1

Комната, куда поместили Винсента, находилась в медицинском крыле, в башенке на четвертом этаже. По настоянию начальника полиции, к нему приставили охрану. Профессор Морео настоял, чтобы Винсента оставили в университете, а не отправляли в тюрьму, утверждая, что хочет за ним понаблюдать.

Его окружали стены, сложенные из грубого камня, без украшений. Если бы вместо удобной кровати ему бросили просто сено, это место ничем бы не отличалось от средневековой темницы.

С разрешения профессора Винсенту позволили взять книги из своей учебной программы, и большую часть дня он проводил за чтением, иногда проваливаясь в сон. Единственным другим занятием для него было разглядывание узкого витражного окна, единственного источника света в комнате.

Окно, разделённое на восемь секций, напоминало страницы старинного манускрипта. Верхние два сегмента с закруглёнными краями изображали мизансцены: больных, лекарей, учёных. В одном из витражей человек стоял с гвоздём, вбитым в голову, из которой струилась кровь, в другом – демон сидел на груди человека, а вокруг него суетились врачи. Были там и сцены с церковными служителями, в которых ощущалась странная тревожная символика.

Нужду он справлял в горшке, стоявшем в углу комнаты. Трижды в день приносили скудную пищу – кусок хлеба, немного воды, иногда овощи. В этой же комнате он обедал и размышлял.

После разговора с Августом Морганом кошмары больше не беспокоили Винсента. Он не чувствовал ни страха, ни усталости. Наоборот, в этом изолированном пространстве, отрезанном от остального мира, он словно обрел внутренний покой и начал восполнять силы, которых ему так не хватало.

Даже приближение ночи не вызывало в Винсенте страха. Кровать Карла, вместе с его призраком и зловещими видениями, осталась далеко позади, в комнате студенческого кампуса. Здесь же, в этой изолированной башне, ему казалось, никто не сможет его достать. Это осознание приносило ему неожиданное чувство лёгкости.

Он следил за тем, как солнце медленно скрывалось за горной грядой, окрашивая белые холмы в оттенки оранжевого и красного. Как тучи – тёмно-серые, тяжёлые – затянули небо, и пошёл снег. Когда свет полностью исчез, улицы зажглись мягким свечением газовых фонарей. Сквозь витражи, раскрашенные в яркие цвета, Винсент наблюдал за причудливым переливом света и теней.

Скользнув пальцами по руке, он нащупал тонкую полоску засохшей крови, оставшуюся от царапины, которая появилась той ночью. Шероховатость кожи заставила его вздрогнуть, но не от боли, а от нахлынувших воспоминаний. Винсент знал, что его заперли здесь, но так и не услышал от них ясного ответа – почему. Однако, сложив в уме все обрывки фактов, он понял: его подозревают в нападении на профессора Родрика.

Профессор Морео приходил к нему сразу после того, как его поместили в башню. Своим доброжелательным тоном он пытался уверить Винсента, что ничего страшного не происходит. Это было всего лишь недоразумение. Полицейский у двери, говорил Морео, нужен лишь для его безопасности, а не для того, чтобы превратить комнату в тюрьму.

Слова были мягкими, убедительными, но Винсенту это не внушало доверия. Он чувствовал ложь, почти осязал её в воздухе. Неужели ректор думает, что студент, изучающий психотерапию, не способен заметить момент, когда ему лгут?

Единственным, кому он мог довериться, оставался Август Морган.

Прикинув все возможные варианты, Винсент подошёл к двери и несколько раз стукнул по ней кулаком. Ни звука задвижки, ни скрипа ключа. Только приглушённый голос полицейского с той стороны:

– Что тебе нужно? – строго спросил он.

Голос был резкий и холодный.

– Могу ли я попросить вас… пригласить Августа Моргана? – Винсент попытался говорить спокойно, стараясь не выдать своей нервозности.

– Кто это? – спросил голос за дверью, грубо и безразлично.

– Молодой доктор. Тот самый, что разговаривал со мной.

– Зачем он тебе? – спросил полицейский коротко, с таким тоном, словно и вовсе не ожидал услышать ответ.

Винсент невольно хмыкнул. «Так, наверное, и разговаривают со всеми заключёнными,» – подумал он, прежде чем продолжить:

– Я хочу поговорить с ним. Мне есть что ему сказать.

Эта фраза была обманом – он не знал, что именно хотел сказать доктору Моргану. Но надеялся, что его визит, если уж не решит проблему, то хотя бы наведёт порядок в мыслях. Август казался умным и проницательным человеком. А его глаза… они выражали такую глубокую боль, будто он прожил больше одной жизни.

– Завтра спрошу старика, – проворчал полицейский. – Если позволит, увидишь своего доктора.

– Спасибо, – ответил Винсент, но в ответ услышал лишь молчание.

«Никакого уважения,» – подумал он, пожав плечами.

Вернувшись к кровати, Винсент взял книгу. Пролистав несколько страниц, он понял, что читать ему не хочется. Взгляд скользнул на витражное окно, но и оно потеряло свою притягательность. Ему быстро наскучило разглядывать знакомые сцены. Когда-то он дал этим фигурам имена, придумал их истории, но теперь они казались ему пленниками собственных маленьких тюрем. Каждая секция была заключена в свой вечный повтор, как и он сам.

«День ничего больше не обещает,» – подумал он, откладывая книгу.

Винсент лёг набок и провёл пальцем по шершавым стыкам каменных блоков стены. Холод камня отзывался ему, напоминая о том, что стены этой комнаты, как и всё остальное, не собирались отпускать его.

Винсент перевернулся на спину. Лежа на твёрдой кровати, он уставился в потолок, пытаясь представить свою дальнейшую судьбу. Но вместо ясных образов будущее расплывалось в мутных, грязно-серых тонах, как будто краски его жизни смешались в одно безжизненное пятно.

Компанию ему составляли ночь, холод и темнота. Где-то за стенами и потолком сновали крысы, их шуршание и писк становились всё настойчивее с каждым часом. Иногда их возня звучала как странная, жутковатая мелодия, будто сама ночь решила подшутить над Винсентом.

С наступлением ночи поднялся ветер. Его порывы были настолько сильными, что Винсенту казалось, будто башня слегка раскачивается. Сквозняк проникал в комнату через щели в окнах и каменной кладке, свистел и завывал, будто играя зловещую симфонию. Иногда он бился о дверь, заставляя её дребезжать, словно кто-то пытался проверить, заперта она или нет.

Потолок, покрытый копотью, сливался с густой тьмой, и теперь казалось, что над ним – не каменная кладка, а зияющая дыра, ведущая в бесконечную пустоту. Винсент смотрел в эту тьму и чувствовал, как оттуда кто-то наблюдает за ним, словно невидимый взгляд пронизывал его насквозь. Однако он знал, что это лишь происки утомлённого рассудка. Вместо страха или тревоги он испытывал раздражение, глядя на окружавшую его убогость.

«Если бы мои родители узнали об этом произволе, – подумал он, – они бы быстро всё уладили. Достаточно пары дней, и ни Морео, ни полиция не смогли бы удерживать меня здесь».

Очевидно, всё, что происходило в университете, тщательно скрывали. Ни родители студентов, ни даже семья погибшего Карла ничего не знали о происходящем.

Понемногу веки Винсента наливались тяжестью, смыкались сами собой, и он незаметно для себя начал погружаться в долгожданный сон. Он всё так же лежал на спине, закинув руки за голову, когда очередной порыв ветра ворвался в комнату, заставив половицы заскрипеть. Ветер ударил в дверь с такой силой, что показалось, будто её сорвало с петель, и она с грохотом врезалась в каменную стену.

Но Винсент уже находился в состоянии между сном и бодрствованием. Он слышал шум, но не реагировал на него.

Сквозь полудрёму он почувствовал, как ветер стих, уступив место абсолютной тишине. Даже крысы за стенами, казалось, замерли. Но вместо облегчения пришло другое ощущение. Сначала – холод, коснувшийся его ног, который медленно поднимался вверх по телу. Затем он ощутил, как что-то тяжелое наступило ему на грудь.

Теперь он уже не мог ошибиться: две босые, шероховатые, ледяные ступни давили на его грудную клетку, словно пытаясь вдавить его в кровать. Дышать стало невозможно.

Он хотел оттолкнуть это нечто, но руки словно парализовало – они не слушались, будто налились свинцом. Он открыл рот, чтобы вдохнуть, но вместо воздуха почувствовал, как в горло что-то грубо втиснуло свои холодные пальцы.

Попытка вдохнуть носом тоже оказалась безуспешной: ледяные грубые пальцы тут же зажали его ноздри, не оставляя никакой возможности для дыхания. Винсент захлебнулся безмолвным ужасом, чувствуя, как что-то тёмное и неведомое овладевает его телом.

Воздуха катастрофически не хватало. Лёгкие горели, как в огне, кровь словно оттекала от мозга, и на смену страху пришло странное чувство эйфории и ледяного холода. Винсент почувствовал, как его ноги утратили чувствительность, а затем он перестал ощущать и руки. Теперь он мог только лежать, беспомощно ожидая того момента, когда последние остатки кислорода расщепятся, оставив в его теле лишь губительный углекислый газ.

С огромным усилием ему удалось открыть глаза, но лучше бы он этого не делал. Всего в нескольких сантиметрах от его лица висело нечто ужасное. Это было чёрное лицо, уродливое, неправильное, словно его начиркали пером, а чернила растеклись по бумаге. Глаза существа, ярко горели, как два куска раскалённого угля. С него что-то капало – то ли густая слюна, то ли холодная вязкая краска, и эти капли падали на лицо Винсента.

Существо продолжало проникать в него через рот. Он чувствовал, как что-то грубое и липкое двигается внутри него, словно стремясь добраться до сердца, схватить его и вырвать наружу.

– Ты мой! – голос прозвучал чётко и ясно, но существо не двигало ртом. – Мы с тобой едины.

Боль!

Только боль могла помочь ему преодолеть оцепенение и вырваться из этого кошмара. Но видение было настолько реальным, что Винсент не мог отличить его от действительности. Он помнил шероховатые стены своей комнаты, знал их холодную твёрдость, но сейчас видел лишь странные, искажённые полотна, исписанные тёмной краской.

Потолок, окна, звёзды – всё исчезло, уступив место хаосу, словно кто-то нарисовал этот мир неумелой рукой. Краски текли и смешивались, образуя вихрь, который закрутился вокруг него, затягивая Винсента всё глубже в этот кошмар.

С каждой секундой силы покидали Винсента. Он чувствовал, как сознание погружается в густой мрачный туман, отрезая его от реальности. Существо копошилось в его ноздрях и во рту, оставляя солено-горький привкус, от которого его выворачивало изнутри.

