиеся в свои поместья при гетмане, – дрожь ненависти при слове „офицерня“.

Вот что было-с».

И именно «офицерня» оказалась в этой ситуации под главным ударом. Ведь гетман, несмотря на странное свое наименование, был для них наиболее своим из всех сил, которые боролись тогда за Киев. Да и сам он пытался опереться именно на русское офицерство. Герои Булгакова были брошены в огонь, на защиту безнадежного дела. А потом преданы…

«– Кого желаете защищать, я спрашиваю? – грозно повторил полковник.

Мышлаевский с искрами огромного и теплого интереса выдвинулся из группы, козырнул и молвил:

– Гетмана обязаны защищать, господин полковник.

– Гетмана? – переспросил полковник. – Отлично-с. Дивизион, смирно! – вдруг рявкнул он так, что дивизион инстинктивно дрогнул. – Слушать!! Гетман сегодня около четырех часов утра, позорно бросив нас всех на произвол судьбы, бежал! Бежал, как последняя каналья и трус! Сегодня же, через час после гетмана, бежал туда же, куда и гетман, то есть в германский поезд, командующий нашей армией генерал от кавалерии Белоруков. Не позже чем через несколько часов мы будем свидетелями катастрофы, когда обманутые и втянутые в авантюру люди вроде вас будут перебиты, как собаки. Слушайте: у Петлюры на подступах к городу свыше чем стотысячная армия, и завтрашний день… да что я говорю, не завтрашний, а сегодняшний, – полковник указал рукой на окно, где уже начинал синеть покров над городом, – разрозненные, разбитые части несчастных офицеров и юнкеров, брошенные штабными мерзавцами и этими двумя прохвостами, которых следовало бы повесить, встретятся с прекрасно вооруженными и превышающими их в двадцать раз численностью войсками Петлюры… – Слушайте, дети мои! – вдруг сорвавшимся голосом крикнул полковник Малышев, по возрасту годившийся никак не в отцы, а лишь в старшие братья всем стоящим под штыками, – слушайте! Я, кадровый офицер, вынесший войну с германцами, чему свидетель штабс-капитан Студзинский, на свою совесть беру и ответственность всё!.. всё!.. вас предупреждаю! Вас посылаю домой!! Понятно? – прокричал он».

Когда петлюровцы вошли в Киев, они развязали подлинный террор в отношении офицеров. Одним из погибших в те дни был генерал Федор Келлер, «первая шашка России», один из тех (очень немногих), кто сохранил верность императору и отказался присягать Временному правительству. Герой Первой мировой и человек, продолжавший сражаться за империю даже после падения монархии.

Келлера пытались спасти германские офицеры. Но поставили условие: снять погоны и облачиться в немецкую офицерскую шинель. Граф ответил: «Если вы меня хотите одеть совершенно немцем, то я никуда не пойду»… Немец по крови, он до конца остался верен чести русского офицера.

В декабре 1918 года Украинская народная республика была восстановлена в формате Директории, лидером которой был Симон Петлюра. Его войска прошли парадом по центру Киева. Булгаков так описывает это:

«То не серая туча со змеиным брюхом разливается по городу, то не бурые, мутные реки текут по старым улицам – то сила Петлюры несметная на площадь старой Софии идет на парад.

Первой, взорвав мороз ревом труб, ударив блестящими тарелками, разрезав черную реку народа, пошла густыми рядами синяя дивизия.

В синих жупанах, в смушковых, лихо заломленных шапках с синими верхами, шли галичане. Два двуцветных прапора, наклоненных меж обнаженными шашками, плыли следом за густым трубным оркестром, а за прапорами, мерно давя хрустальный снег, молодецки гремели ряды, одетые в добротное, хоть немецкое сукно. За первым батальоном валили черные в длинных халатах, опоясанных ремнями, и в тазах на головах, и коричневая заросль штыков колючей тучей лезла на парад.

Несчитанной силой шли серые обшарпанные полки сечевых стрельцов. Шли курени гайдамаков, пеших, курень за куренем, и, высоко танцуя в просветах батальонов, ехали в седлах бравые полковые, куренные и ротные командиры. Удалые марши, победные, ревущие, выли золотом в цветной реке».

Но даже торжество не могло стать поводом для того, чтобы остановить террор. Офицеров расстреливали без суда. На месте. Только за то, что они русские офицеры.

«Кричал чей-то голос, срывающийся, торопливый, сиповатый:

– Я знаю. Тримай их! Офицеры. Офицеры. Офицеры… Я их бачив в погонах!

Во взводе десятого куреня имени Рады, ожидавшего выхода на площадь, торопливо спешились хлопцы, врезались в толпу, хватая кого-то. Кричали женщины. Слабо, надрывно вскрикивал схваченный за руки капитан Плешко:

– Я не офицер. Ничего подобного. Ничего подобного. Что вы? Я служащий в банке.

Хватили с ним рядом кого-то, тот, белый, молчал и извивался в руках…

Потом хлынуло по переулку, словно из прорванного мешка, давя друг друга. Бежал ошалевший от ужаса народ. Очистилось место совершенно белое, с одним только пятном – брошенной чьей-то шапкой. В переулке сверкнуло и трахнуло, и капитан Плешко, трижды отрекшийся, заплатил за свое любопытство к парадам. Он лег у палисадника церковного софийского дома навзничь, раскинув руки, а другой, молчаливый, упал ему на ноги и откинулся лицом в тротуар».

Но Петлюра торжествовал недолго. 17 ноября 1918 года в Москве было создано Временное рабоче-крестьянское правительство Украины во главе с Георгием Пятаковым. И красные пошли на Киев. И уже в феврале 1919 года он был ими взят.

С горечью и иронией подводит итог Булгаков: «Пэтурра. Было его жития в Городе сорок семь дней». «Пэтурра… Сегодня ночью, не позже, свершится, не будет больше Пэтурры… А был ли он?.. Или это мне все снилось? Неизвестно, проверить нельзя».

А жития Украинской государственности был год. Год с небольшим…

⁂

Для чего жил и страдал Михаил Афанасьевич? Чтобы мы сегодня включали телевизор и видели этот кошмар? Почему мы его не слушали? Почему не читали? Может быть, если бы мы его читали, то ничего сегодня бы и не было. Давайте читать Булгакова. Время пришло.