Внезапно порыв ветра ворвался в комнату, ударился в дверь, заставив замки с громким лязгом вздрогнуть. Винсент резко вскочил с кровати, хватаясь за шею, по которой стекали капли крови. Он лихорадочно осмотрелся вокруг. Никакого существа. Только пылающие лёгкие, сведённые судорогой, напоминали о недавнем кошмаре.

Но, взглянув на дверь, он увидел это. Существо, достигающее потолка, сгорбилось, чтобы поместиться в тесной комнате. Его руки тянулись во все стороны, удлиняясь и обвиваясь вокруг, словно живые щупальца, готовые схватить его. Длинные, изогнутые ноги занимали всё пространство внизу, сливаясь с мрачными тенями, откуда оно, казалось, возникло.

Мир вокруг Винсента всё ещё оставался воплощённым из текучих, расплывающихся красок. Это был не сон, не продолжение ночного кошмара. Это была реальность, в которой ему уготован жуткий конец.

– Сюда, скорее! Беги к нам! – внезапно раздался крик.

Винсент обернулся и увидел, как фигуры на витражном окне ожили. Они двигались, махали руками, звали его. Каждая фигура молила его о том, чтобы он спасся.

– Ты мой, – прогремело существо, и Винсент заметил, что за короткий миг оно стало ещё больше, его изогнутые конечности заполнили комнату, угрожая поглотить всё.

– Быстрее, не теряй время! – снова позвали фигуры из витража. Они выстроились в ряд, ярко сияя в цветных красках, и звали его: «Беги к нам, прыгай!»

И Винсент подумал: может, этот яркий мир витражей и есть его спасение? Быть может, он станет частью рисунка, но там, в солнечном свете, его жизнь будет всегда прекрасна.

Не раздумывая больше, он разбежался и прыгнул прямо в витражное окно.

Он не чувствовал ни боли от осколков стекла, разрывающих его кожу, ни холода от морозного воздуха, который хлынул на него снаружи. Последнее, что он увидел, была яркая вспышка света, ослепительная и тёплая.

И на мгновение он подумал, что действительно стал частью бесконечного, красочного мира.

2

Боль медленно пробивалась сквозь плотный кокон сна, подобно гулу приближающегося поезда, сначала далёкого, а потом стремительно настигающего. Она зародилась из ниоткуда и начала растекаться по лицу, напоминая о себе всё настойчивее. Несколько жёстких пощёчин вырвали Леонарда из этого оцепенения, возвращая в реальность.

Он лежал скрючившись на холодном полу, обеими руками впившись в собственную шею. Глаза, слипшиеся от усталости и боли, с трудом различали силуэт Каспара, который нависал над ним и продолжал истерично бить его по лицу. Каждая новая пощёчина отзывалась болью в затылке, но Леонард ничего не мог сделать. Его руки, словно чужие, отказывались отпускать шею, а ногти, обгрызенные до остроты, вонзались под кожу.

– Да очнись же ты! – кричал Каспар, голос его срывался от страха и отчаяния.

Он упёрся стопой в грудь Леонарда, изо всех сил стараясь отцепить его руки. Леонард сопротивлялся, неосознанно, конвульсии делали его тело неподвижным, твёрдым, как каменное изваяние.

– Стой! – прохрипел Леонард, губы его потрескались и кровоточили, но он смог выдавить это слово.

Каспар замер, перестав бить его по щекам. Собравшись с силами, он обеими руками схватил запястья Леонарда, упёрся в грудную клетку и, напрягая мышцы до предела, потянул. Не думая о том, что причиняет другу боль, он продолжал, пока, наконец, руки не оторвались от шеи.

Леонард судорожно вдохнул, как человек, долгое время находившийся под водой. Постепенно с каждым вдохом в его сознание возвращалась ясность.

Каспар отпустил его руки, тяжело дыша, и с облегчением посмотрел в его лицо, которое теперь было залито потом, но наконец начало обретать человеческое выражение.

Спустя минуту Леонард смог пошевелить конечностями, но его движения были такими же неловкими, как у дряхлого старика. Пальцы, словно обрубленные деревяшки, с трудом сгибались.

Каспар помог ему сесть, усадив так, чтобы Леонард уперся спиной на кровать, и сам сел напротив.

– Что это было? – спросил он серьёзно, без намёка на привычную улыбку или добродушие.

– Наверное, кошмар, – ответил Леонард, искренне, потому что не помнил ни секунды того, что видел этой ночью. Он понятия не имел, почему пытался задушить сам себя.

– Кошмар? Прошлой ночью ты кричал, теперь это. Может, расскажешь, что с тобой происходит?

Каспар редко бывал в дурном настроении. Обычно он шутил, старался сгладить любую неловкость. Но сейчас он был предельно серьёзен, и его испытывающий взгляд почти прожигал Леонарда. Глаза друга моргали редко, его ноздри едва заметно вздрагивали при каждом вдохе, а мышцы лица играли, выдавая напряжение. Он говорил сквозь зубы, словно изо всех сил сдерживал злость.

– Видимо, перечитал религиозной литературы, готовился к дебатам, – начал оправдываться Леонард.

– Я могу и сам сказать, что ты не был на дебатах, – перебил Каспар. – И не собирался на них идти. Я говорил со студентами факультета философии. Ты там даже не появился. Зато я знаю, где ты точно был. У той картины, которую вы с Лиз собирались посмотреть.

Казалось, в этой ситуации Леонард должен был бы испытать угрызения совести. Может, даже покраснеть от стыда за то, как нагло обманывал друга. Но вместо этого он ощутил укол ревности. Как легко Каспар произнёс её имя, словно оно принадлежало только ему.

– И что ты молчишь? – напирал Каспар, не давая Леонарду выдохнуть.

– А что мне говорить, если ты и так всё знаешь? – сухо ответил Леонард.

– Почему ты сразу не сказал?

– Потому что я всё ещё не верю, что причиной кошмаров может быть картина, – сдержанно ответил Леонард.

– Лиз тоже её видела?

Снова это имя. Снова с той интонацией, словно он нарочно хотел вызвать раздражение.

– Нет! – бросил Леонард с долей пренебрежения, но затаившаяся ревность горела внутри, заставляя его зажиматься, как пружину.

– Ты же понимаешь, что Винсент, сейчас под стражей? Полицейские патрулируют университет, все на взводе. Профессор Родрик лежит в лазарете с изуродованным лицом, а мы даже не знаем, что будет дальше. И вместо того, чтобы рассказать мне об этом, чтобы мы могли найти решение, ты… – начал Каспар.

– То есть ты действительно веришь, что картина проклята? – перебил его Леонард с усмешкой.

– Какая разница, во что я верю?! – вспыхнул Каспар. – Есть факты, есть доказательства, что она сводит людей с ума! Ты – подтверждение этому! И что ты собираешься делать?

– Я разберусь, – спокойно ответил Леонард. – Доктор Морган пообещал мне помочь.

– Морган? Ты сказал этому самозванцу без докторской степени, но не своему лучшему другу? – Каспар сузил глаза, в голосе его чувствовалась обида.

– Я не хотел расстраивать тебя, – признался Леонард, опуская взгляд, чтобы показать своё раскаяние.

– Знаешь, – холодно продолжил Каспар, – в библиотеке я подумал, что вы просто устроили интрижку за моей спиной. И, честно говоря, был бы рад, если бы это оказалось правдой. Но ты подверг опасности Элизабет.

Каспар навис над Леонардом, заставляя того почувствовать себя жалким.

– Ты пошёл не по тому пути, мой друг. Я призываю тебя одуматься. Пока ты не разрушил нашу дружбу окончательно и не погубил Лиз, остановись. Займись учёбой. У тебя же проблемы с соционикой, не так ли? Недавно ты просил меня помочь. Так вот, вместо того, чтобы гоняться за проклятыми картинами, займись наконец тем, что важно.

Леонард понимал, что Каспар прав. Знал, что совершил ошибку, поддавшись эмоциям. Сам себя за это корил. Но манера Каспара говорить, его снисходительный тон и собственническое отношение к Элизабет – всё это вызывало только ярость.

Злость кипела внутри Леонарда, как вода в перегретом чайнике. Он чувствовал, как по спине пробегают мурашки, как что-то незримое и холодное поднимается от поясницы вдоль позвоночника, пробираясь к затылку. Его зрение сузилось до маленького туннеля, в котором он видел лишь кровать Каспара, а всё остальное исчезло в густой паутине. Голос друга звучал словно издалека, как будто его отделял стеклянный купол.

Но когда Каспар произнёс имя Элизабет, этот хрупкий купол треснул и разбился, возвращая Леонарда в реальность.

– Элизабет, – сказал Каспар, – прошу тебя, оставь её в покое. Я сойду с ума, если узнаю, что она переживает те же кошмары. Если она когда-нибудь пострадает из-за тебя, нашей дружбе конец.

Закончив, Каспар отвернулся и, не говоря больше ни слова, лёг на свою кровать, повернувшись к стене.

Леонард опустил голову.

– Прости меня, – искренне сказал он. – Я обещаю, с Элизабет ничего не случится.

Он посмотрел в окно, где снежинки кружились в ночном небе и мягко ударялись о стекло. Их движение казалось таким умиротворённым и безмятежным, словно весь мир за пределами этой комнаты находился в покое. Он лёг на кровать, надеясь, что сможет отдохнуть, так больше и не уснул этой ночью.

3

Август пришёл в себя на холодном полу исследовательской комнаты. Над ним стояли профессор Морео и секретарь, оба с выражением тревоги и растерянности на лицах. Ректор беспокойно прохаживался вокруг, то и дело коря себя за неосторожность.

– Не стоило мне оставлять кабинет открытым… Да я и не думал, честно, что вы сможете спуститься сюда, в исследовательскую комнату. Что вас привело сюда? – сокрушённо сказал профессор Морео, избегая прямого взгляда.

– Простите, – прохрипел Август, чувствуя, как его пересохшие губы болезненно треснули от малейшего движения.

– Вот, выпейте, – вмешалась женщина, протягивая ему бокал воды.

Август жадно сделал несколько глотков, чувствуя, как жидкость оживляет его тело.

– И всё же я не пойму, что произошло, – пробормотал Морео, переводя взгляд на пол, где четыре картины лежали сложенными вместе. Его лицо напряглось. – Неужели это то, о чём я думаю?

– Да, вы правы, – ответил Август, хриплым голосом. – Это послание. Только оно разделено на четыре части. Мне удалось его прочитать, только когда я сложил их вместе.

– Я столько лет провёл в этой комнате и никогда… Никогда не замечал этого, – пробормотал Морео, качая головой. Он шагнул к одной из стен, словно надеясь найти ещё что-то, какое-то скрытое послание. – Эти картины всегда висели на стенах, сколько я себя помню.

– Для чего эта комната? – спросил Август, пытаясь встать, но тело ещё не слушалось. Женщина сделала шаг вперёд, чтобы помочь, но он остановил её лёгким движением руки, опасаясь, что своей тяжестью повалит её.

– С тех пор как я прибыл в университет, эта комната всегда была частью университета, Грец и другие обустроили ее под свои нужды, – начал Морео, его голос звучал задумчиво. – За последние десять лет, что я занимаю пост ректора, я никогда её не менял. Да, я проводил здесь вечера, иногда собирался с коллегами, обсуждая вопросы сознания и подсознания, сновидений и их природы. Но эти картины… Они всегда казались мне простым элементом декора, ничего больше.

Сложив руки за спиной он подошел к Августу.

– Как вы догадались? – спросил Морео.

Их взгляды встретились.

– Я не догадывался, – ответил Август, его голос был хриплым, но твёрдым. – Картины будто сами показали мне, что они скрывают.

– Все это время и прямо у меня под носом, – пробубнил ректор.

Август почувствовал на себе тяжёлый, пронзительный взгляд профессора Морео. Тот смотрел так, будто пытался проникнуть вглубь его сознания, словно копался в мыслях, стремясь найти что-то сокровенное. Этот взгляд выдавал недоверие, как будто профессор не верил в искренность Августа.

– Совершенно случайно я вдруг заметил, – начал Август, стараясь удерживать голос ровным, – а может, что-то внутри меня подсказало, что у этих картин есть общая связь.

– Удивительно, – отозвался Морео, подняв одну из картин и внимательно разглядывая её. Он повертел её в руках, прищурив глаза. – Представьте, мой старческий взгляд не видит здесь ничего лишнего. Вот что значит молодой пытливый ум. Не зря я в вас не сомневался, мой дорогой друг. Вы способны на многое.

С очередной попыткой Августу удалось встать, но он всё ещё слегка покачивался, а комната плыла вокруг. Некоторые элементы мебели, попадая в периферийное зрение, выглядели странно – будто покрыты слоем масляной краски или нарисованы вручную. Но стоило ему сосредоточиться, как они возвращали свои привычные очертания.

– Прошу вас, голубушка, сделайте нам чаю и подождите меня в кабинете, – обратился профессор Морео к секретарю.

Она улыбнулась, пытаясь скрыть румянец, вспыхнувший на её щеках, и поспешно удалилась.

– Мой дорогой друг, присядьте, – Морео подошёл к Августу, поддержал его за локоть, подвёл к дивану и легонько надавил на плечо, усаживая.

– Я хочу поделиться с вами кое-какими своими исследованиями, – произнёс он с задумчивой ноткой в голосе, его взгляд загорелся особым интересом.

– На вашей лекции вы говорили про райское место, уютный уголок в вашем подсознании, куда вы сбегаете от всех страхов, – начал профессор Морео, задумчиво сложив пальцы.

– Всё верно, – подтвердил Август, не совсем понимая, к чему ведёт разговор.

– Так вот, – продолжил Морео, чуть наклонившись вперёд, – с недавних пор я задумался: знаете, в процессе наших экспериментов здесь, в этой самой комнате, мы выяснили нечто удивительное. Во сне отсутствует время.

Август нахмурился, внимательно слушая.

– Если вы знакомы с работами Карла Фридриха Бурдаха, – добавил профессор, – то, возможно, знаете, что он упоминал эту особенность сновидений. Природа времени во сне совершенно иная. Мы, конечно, использовали примитивные эксперименты, но получили интересные результаты. Подопытные – иногда это были и наши коллеги из профессорского состава – погружались в сон всего на несколько минут. Но то, что они видели, переживали в своих снах… Порой они описывали целые жизни, прожитые там.

– Я не читал его работ, – честно признался Август, – но то, что вы говорите, звучит логично. Порой мне снились кошмары, которые, казалось, длились вечность. Но в реальной жизни это было всего несколько минут.

– Вот и я об этом говорю, – профессор Морео оживился, постукивая пальцами по подлокотнику дивана. – На каждом шагу толкую об этом, но встречаю лишь скепсис. Ученому, как мне, не позволено делиться такими мыслями, верно?

Он сделал короткую паузу, но взгляд его остался устремлённым на Августа, будто проверяя его реакцию.

– Но подумайте, если во сне время растягивается, играет с нами так, как ему угодно, почему бы перед смертью оно не могло подарить человеку бесконечный сон?

Август затаил дыхание, чувствуя, как эти слова отозвались в его сознании, вызывая странное сочетание восхищения и смутной тревоги.

От пережитого видения и слов ректора у Августа закружилась голова. Тем не менее, он понимал, о чём говорит профессор Морео, и во многом соглашался с ним. Ведь действительно: за несколько минут он переживал кошмары, которые казались вечностью. Так почему бы не предположить, что перед смертью сознание может удержать себя в спасительном сне – последнем убежище, словно спасательная шлюпка на тонущем корабле?

«Может быть, именно это и есть та самая загробная жизнь, о которой все говорят?» – подумал Август, и это внезапное предположение заставило его содрогнуться.

Профессор Морео продолжал, его голос становился всё более задумчивым, почти шёпотом:

– А теперь представьте… Что если существует память, чьё-то сознание, способное бесконечно существовать, даже вопреки смертному телу? И что, если, – он бросил взгляд на картины, – эти полотна являются сосудами этой памяти? Что, если в них заключено сознание, которое всё ещё пребывает в своём последнем сне?

Август нахмурился. Слова профессора звучали тревожно, как гипотеза, за которой пряталась нечто большее.

С каждым новым словом Августу становилось всё сложнее следить за логикой ректора. Его попытки провести связь между тем, что он говорил, и тем, что картины могли быть вместилищем проклятия, путались в странных размышлениях. Для Августа картины оставались объектом, несущим скрытые символы, способные манипулировать сознанием человека, вводить его в транс и даже разрушать личность.

Но слова профессора открывали другую перспективу, пугающую своей глубиной: что, если они не просто искажали разум, а действительно удерживали в себе нечто живое?

– Я думаю есть еще картина, – произнес Август.

– Прошу вас, доктор Морган, – голос профессора Морео звучал сдержанно, но настойчиво. – Я уверен, что только вы сможете найти недостающую картину. Представьте, какое открытие ждёт нас. Если мы вторгнемся в мир науки с революционной теорией о сновидениях, памяти и её влиянии на жизнь человека, мы выведем человечество на совершенно иной уровень. И тогда никто больше не усомнится в вашем звании. Доктор Морган станет именем, которым будут обращаться с уважением и почтением.

Слова профессора польстили Августу. И во многом он был с ним согласен. Тема, которой они коснулись, могла открыть двери в мир тайн, связанных с человеческим сознанием и его сновидениями.

– Знаете, – начал Август, слегка запнувшись, – того человека, что написал эти картины, держали здесь. В этой самой комнате. И я думаю, он мстит.

– Профессор Коллинз первый, на кого было совершено нападение… – произнес Морео, его взгляд вновь упал на картины, теперь выглядевшие для него как орудия убийства.

– Я видел их в его памяти, Коллинза и Родрика – тихо продолжил Август. – Урывки воспоминаний… остатки…

– В самом деле? – Морео казался потрясённым. – Вы хотите сказать, что его держали здесь насильно?

– Я полагаю, что так, – уверенно ответил Август.

– И этот человек, – задумчиво проговорил профессор, – планирует избавиться от всего профессорского состава?

– Только если мы не исключим всех, кто видел эту картину.

– Тогда поступим так, – предложил Морео, вновь беря на себя инициативу. – Вы продолжайте поиски последней картины, а я поговорю с профессором Родриком и постараюсь узнать всё о студенте, который мог быть заперт здесь против своей воли. Хотя… я знаю этих людей давно и сомневаюсь в их причастности к такому.

– Мог ли он исказить свои воспоминания? – задумчиво спросил Август.

– Да, вполне возможно, – кивнул ректор, – Люди часто воспринимают события искажённо, особенно под влиянием эмоций. Возможно, этот человек исказил свои воспоминания, чтобы оправдать свои преступные действия или месть.

Профессор Морео задумчиво провёл рукой по подбородку.

– В любом случае, – добавил Август, – правда откроется, как только мы найдём последнюю картину.

– Тогда поспешите, доктор Морган, – твёрдо произнёс профессор. – Каждое мгновение на счету.

– На том мы и договорились, доктор Морган. Я узнаю всё об этом студенте, даю вам слово. Завтра же мы встретимся и обсудим план дальнейших действий. Но знайте одно: с вашей помощью, я уверен, мы разгадаем это непростое дело, – заключил профессор Морео, мягко улыбнувшись.

Август кивнул, вяло попрощался и вышел в светлый зал. Свечи и лампы мерцали на своих местах, их огоньки придавали помещению обманчивую теплоту, но окружающий мир в глазах Августа был размытым, как будто написанным давным-давно потрескавшейся краской.

Его периферийное зрение заполнила тонкая паутина, почти невидимая, но ощутимая, которая скрывала часть пространства и сужала видимость. Ко всему прочему, перед глазами мелькали тёмные хлопья, будто в воздухе кружились остатки сгоревшей бумаги или падал чёрный снег.

Август не решился взглянуть на себя в зеркало – и без того понимал, как плохо он выглядит. Запах пота исходил от тела, липкая тяжесть волос, торчащих в разные стороны, давила на кожу головы. Рубашка выбилась из брюк, а мешки под глазами, словно вырезанные из воска, тянули вниз его лицо. Всё, что напоминало о жизни, – ощущение полной опустошённости.

Это чувство было похоже на утро после чрезмерного количества выпитого вина, только вместо головной боли – лишь усталость, сквозящая через каждую клетку. Август чувствовал себя так, будто его выжали досуха. Всё, чего он сейчас хотел, – добраться до своей комнаты и рухнуть на кровать, вопреки страху темноты, которая, казалось, ждала, чтобы поглотить его.

Он жаждал сна, лишённого сновидений, такого, который стирает ночь в мгновение и возвращает хотя бы каплю покоя. Он думал, что можно было бы попытаться вспомнить песчаные берега, давно ушедшие образы из его памяти. Но он знал, они не появятся. Вместо них из глубин сознания поднимется кошмар – тот, что поселился в его душе с момента, когда он впервые увидел ту проклятую картину.

Стиснув зубы и подавляя накатившее головокружение, Август с поникшей головой побрёл в сторону преподавательского кампуса. Морозный воздух ночи вызывал дрожь в теле, но не приносил ясности в мысли.

4

Ранним утром на небольшую площадку у основания башни медицинского корпуса собралась толпа студентов. Их внимание привлекло яркое пятно крови, растёкшееся по белоснежному снегу. Оно разлетелось в стороны так, будто кто-то раздавил комара, напившегося вдоволь. Полицейские безуспешно пытались разогнать собравшихся, но любопытство студентов оказалось сильнее страха перед стражами порядка.

Один из полицейских, дежуривший у двери башни, отчаянно оправдывался перед прибывшим начальником полиции.

– Никаких подозрительных звуков не было слышно, – твердил он. – Всё было тихо, как обычно.

Начальник полиции, мрачный и сосредоточенный, прибыл с двумя задачами. Во-первых, он должен был оформить свидетельство о смерти Винсента – студента третьего курса университета Святого Гийома. Во-вторых, по указанию городских властей, он должен был приостановить лекции и занятия в университете. Гибель одного профессора и двух студентов за полторы недели бросала тень на репутацию заведения и грозила перерасти в скандал.

К тому же, к утру многие учащиеся отправили родителям тревожные письма. Несмотря на запрет ректора, они описывали в красках описывали случившиеся. Смерть одного человека могла быть случайностью, но гибель троих за такой короткий срок – уже закономерность. Даже если бы занятия не запретили официально, немногие рискнули бы покинуть свои комнаты.

К вечеру ситуация начала немного успокаиваться. Тело Винсента увезли, свидетелей допросили, но никто не смог дать внятных показаний. Единственным, кто мог пролить свет на произошедшее, был тот самый полицейский, дежуривший у двери.

– Он что-нибудь спрашивал? – спросил начальник полиции, стоя за спиной своего подчинённого и сверля его затылок тяжёлым взглядом.

Полицейский сглотнул, чувствуя, как под ногами дрожит земля. Повернуться он не решился, зная, что столкнётся с ледяным гневом начальства. Он чувствовал, как провалил задание, хотя до сих пор не мог понять, в чём его вина.

– Я не знаю, – полицейский переминался с ноги на ногу, избегая взгляда начальника. – Он выглядел даже… немного весёлым. Когда я принёс ему еду, он поблагодарил. Позже вечером он постучался и попросил, чтобы я на следующий день пригласил Августа Моргана. Сказал, что хочет обсудить с ним что-то важное.

Начальник полиции приподнял бровь.

– Август Морган? – переспросил он.

– Да, сэр.

– Кто это?

– Это новый преподаватель. Его пригласил ректор, – ответил полицейский, заметно нервничая.

– Как давно он прибыл?

– Неделю назад, – пробормотал тот с сомнением.

Начальник полиции ухмыльнулся, но взгляд его был жёстким.

– То есть, прибывает неизвестный профессор, – начал он, медленно расхаживая по комнате. – Некий Август Морган. И вдруг начинают происходить загадочные смерти. А вы, вшестером, не видите в этом никакой связи? Я правильно понимаю?

– Первая смерть случилась до его прибытия, – попытался оправдаться полицейский.

– Та самая, где студент убил преподавателя? – уточнил начальник.

– Так точно. Да и профессор Морео, если честно, не особо был в заботах об этом старике.

Начальник полиции остановился, развернулся к подчинённому и уставился на него так, что тот вздрогнул.

– Вы не видите двух очевидных вещей. Один из студентов, возможно, в сговоре с товарищем, убивает преподавателя, который якобы портил им жизнь. Попытка заканчивается катастрофой. Одного арестовывают, второй рвётся на части от переживаний. И тут же в университет приезжает Август Морган.

Он сделал паузу, будто смакуя собственные слова.

– Возможно, – продолжил он, – этот Морган был близким другом погибшего профессора. И теперь, с помощью своих мозгоправных штучек, доводит до самоубийства тех, кого считает виновными.

Полицейский покачал головой.

– Мы не знаем, были ли они знакомы, – сказал он неуверенно.

– За такие слова я бы вас уже разжаловал, – резко отрезал начальник полиции. – Вы должны были изучить этого проходимца со всех сторон, а не мямлить. По вашей вине двое мальчишек свели счёты с жизнью, а вы ходите и позорите свой китель.

Полицейский побледнел.

– Чтобы к завтрашнему дню вы узнали всё о самозванце Моргане. И ещё: если хоть что-то покажется подозрительным, забирайте его под стражу. И, ради всего святого, заткните ему рот, чтобы он не промыл вам мозги своими речами!

Полицейский стоял, испуганно смотря на начальника.

– Что, что-то ещё? – прорычал начальник полиции, сверля взглядом подчинённого.

– Да… погибший студент оставил в комнате послание, – полицейский выдавил слова, будто ему пришлось выкручивать их из самого себя.

– Так. А когда ты собирался мне об этом сказать?

Полицейский открыл рот, но не нашёл, что ответить.

– Я хотел сказать сразу, но просто не успел, – пробормотал он, глядя в пол.

– Да как ты вообще попал в полицию? – начальник всплеснул руками. – Когда мы закончим с этим делом, я лично разберусь с тобой.

Он сделал паузу, затем резко спросил:

– И что это за послание?

– Оно адресовано доктору Моргану, – полицейский старался говорить чётко, чтобы не усугубить положение.

– Хоть какая-то приятная новость, – начальник хмыкнул. – Я так полагаю, этот мальчишка решил сделать за вас вашу работу. Наверное, оставил что-то вроде «Вините во всём Августа Моргана», а потом прыгнул из окна, да?

– Но! – попытался возразить полицейский.

– Никаких «но»! – перебил начальник, поднимая голос. – Вот что ты сделаешь: назначь мне свидание с этим доктором Морганом. Перед дверью в ту комнату, где держали этого студента.

Он сделал шаг ближе к подчинённому, словно собираясь раздавить его морально.

– А уж туда мы зайдём вместе. Я посмотрю, как этот хитрец выкрутится против неопровержимых улик.

5

Утром Леонард не осмелился покинуть свою комнату. Он понимал, что представляет опасность и осознавал, что не может позволить себе подвергать риску Элизабет или кого-либо ещё. Единственным выходом, который он видел, было погрузить себя в самогипноз. Найти эту червоточину в своём сознании и вырезать её, даже если придётся оставить там часть души, воспоминаний или эмоций. Он был готов пойти на это, лишь бы избавить себя и окружающих от угрозы.

Но мысли о Каспаре – его друге, человеке, с которым он делил комнату уже третий год, – терзали его. Его слова, произнесённые ночью, продолжали царапать изнутри, будто острые осколки, застрявшие в груди. Леонард редко видел друга таким злым, но этой ночью тот показал своё истинное лицо.

«Как Элизабет этого не замечает? – думал Леонард, нервно прохаживаясь по комнате. – Она встречается с настоящим чудовищем».

Леонард не мог сосредоточиться. Его руки самовольно переставляли предметы в комнате. Он бессознательно пытался соорудить некое подобие статуи из книг, чернильницы, подушек и саквояжа.

«Каспар вырастет точно таким же, как его отец, профессор Грец, – мрачно думал Леонард. – Жестоким, заносчивым и бездушным. Сколько студентов пострадали от его высокомерия и принципиальности!»

Он рассеянно наблюдал, как пирамида из случайных вещей рушится, только чтобы тут же начать собирать её заново.

«Элизабет попадёт в ловушку, если выйдет за него замуж. Её превратят в рабыню их семьи. Она станет лишь средством для достижения их целей, инструментом для укрепления их политических связей».

Леонард вспомнил слухи о том, что отец Элизабет – брат мэра Брюсселя. «Вот почему она нужна им, – размышлял он. – Это не про чувства. Это про власть».

Он попытался снова выстроить башню из предметов, но его руки дрожали.

– Как она, символ самой искренней и светлой любви, может оказаться в одной связке с этими людьми? – пробормотал он, чувствуя, как в груди закипает злость.

Внезапно Леонард заметил, что его руки поддерживает кто-то ещё. Он вздрогнул, но, повернув голову, не увидел никого. Однако невидимые руки продолжали помогать ему удерживать конструкцию. Леонард отстранился, как будто хотел избежать прикосновения, и, не обращая внимания на это странное явление, начал собирать новую башню в другом углу комнаты.

– В следующий раз я не промолчу, – тихо, но твёрдо сказал он, почти обращаясь к самому себе. – Я не буду просить у него прощения, словно щенок.

Леонард сжал кулаки, словно пытаясь подавить накатывающую волну гнева.

– Я защищу Элизабет. Я никогда не подставлю её. Докажу всем, что Каспар – не тот, кем пытается казаться. Лучезарный, обаятельный, он лишь маскирует свою сущность.

С вещами Леонард управился быстрее. Закончив со своими, он перешёл к кровати Каспара, где выстроил еще одну башню. Он знал, что сегодня его соседа не будет до поздней ночи: дополнительные факультативы, а потом встреча с Элизабет. Вспомнив об этом, Леонард ощутил знакомый укол ревности. Он понимал, что девушка принадлежит не ему. Пытался убедить себя, что так и должно быть, что нужно смотреть на неё иначе, видеть в ней лишь подругу. Но ничего не мог с собой поделать.

Каждый день он пытался убить в себе эти чувства – топтал их, пронзал язвительными ножами сознания, надеясь, что они истекут кровью и исчезнут. Но они всё равно выживали, как сорняки, проникая в самые глубокие недры его сердца. И они не давали ему забыть о том, что он испытал в первый день, когда встретил её.

– Я обязательно спасу Элизабет, – пробормотал Леонард, стоя среди странного нагромождения вещей, которые он, сам того не замечая, собрал в комнате.

Если бы кто-то зашёл сюда сейчас, то удивился бы этому хаотичному порядку, в котором, казалось, не было никакой логики. Но для Леонарда всё выглядело совершенно естественным.

– Я обязательно спасу её. Я не дам её в обиду, – повторил он, чувствуя, как эти слова становятся не только обещанием, но и манифестом.

Взгляд его случайно упал на зеркало. Из отражения на него смотрел не он сам, а кто-то другой. Человек, чьё лицо невозможно было разобрать: оно было исчеркано чернилами поверх слоёв масляной краски, словно некая картина, утратившая свой первоначальный облик. Леонард замер. Казалось, что существо в зеркале тоже наблюдает за ним, вбирая в себя его эмоции, пока он шептал:

– Даю слово.

6

Для Августа Моргана день начался с неожиданного визита полицейских. Они даже не дали ему привести себя в порядок, грубо потребовав немедленно явиться к начальнику полиции. Август плохо соображал: его голова гудела, ноги еле передвигались, а руки дрожали от слабости. Он даже не мог вспомнить, когда последний раз ел нормально.

– Можно я хотя бы позавтракаю? – спросил он.

– Как шеф скажет, так и поступим, – холодно отозвался один из полицейских.

Не дожидаясь ответа, они взяли Августа под локти и повели через всю территорию университета. Каждый шаг казался ему пыткой, и он остро ощущал на себе презрительные взгляды других профессоров.

Когда они проходили мимо библиотеки, навстречу им шёл профессор Грец. Завидев Августа в сопровождении полицейских, тот резко отвернулся, как будто они никогда и не были знакомы. Впрочем, тёплыми их отношения и так назвать было нельзя. И всё же этот демонстративный жест отстранённости задел Августа.

«Вот уж неудивительно, что он не захотел марать свою репутацию в компании с самозванцем», – подумал Август, стараясь отвлечься от боли, пронизывавшей его голову.

Белый снег и яркое, ослепительное солнце резали глаза. Казалось, вся территория университета, залитая светом, превратилась в раскалённую белую пустыню.

Если раньше Август ощущал эту боль как песчинку, случайно попавшую под веко, то теперь она превратилась в десятки игл, которые кто-то безжалостно втыкал в его глазные яблоки и тут же выдёргивал.

Август щурился, а чтобы хоть как-то ориентироваться в пространстве, помогал себе руками, еле различая окружающее.

Полицейские не собирались церемониться с Августом. Его усталый и растрёпанный вид явно не вызывал у них симпатии. Он выглядел как сумасшедший, словно человек, который не раз оказывался в таком состоянии. И где-то глубоко внутри, будто насмешка судьбы, его сознание встретилось с другим, истерически смеющимся «я».

Так что остаток пути до корпуса медицинских исследований Август Морган проделал в компании полицейских, совершенно измученный, растрёпанный и, что самое странное, подавляя смех.

– Что он смеётся? – с недоумением спросил один полицейский другого.

– Видимо, шеф был прав. Этот доктор точно спятил, – отозвался второй с едва заметным презрением.

– Простите, – выдавил Август сквозь смех, прикрывая рот ладонью. – Просто я почти не спал. Я уже не знаю, как ещё реагировать на все эти превратности судьбы.

Его слова были прерваны лёгким толчком в бок.

– Это предупреждение, чтобы ты не болтал лишнего, – тихо, но угрожающе сказал один из полицейских. – Шеф будет задавать вопросы. Отвечай чётко, вежливо и не пытайся умничать.

– Иначе кулак сменю на дубинку, – добавил второй, глядя на Августа тяжёлым взглядом.

Морган изобразил жест, словно застёгивает рот на замок, и решил отдаться на волю своих проводников. Вмешиваться в их разговор ему казалось бесполезным.

Только из обрывков их беседы он уловил нечто, заставившее его замереть.

– Этот студент, – говорил один из полицейских, – тот, с которым он беседовал… погиб.

– Второй уже, – буркнул другой.

– И оба после общения с этим самозванцем.

Значит тот юноша погиб. Он снова не успел.

Августа волокли вверх по лестнице, ведущей на самый верхний этаж башни медицинского корпуса. Каждое движение было грубым и безжалостным. Ноги его едва слушались, и время от времени он промахивался мимо ступенек, больно ударяясь голенью. Август кривился от боли, но полицейским было всё равно. А затем, словно мешок с мусором, его бросили в центр комнаты, прямо перед начальником полиции.

Тот стоял, сложив руки за спиной и смотрел куда-то вдаль с театральной серьёзностью.

– Конрад Блейк, начальник полиции, – представился он, обратив взгляд на Августа, который всё ещё пытался прийти в себя. – Отпустите его, и можете быть свободны.

Полицейские ослабили хватку, один из них подтолкнул Августа вперёд. Морган, пошатываясь, сделал шаг и протянул руку.

– Август Морган, психотерапевт.

– Я знаю, кто вы, – уверенно произнёс Блейк, даже не думая пожимать руку. – Я, знаете ли, собрал на вас немного информации.

Август сжал пальцы в кулак, убрав руку. Он понимал, что это блеф. Конрад явно пытался надавить на него.

– Вы здесь проездом, – продолжил Блейк, медленно сокращая дистанцию между ними. – Читаете лекции о гипнозе, вводите в транс студентов. А потом они кончают с собой, не прожив и пары дней.

Блейк сделал паузу, его глаза прищурились, как у хищника, готового броситься на жертву.

– А ещё вас покровительствует профессор Морео. Сумасшедший старик, который ректорствует в этом… злачном месте.

Август не стал спорить с начальником полиции. Он понял, что все суждения Конрада Блейка строились на поверхностных впечатлениях. Если бы он сам посмотрел на себя глазами начальника, то, возможно, тоже сделал бы похожие выводы. К тому же, Август уловил некую неприязнь Блейка к профессору Морео, объяснить которую не мог. Возможно, сам факт того, что кто-то осмеливается проникать в чужое сознание, вызывал у полицейского суеверный страх.

– Перед гибелью студент хотел видеть именно вас. Не знаете почему? – спросил Блейк, стоя так близко, что Август ощущал его резкое дыхание. Оно пахло луком и солёной рыбой, что делало ситуацию ещё более невыносимой.

– Честно, не имею понятия, – ответил Август, стараясь говорить ровно. – Мы с ним говорили накануне, и он выглядел совершенно нормально.

– Допускаете ли вы, что этот студент мог напасть на профессора и изуродовать его лицо?

– Да, – ответил Август, смотря прямо в глаза начальнику.

– А не хотелось ли вам отомстить за своего коллегу?

– Мы с ним не коллеги, – резко добавил Август. – Я здесь впервые и ещё даже не со всеми познакомился.

– Вы можете говорить что угодно, так называемый доктор Морган, – усмехнулся Блейк. – Мы всё выясним.

Август почувствовал, как слова полицейского обжигают его.

– А пока я бы хотел, чтобы вы, в присутствии моих людей, зашли в эту комнату и ознакомились с посланием, которое для вас оставил студент.

– Винсент оставил послание? Для меня? – удивился Август.

– Вы знаете его имя? Уже неплохо, – усмехнулся Блейк.

Они открыли дверь, и Конрад жестом предложил Августу войти первым. Тот шагнул в комнату, чувствуя, как по коже пробежал холодок. За ним вошли двое полицейских, а затем и сам начальник.

– А где послание? – недоумённо спросил Август, осматривая пустую на первый взгляд комнату.

– Вот, – ответил один из полицейских, указав на стену.

Август обернулся и заметил несколько странных знаков. Они казались хаотичными, словно чья-то неуверенная рука выводила их в спешке. Но в центре выделялся один-единственный символ, более чёткий, аккуратный.

– Что это всё значит? – холодно спросил Конрад Блейк, подходя ближе.

– Я не знаю, – честно ответил Август, чувствуя, как на него вновь давит полицейский.

– Может, это ваш тайный шифр? – насмешливо добавил Блейк.

– Говорю же, я вчера видел Винсента, – начал оправдываться Август. – Но ничего подобного мы не обсуждали.

Он замолчал, подойдя к стене. Знаки были нарисованы кровью – густой, запёкшейся, бурой. От вида этих пятен у Августа внутри всё похолодело. Он сосредоточился на центральном символе, пытаясь понять его значение.

– Что это значит? – повторил вопрос Конрад.

– Это… похоже на переносной керосиновый фонарь, – задумчиво произнёс Август.

– Я вижу что это фонарь, но что он значит?!

– Я не знаю. Возможно, в комнате Винсента есть что-то, что поможет нам разгадать этот символ.

– Мы этим займёмся, – отрезал Блейк, делая знак своим людям продолжить осмотр.

В этот момент неожиданно раздался резкий голос:

– Что здесь происходит?

Все обернулись к двери, где стоял профессор Морео. Его лицо выражало полное недовольство, а осанка и взгляд будто требовали незамедлительного объяснения.

– Какое право вы имеете устраивать подобный произвол в стенах Университета Святого Гийма, господин Блейк? – грубо спросил Морео.

– Я действую в рамках закона, профессор, – ответил Блейк, не теряя уверенности.

Напряжение между ними накалило воздух. Казалось, если бы начался дождь, то капли испарялись бы, не долетая до земли. Их неприязнь была настолько очевидной, что даже полицейские, стоявшие в стороне, невольно отступили на шаг.

– Если вы продолжите вторгаться сюда с подобными методами, то будете иметь дело не только со мной, но и с высшими инстанциями, – с вызовом заявил Морео.

– Это моя работа, профессор. Если кто-то убивает студентов, я не собираюсь сидеть сложа руки, – ответил начальник полиции, выдерживая его взгляд.

Август наблюдал за их словесной дуэлью, чувствуя, как атмосфера комнаты становится всё более напряжённой.

– Я настоятельно рекомендую вам оставить доктора Августа Моргана в покое, – начал профессор Морео таким тоном, будто полицейское управление подчинялось лично ему, а не находилось под руководством Конрада Блэйка. – И впредь, если у вас будут к нему вопросы, задавайте их только в моем присутствии.

Конрад нахмурился, но ничего не ответил. Слова профессора звучали так, будто отказываться от его требований было бы нарушением не закона, а вселенского порядка. Несмотря на своё недовольство, начальник полиции был вынужден уступить.

Морео подошёл к Августу, коротко кивнул ему, словно знак поддержки, и сопроводил до выхода из медицинского крыла. Уже за пределами здания он чуть замедлил шаг, затем показательно понюхал воздух рядом с Августом, улыбнулся и морщась сказал:

– Думаю, вам всё-таки стоит освежиться, доктор Морган. После чего я хотел бы поговорить с вами у себя в кабинете, если у вас, конечно же, есть время.

– Да, конечно, – устало ответил Август.

Он только сейчас заметил, что в присутствии профессора Морео тёмная паутина в периферии его зрения стала ещё гуще, словно кто-то невидимый силой сжимал круг его обзора. Это ощущение пугало и сбивало с толку, но Август не подал виду.

Через пятнадцать минут Август Морган лежал на кровати в своей комнате, совершенно обессиленный. Ему казалось, что он стал тенью самого себя. Ситуация в университете становилась хуже с каждым днём, и видения, которые он получил из картин, никак не проясняли картины происходящего. Его мучила мысль: «Завтра или послезавтра очередной студент нападёт на профессора, а затем покончит с собой».

И тогда все закончится тем, что вместо докторской степени Аугуст Морган обзаведется иным званием – заключенным. И уж от этого пятна на репутации вряд ли удастся когда-нибудь отмыться.

7

Август, как мог, привёл себя в порядок: переоделся в относительно чистый костюм, зачесал назад жирные и непослушные волосы, которые уже давно требовали стрижки. Хотел было сбрить щетину, но решил, что это займёт слишком много времени, а профессор Морео, ректор, уже ждали его через полчаса.

Он стоял у входной двери, проверяя, всё ли взял, когда услышал стук. Звук заставил его вздрогнуть. Больное воображение тут же нарисовало чудовищный образ, притаившийся за дверью. Ему казалось, что из-под порога вылезают тёмные, липкие щупальца, стремящиеся ухватить его.

Но это были лишь обманки сознания, вызванные странными чёрными фрагментами, мелькавшими перед глазами. Даже после отдыха и попыток успокоиться они никуда не исчезли.

Стук повторился, на этот раз более настойчивый. Затем послышались голоса.

– А что, если его там нет? – спросил женский голос.

– Он должен быть здесь, – уверенно ответил мужской.

Август напрягся. Голоса были ему незнакомы. Он не мог определить, кто это мог быть, и его тревога усилилась. Стоя у двери, он замер, словно затаился в надежде, что неизвестные уйдут.

Но стук стал ещё громче, уже двумя руками: резким, мужским, и мягким, женским. Звуки сливались в неумолимый ритм, заставлявший сердце Августа биться быстрее.

– Доктор Морган! – раздался мужской голос. – Меня зовут Каспар Грец. Я пришёл по поводу Леонарда Хартмана!

К своему сожалению, Август понимал, о ком идёт речь. Леонард Хартман – студент, с которым они недавно беседовали в библиотеке о самогипнозе. Теперь подозрение, что Леонард видел ту самую картину, только усилилось. Его друзья, узнавшие, скорее всего, о гибели Винсента и тревожащиеся за судьбу Леонарда, решили обратиться именно к Августу.

Но почему он? Почему не ректор или другие профессора? Этот вопрос мучил Августа. Особенно если учесть, что Каспар Грец, судя по всему, был сыном того самого преподавателя, который едва скрывал своё презрение к нему.

За дверью раздавались приглушённые голоса.

– Я чувствую, он там, – прошептал Каспар. – Видишь тень?

– Тогда почему он не открывает? – удивилась девушка, вероятно, Элизабет.

– Может, спит, – предположил Каспар.

– Или просто не хочет никого видеть?

Август, понимая, что его уклонение только вызовет больше подозрений, глубоко вздохнул и громко сказал:

– Да-да, иду!

Дверь медленно скрипнула, открываясь, и перед молодыми людьми предстал не преподаватель, каким они его ожидали увидеть. Перед ними стоял человек, больше похожий на случайного бродягу, каким-то чудом оказавшегося в стенах университета.

Его глаза были красными, водянистыми и ничего не выражали, кроме безмерной усталости. Плечи опущены, осанка нарушена, будто весь вес мира придавил его к земле.

Каспар и Элизабет переглянулись, явно поражённые этим зрелищем.

– Вы… доктор Морган? – осторожно спросил Каспар.

Август с усилием расправил плечи и попытался взять себя в руки, но усталость и мрачное выражение лица предательски выдали его состояние.

– Вы сказали, это дело касается Леонарда Хартмана? – переспросил Август, отходя в сторону и жестом приглашая гостей войти. – Расскажите же, что случилось.

Каспар вошёл первым, ведя за руку Элизабет. Он окинул взглядом комнату и быстро понял, что предложить гостье можно лишь одинокий стул у окна.

– Садись, – сказал он, усаживая Элизабет.

Сам Каспар остался стоять рядом, сложив руки на груди. Доктор Морган, тем временем, устроился на кровати, небрежно закинув ногу на ногу. Он старался выглядеть собранным, но всклоченные сальные волосы и тёмные круги под глазами говорили об обратном.

– Рассказывайте же, – произнёс Август, устремив на Каспара утомлённый взгляд.

– Простите, – замялся Каспар. – Я просто пытаюсь подобрать слова.

– Не нужно, – махнул рукой Август. – Говорите как есть.

Каспар обернулся к Элизабет, словно ища её негласного разрешения раскрыть всё. Она кивнула едва заметно.

– Леонард видел ту картину, о которой все говорят, – наконец выдал Каспар.

Лицо Августа осталось бесстрастным, ни один мускул не дрогнул, что удивило Каспара.

– Кто-то ещё? – спросил Август, переводя пристальный взгляд на Элизабет. Девушка, встретив его глаза, слегка смутилась.

– Только он, – поспешно ответил Каспар.

– Откуда вы это знаете? – продолжал допытываться Август.

– Я была с ним в кабинете ректора, когда он нашёл картину, – призналась Элизабет.

– Это случайность? – Август всё ещё смотрел на неё, будто пытался проникнуть вглубь её сознания.

– Да, – кивнула она, стараясь не встречаться с ним взглядом. – Мы зашли к профессору, но его не оказалось. И… из любопытства Леонард заглянул под чёрную ткань, что лежала на столе.

Август откинулся на кровать, сложив руки на коленях, и закрыл глаза.

– Почему вы решили прийти именно ко мне? – спросил Август, отцепив взгляд от Элизабет. Его глаза теперь блуждали между молодыми людьми, задерживаясь то на одном, то на другом.

– Этой ночью Леонард проснулся от кошмара, – ответил Каспар, – и я подумал, что ему нужна помощь. Помощь преподавателя.

– Да, но я не преподаватель, – заметил Август. – Пока я лишь читаю лекции и нахожусь здесь по приглашению профессора Морео.

– Всё так, – согласился Каспар, – но именно поэтому мы пришли к вам. Мы не хотим, чтобы репутация Леонарда пострадала.

– Репутация? – переспросил Август, нахмурившись.

– У него высокие баллы, – продолжил Каспар. – Он на хорошем счету среди остальных преподавателей.

Элизабет поддержала друга:

– Но разве это имеет значение перед тем, что он может сделать с собой какую-нибудь глупость? Он сказал, что доверяет только вам, потому что вы понимаете…

Август задумался на мгновение, пытаясь сохранить добродушный вид. Слова Каспара и Элизабет, их уверенность в его профессионализме, невольно польстили ему.

– Я могу попробовать, – сказал он, вздохнув.

– Спасибо, – выдохнула Элизабет, впервые посмотрев на него с заметной искренней теплотой.

– Сейчас, к сожалению, у меня дела, – продолжил Август, поднявшись. – Но… Приведите его завтра утром. Хотя… – он замолчал, обдумывая свои слова, и вдруг перебил сам себя: – Нет, не утром. Лучше встретимся вечером в библиотеке. Вы приведёте Леонарда, а я приду с профессором Морео. Думаю, мы сможем решить эту проблему так, чтобы никто не пострадал.

– Спасибо, доктор Морган, – сказала Элизабет, слабо улыбнувшись.

– Спасибо, – добавил Каспар, пожав ему руку. – Десять вечера в библиотеке? – уточнил он.

– Всё верно, – кивнул Август, провожая их взглядом.

Когда дверь за молодыми людьми закрылась, Август на мгновение задержался, обдумывая их слова и подозрения. Но, отмахнувшись от очередной волны усталости, он вернулся к своим мыслям о предстоящей встрече.

Тем временем Элизабет и Каспар вышли из комнаты и, спустившись по лестнице, наконец почувствовали себя свободнее.

– Ой, теперь я могу дышать полной грудью, – сказала Элизабет, тяжело вздохнув.

– Ты чувствовала, какой ужасный воздух в его комнате? – добавила она, морщась.

– Да уж, ему не мешало бы её проветрить, – согласился Каспар.

– Ты правда думаешь, что этот человек сможет нам помочь? – спросила Элизабет, бросив на Каспара скептический взгляд.

– Он на хорошем счету у ректора, – ответил тот. – И сказал, что придёт с ним. Думаю, мы не зря обратились именно к нему.

Элизабет кивнула, но в её взгляде всё ещё читалось сомнение.

– В любом случае, почему ты не хочешь поговорить с отцом? – осторожно спросила она.

– Он никогда не одобрял моей дружбы с Леонардом, – признался Каспар. – Если честно, он вообще не гордится многими моими решениями. Всегда считал, что такие, как Леонард, могут утянуть меня на дно.

Элизабет опустила глаза, стараясь скрыть смущение.

– Не переживай, – Каспар похлопал её по плечу, стараясь приободрить. – Всё будет нормально.

– Я надеюсь.

8

Поздним вечером Август вошёл в кабинет ректора, где его ждала неожиданная компания. За столом уже расположились его студенческий товарищ Тео Вернер, тётушка Бетти, служившая в библиотеке, и, конечно, сам профессор Морео, который сидел во главе стола.

В комнате стояла гробовая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием огня в камине. На столе был накрыт ужин – по просьбе ректора подготовили скромные блюда: запечённую курицу с травами, картофельное пюре, свежий салат с грецкими орехами и ломтики чёрного хлеба. В бокалах уже было налито красное вино, которое своим цветом напоминало густую кровь.

– Присаживайтесь, доктор Морган, – пригласил профессор Морео, указывая на свободное место напротив Тео.

Август сел, так что тётушка Бетти оказалась по правую руку от него, а сам ректор – по левую.

– Выглядите лучше, – заметил профессор Морео, улыбаясь.

– Да, дневной сон пошёл мне на пользу, – ответил Август, стараясь выглядеть уверенным. Но, сказав это, он не смог скрыть усталости. – Хотя, честно говоря, чувствую себя не лучше, чем раньше.

– Я понимаю, – кивнул ректор. – Ваше сознание сейчас переживает странный период. В него вторгается чужая личность, остатки которой долгое время жили в этих картинах.

Август ощутил лёгкое смущение, заметив присутствие тётушки Бетти. Её участие в этом собрании казалось неожиданным и немного неуместным.

– Я до сих пор не могу поверить в то, что рассказал профессор Морео, – заметил Тео Вернер, подливая себе немного вина.

– Вы не переживайте, доктор Морган, – спокойно сказал ректор, сделав приглашающий жест в сторону Августа. – Я пригласил Беатрис только потому, что она знает студентов лучше, чем кто-либо. Она сутками в библиотеке, помнит всех по именам и многое знает об истории этих мест. Её знания могут быть нам полезными.

Несмотря на слова профессора Морео, Август всё равно чувствовал себя неуютно. Ему казалось, что разговор был бы гораздо более продуктивным наедине. Даже присутствие Тео Вернера, с которым он был в относительно тёплых отношениях, напрягало. Не всё он мог или хотел обсуждать в их компании.

– Вам удалось что-то узнать? – наконец спросил Август, стараясь не выдать своего внутреннего напряжения.

Профессор Морео слегка покачал головой:

– Я говорил с профессором Родриком, но он не стали делиться со мной секретами. Слишком напуган. Однако он настаивал на том, что здесь никогда не проводили опытов над студентом.

Морео замолчал на мгновение, будто взвешивая каждое слово.

– Да, конечно, иногда кто-то из них брал себе учеников из числа студентов, вместе с ними проводил эксперименты или работал над научными трудами. Как например Ричард Браус, уходя на пенсию, он многое отдал студенту, с кем составил немало научных трудов. Но история, которой вы поделились со мной и которую я передал им… – он сделал паузу, глядя в глаза Августу. – Звучит как вымысел.

– То есть вы мне не верите? – Август поднял на профессора серьёзный взгляд, но в голосе прозвучало больше усталости, чем возмущения.

– Нет-нет, что вы, – поспешил его успокоить профессор Морео. Он встал из-за стола, обошёл его и опёрся руками на спинку своего стула, словно пытаясь подчеркнуть свою искренность. – Однако люди иногда искренне заблуждаются. Они могут верить в ложь и наделять её свойствами правды.

– Я тоже вам верю, – добавил Тео Вернер, кивая головой.

– И я, – нежно сказала тётушка Бетти, внимательно глядя на Августа. – Но я работаю здесь с юных лет и никогда не слышала о таком студенте.

Её слова прозвучали мягко, почти успокаивающе. Она с лёгкой улыбкой смотрела на Августа, и в её взгляде было тепло, от которого вдруг защемило в груди. Август поймал себя на мысли, что впервые за долгое время вспомнил о своей матери. Забытой, но всё ещё важной части его жизни. Он не навещал её в мыслях так давно, что вдруг испытал лёгкий укол вины.

– Мы все вам верим, доктор Морган, но мы сбиты с толку, – произнёс профессор Морео, вернувшись на своё место. – Дело складывается так, что только вы в состоянии найти недостающий фрагмент. Потому что вторая его часть открылась только вам. Вы смогли проникнуть в этот мир, разгадать головоломку. И, возможно, именно вам этот человек доверился.

После этих слов Август задумался. Он видел краем глаза, как тетюшка Бетти накладывает ему на тарелку гусиную ножку, полила ее брусничным соусом, рядом положила несколько морковин. И вновь ощутил себя совсем маленьким ребенком за одним столом с матерью.

Первая картина оставила на нем глубокий след. Она поселила в его сознании кошмары, будто пробудила внутреннюю злость, которая с каждым днем становилась все сильнее, подпитывая и без того беспощадного внутреннего критика. Но после встречи со второй картиной это состояние, казалось, начало отступать. Да, зрение заметно ухудшилось: яркий свет часто приносил острую боль, словно иглы впивались в глаза. А пространство вокруг временами искажалось, словно на влажное полотно пролили воду, размыв четкие границы.

Тем не менее, Август не чувствовал угрозы от оставленного студентом послания. Напротив, казалось, незнакомец хотел помочь, чтобы Август смог докопаться до сути. Но, как бы то ни было, реальность оставалась беспощадной: трое погибших и один изуродованный человек – этого было достаточно, чтобы считать его преступником. А, возможно, даже проклятием.

– О чем вы задумались, мой дорогой друг? – вырвал Августа из размышлений голос профессора Морео. Тот не заметил, как профессор вернулся к столу, держа в руках бокал с вином.

– Я размышлял о том, что изменилось после второго послания, – признался Август, слегка тряхнув головой, чтобы прояснить мысли. – Первая картина словно отравила мой разум. Это было похоже на яд, который впитался в сознание, принося с собой видения и отчаяние. А вторая… Она будто бы противостояла этим ощущениям. Как противоядие.

– Вам стоит знать, – начал Тео, слегка откинувшись на спинку стула, – я пытался изучить эти картины. Но никакого эффекта они на меня не произвели. Никаких видений, ничего. Я даже перенёс все символы и знаки на один лист бумаги, тщательно их проанализировал. И опять – ничего. Неужели у вас есть нечто такое, чего нет у меня?

– Не знаю, – ответил Август, хотя в глубине души догадывался.

Вероятно, причиной была его нестабильная психика, подкреплённая уязвлённым самолюбием. С первого же дня пребывания здесь он ощущал себя чужим элементом в идеально выверенном механизме университетской жизни. Сейчас его окружала необычная компания: пожилая библиотекарша, которой, казалось, не чужда была материнская забота; старый друг, скрывающий за приветливой улыбкой нечто большее; и сам профессор Морео, чей холодный, выверенный тон и взгляд заставляли Августа сомневаться, верит ли тот его словам.

– Мы отменили все лекции, – произнёс Морео, не поднимая глаз от тарелки. – Студентам велено оставаться в своих комнатах. Начальник полиции отбыл в город, но обещал вернуться завтра вечером с подкреплением. Уверен, они перевернут весь университет, чтобы найти доказательства вашей вины.

Профессор Морео говорил спокойно, почти безэмоционально, орудуя ножом и вилкой. Он аккуратно разрезал кусочек гуся, положил его в рот, неторопливо пережевал, наслаждаясь вкусом, и запил глотком вина.

Август сидел, наблюдая за каждым движением профессора Морео. Едва заметный звук жевания, размеренные глотки вина – всё это напоминало медленный, убаюкивающий ритуал, и на его фоне желудок Августа громко заурчал. Он покраснел, но тетушка Бетти, как всегда, пришла на помощь:

– Подкрепитесь, доктор Морган! Что же вы стесняетесь? Еда для того и приготовлена, чтобы дарить силы. – Её тёплый, почти материнский тон чуть сбавил напряжение.

Август медленно потянулся за кусочком хлеба, но так и не смог откусить. В голове крутилась мысль, что пришло время сказать о главном.

– Есть ещё один студент, который видел картину, – произнёс он, избегая смотреть в глаза собеседникам.

Профессор Морео оторвал взгляд от тарелки.

– Вы уверены? – спросил он, нарочито спокойно.

– Да.

– Откуда вам это известно?

– Он сам мне сказал. Буквально недавно, – ответил Август, стараясь выглядеть уверенным, но в его голосе всё же звучала нотка напряжения.

– Что же побудило его рассказать вам?

– Ночные кошмары, – коротко ответил Август, обдумывая свои следующие слова.

Он сознательно умолчал о Каспаре и Элизабет. Не потому, что не доверял профессору, а потому, что не хотел, чтобы ребята попали в неприятности.

– Мне кажется, что скоро появится не один студент, который начнёт ссылаться на проклятие картины, – заметил Тео, поднимая бокал, но взгляд его оставался серьёзным. – Это может стать уловкой, чтобы избегать лекций или оправдывать странности в своём поведении.

– Вы думаете, кто-то в здравом уме станет лжесвидетельствовать о таком жутком факте? – резко возразил Август. – Три человека погибли, один получил тяжёлые ранения. Разве это тема для шуток?

– Я просто предположил, – примирительно ответил доктор Вернер. – В таких обстоятельствах нельзя исключать ничего. Нам важно сохранять трезвый рассудок и объективно смотреть на ситуацию.

– Вы оба правы, – вмешался профессор Морео, поднимая руку в примирительном жесте. – Но сейчас наша задача – предотвратить любые последующие беды. Неважно, будут ли они плодом реальных проклятий или разыгравшегося воображения студентов. Нужно оградить этого молодого человека от возможного вреда, который он может нанести себе или окружающим.

– Что вы предполагаете делать? – обратился ректор к Августу.

– Мы договорились встретиться в десять вечера в библиотеке, – ответил тот.

– Отлично! – обрадовалась тетушка Бетти. – Я к этому времени уберу оттуда всех студентов, скажу, что провожу учёт книг. Так вы сможете спокойно поговорить.

– Славно! – одобрил профессор Морео. – Тогда после ужина отправимся в библиотеку и продолжим нашу беседу. А пока, чтобы не портить аппетит, предлагаю сменить тему.

Август, поддавшись инстинктам и аромату горячей еды, наконец позволил себе расслабиться.

– Приятного аппетита, мои дорогие друзья! – произнёс профессор Морео, полностью посвятив себя трапезе.

7

В душной комнате, где вещи хаотично громоздились в беспорядке, а каждая из них казалась не на своём месте, на кровати без простыней лежал Леонард. Его одежда была мятой, а поза будто усопший: руки скрещены на груди, дыхание медленное, почти невесомое. Он не мог точно сказать, как всё зашло так далеко. Комната выглядела как поле битвы, отражение хаоса в его собственной голове. Возможно, днём в его разуме шла борьба, но к вечеру он её проиграл.

Чувство опустошённости охватило его полностью. Злость, страх, сожаление – всё исчезло, оставив лишь измождённую оболочку, неспособную на эмоции. Леонард смотрел в пустоту. Зима укоротила день, и солнце давно село за горизонт. Ламп не зажигал – резкие лучи причиняли бы боль, которая сейчас казалась ненужной. Темнота окутывала его, и в тишине он попытался спрятаться от своих мыслей.

«Как ты мог так подставить Элизабет?» – голос Каспара раздался где-то внутри его головы. Леонард молча попытался ответить на этот невысказанный упрёк.

«Я не хотел… Просто… Хотел быть ближе к ней. Хотел почувствовать то, что чувствуешь ты. Хотел стать героем в её глазах. Хоть на мгновение…»

Но Каспар из его памяти не ответил. Разумеется. Такие слова не могли служить оправданием. Леонард сам это прекрасно понимал, и от этого осознания его разум ещё сильнее сковало беспомощное молчание.

Где-то в центре груди, там, где сходятся рёбра, Леонард ощутил боль – не резкую, а глубинную, словно медленно расходящаяся трещина на поверхности земли. Он представил, как эта трещина разрывает его личность на две части. Одна сторона отчаянно жаждала раскаяния, искреннего признания в чувствах, чтобы избавиться от этого проклятого груза. Пусть даже его ждала та же участь, что постигла Карла, – он был готов принять её. Вторая сторона, напротив, кипела ненавистью. Она проклинала весь мир, защищая своё уязвлённое «я».

Каспар несправедлив. Элизабет – слепа. Профессор Грец – злобный старик, который с самого начала невзлюбил его. А судьба? Судьба всегда подбрасывала ему новые испытания, проверяя на прочность, заставляя работать усерднее, чем других.

Две противоборствующие силы внутри него – жар и холод, свет и тьма – слились в абсолютную пустоту. Наступила тишина, безразличная и бесконечная, как пустыня без ветра. Полное принятие. Смирение.

– Ты должен что-то с этим сделать, – сказал Леонард вслух.

– Да, я понимаю. Но что я могу? Просто сидеть и ждать, пока проклятие картины доберётся до меня, сведёт с ума и завершит всё? – сам себе ответил он с горечью.

– Нет! Ты можешь попытаться. Попытайся заглянуть вглубь себя, как говорил доктор Морган.

– Доктор? – усмехнулся Леонард. – Он даже не доктор.

– Но его метод работает, – настаивал внутренний голос. – Ты же был там, в том самом дне, в том солнечном воспоминании, которое согрело твою душу. Разве ты не хочешь вернуться туда?

И Леонард был прав – стоило попробовать. Он понимал, что терять ему уже нечего. Закрыв глаза, он начал медленно и размеренно дышать: глубокий вдох, плавный выдох. С каждым таким циклом окружающая комната всё больше исчезала. Первым в прах обратились стены, которые ветер беззвучно унес вдаль. Потолок сначала засиял звездами, а затем полностью исчез в бескрайней тьме. Кровать и пол растворились с легким хлопком. Леонард почувствовал, как его тело парит в невесомости, словно он оказался вне времени и пространства. Затем он ощутил, как плавно опускается вниз, к самому дну этого состояния.

Вскоре его стопы коснулись твердой поверхности. Он опустил взгляд и увидел под ногами каменную брусчатку – ту самую, которая вела к главному корпусу Университета Святого Гийома. Впереди простиралась тропинка, по которой шагали толпы студентов, только что поступивших на первый курс.

Всё было до мельчайших деталей знакомо. Его сердце защемило от сладкой тоски. Шея вдруг ощутила тепло руки. Он повернул голову и увидел Каспара. Тот улыбался, и его лицо излучало добро и дружелюбие.

– Как думаешь, если я позову её погулять в саду, она согласится? – спросил Каспар, ни на секунду не отводя взгляда от толпы.

– Я подумал о том же, – ответил Леонард, едва сдерживая волнение.

Он знал, что будет дальше. Его глаза сами знали, куда смотреть. Он не искал её, потому что сердце безошибочно указывало на то место. Там, в толпе новичков, Элизабет стояла словно светящийся маяк. Её улыбка сияла ярче солнца. Она смеялась, окружённая друзьями, и казалось, что ничто в этом мире не способно затмить её образ. Леонард на мгновение застыл, пытаясь запечатлеть этот момент в своём сознании, как фотографию.

Стены здания, потолок, стол – всё вокруг выглядело так, будто его нарисовали масляными красками. Краски растекались, сливались, меняли оттенки, и всё же, несмотря на это, Леонард видел перед собой Университет Святого Геома. Он сидел за маленьким столом в библиотеке, сосредоточенно выводя каждую букву на листе бумаги. Он писал приглашение на свидание для Элизабет.

Леонард заранее узнал, где находится её комната, и уже придумал, как аккуратно передать записку. Его план был прост и изящен.

Ситуация с Элизабет между ним и Каспаром давно стала предметом молчаливого соперничества. Однако друзья договорились решить всё по-джентльменски. Каждый имел право пригласить её на прогулку, а решение оставалось за самой девушкой. Они оба уважали её выбор, каким бы он ни был.

Каждый из них был уверен, что именно он станет её избранником. Леонард был уверен, что ловил её прямые, тёплые взгляды, что видел, как в его присутствии она скромно улыбается, как её щеки заливаются румянцем. Но и Каспар утверждал то же самое. Ни один из них не сомневался в своей победе.

Лежа на кровати в своей тёмной комнате, Леонард стал невольным зрителем собственной жизни. Счастливые воспоминания прошлого разворачивались перед ним живописными полотнами, неизбежно подводя к самому болезненному моменту – тому, что навсегда изменило его. И где-то в глубине души он знал, что всё должно было случиться именно так. С того самого дня, когда он встретил Каспара, Леонард понял, что судьба всегда благоволила ему. Его естественная улыбка, лёгкость в общении, магнетизм – всё это открывало любые двери и завоёвывало сердца, без малейших усилий.

Сейчас Леонард наблюдал за прошлым, как за ожившей картиной. В той сцене он, ещё младший на два года, сидел за столом в библиотеке, полный надежд и робкой уверенности, выводя каждую букву приглашения на прогулку. Леонард нынешний хотел закричать, остановить себя: «Не делай этого! Это глупый спор!» – но не мог.

Картина изменилась. Теперь он сидел на лавочке в саду, той самой, где указал встретиться в своём письме. Над головой нависло тяжёлое серое небо, хотя в тот день, как он помнил, солнце ярко светило. Жёлтые листья устилали землю вокруг статуи Орфея. Леонард считал минуты. Он знал, что для Каспара это была игра, беспечное развлечение. Они договорились назначить свидание Элизабет на одно и то же время, в одно и то же место, и один из них должен был выйти победителем, а второй – проигравшим.

В сердце Леонарда всё ещё теплилась слабая надежда, что Элизабет выберет его. Но минуты шли, и ожидание стало невыносимым. Внезапно он услышал знакомый смех. Её смех. И смех Каспара. Этот звук был как удар молнии, пронзивший его грудь. Леонард не поворачивался, но он знал, что они вместе. И этот момент стал началом конца для чего-то внутри него, для той чистой веры в себя и в то, что судьба может быть справедливой.

Спиной Леонард всё ещё чувствовал кровать в своей комнате, но его взгляд был прикован к самому себе, сидящему на скамейке в саду. Жалкий и беззащитный, он выглядел как человек, лишённый всех надежд. Стоя напротив себя, он слышал свои же слова:

– Выбор сделан.

И тут всё вокруг начало меняться. Окружающая картина выцветала, линии расплывались, смешиваясь в хаотичное месиво, словно краски на полотне. Звуки смеха становились громче, как будто они исходили отовсюду. Эти смеющиеся голоса разрывали тишину. Казалось, что они смеялись над ним, его словами, его чувствами.

Леонард, лежа в своей комнате, пытался взять контроль над своим разумом. Он приказывал ему вернуться к началу, к моменту, когда всё ещё было хорошо – к площади перед главным корпусом, где он впервые встретил Элизабет. Туда, где его сердце ещё не знало горечи. Но голоса становились сильнее, заглушая его собственное “я”.

Он слышал, как Элизабет говорила о нем с лёгкой насмешкой. И Каспар смеялся, подчёркивая её издёвки:

– Вот же дурень, – говорил Каспар, захлёбываясь от смеха. – Зачем он так всё усложнил?

– Действительно, дурень, – подхватила Элизабет, её голос звучал почти музыкально, но каждое слово резало, как нож. – Он решил соревноваться с тобой. Зачем, когда выбор и без того очевиден?

Сразу два сердца, объединённые одним разумом, страдали от одной и той же неразделённой любви. Леонард, сидящий на скамейке, вдруг начал превращаться в чёрное пятно. Его глаза запали, оставив лишь белки. Под кожей стали проступать странные шишки, а пальцы тряслись в конвульсиях. Это уже не был студент первого курса. Перед ним возникало существо, изуродованное ненавистью и отчаянием, нечто жуткое, что казалось сотканным из самой тьмы.

– Выбор сделан, – произнесло существо. Голос звучал холодно, отрывисто и пробирал до костей. Леонард чувствовал его присутствие не только взглядом, но и всем телом. Он ощущал холодные стопы на своей груди и цепкие пальцы на шее, и при этом видел, как это нечто стояло в нескольких шагах от него.

– Выбор сделан, – повторило существо, трансформируясь прямо перед его глазами. Его тело двигалось, менялось, переливалось, как жидкость, впитавшая весь гнев и боль мира. – Этот выбор был ошибкой.

Леонард хотел закричать, но существо устремилось туда, откуда раздавался смех – туда, где Каспар и Элизабет смеялись над ним.

– Нет! – закричал он, пытаясь остановить эту тёмную сущность, но был слишком слаб. Он видел, как существо прорывается сквозь кусты, стремительно приближаясь к его другу и девушке. В тот же миг он почувствовал ужасную боль. Что-то острое, ледяное, как когти, вонзилось в его глаза, словно выдавливая их наружу. Веки разрывались, а по вискам стекала горячая кровь. Ещё два шершавых, ледяных пальца проникли в его нос, и он почувствовал, как их концы касаются его горла.

Леонард существовал сразу в двух реальностях. Там, на кровати в своей комнате, он был неподвижен, страдая от удушения. Здесь, в своём разуме, он пытался остановить существо, уничтожающее его светлое воспоминание. Он знал, что должен что-то сделать, но не понимал, как.

Собрав последние остатки своей воли, он сделал единственное, что мог. Он перенёс себя обратно, в самое начало, в тот самый момент, когда его нога впервые коснулась булыжника каменной тропинки перед университетом.

Петля замкнулась. Леонард почувствовал, как чья-то тяжёлая рука легла на его шею, словно подтверждая неизбежность происходящего.

– Стало быть, живём вместе, – спокойно произнёс Каспар, но его голос звучал далеким и нереальным. Леонард едва заметил это, ведь он был поглощён поисками. Он знал, что существо где-то здесь, среди толпы. Он чувствовал его присутствие. Пока худшее ещё не случилось, он мог противостоять ему. Но времени оставалось всё меньше.

Он оглядывался, пытаясь найти Элизабет. Её образ должен был стать той искрой, что разожжёт огонь в его сердце, подарит силы. Но её нигде не было. Толпа студентов на площади начала терять очертания. Их лица, как и лица преподавателей, постепенно превращались в огромные чернильные пятна. Они расплывались, трансформируясь, становясь похожими на глиняные или восковые фигуры, которые таяли под палящим солнцем.

– Красотка? Думаю, она не откажет, когда я позову её на свидание, – услышал он голос Каспара. – Вот если ты позовёшь, она точно скажет “нет”.

Чья-то рука внезапно сжала шею Леонарда так сильно, что дыхание перехватило. Он обернулся. Тварь смотрела прямо ему в лицо, их разделяли всего несколько сантиметров. Её бесформенное тело содрогалось, менялось, словно живое пятно чернил. Леонард чувствовал её зловонное дыхание, ощущал влажность её прикосновений. Её горящие, ненавистные глаза сверлили его, будто видели его насквозь.

– Так вот же она, – произнесло существо, указывая рукой на толпу.

Леонард последовал за её жестом и, среди чернильных пятен и мрачных теней, увидел слабый проблеск света. Луч пробивался сквозь сгущающуюся тьму. Там, далеко впереди, едва различимая, стояла Элизабет.

Однако нужного эффекта не произошло. Вместо радости или влюблённости Леонард ощутил лишь страх. Его самое яркое воспоминание, его сокровенное прошлое отравлялось, превращалось в чёрный мазут, разлитый вокруг. Жуткое существо, рождённое из бессмысленных мазков и его собственной боли, вторгалось в самые светлые уголки его памяти.

– Красотка, я займусь ей. Этой же ночью я навещу её, – прошептало существо на ухо, так близко, что его холодное дыхание обожгло кожу.

Проблеск света, где ещё мгновение назад стояла Элизабет, исчез, утонув в темноте. Чернильный мазут накрыл всё.

– Не смей! – выдавил Леонард дрожащим голосом, но в нём звучало больше отчаяния, чем угрозы.

Существо разразилось громким, хриплым смехом. Оно смеялось так же, как Каспар, когда Элизабет выбрала его. Оно смеялось так же, как все те, кто не верил в Леонарда, когда он сообщил, что подаёт документы в Университет Святого Гийома. Оно смеялось так же, как дети в школе, издеваясь над его мечтами и обещаниями самому себе добиться большего.

Мир, казалось, всегда смеялся над Леонардом. Этот смех был воплощением всех его страхов и обид. Мир, что проверял его на прочность снова и снова, сейчас проявился в виде этой твари, пытавшейся уничтожить его изнутри.

– Я вижу тебя насквозь. Ты – ничтожество, – прошипело существо, медленно двигаясь ближе. – Я разобрал тебя на части. Всё, что есть в тебе, порчено. Словно мастер, что собирал твой образ, был слепым и одноруким. Ты – никто, Леонард Хартман. И эта жизнь вряд ли хоть раз одарит тебя своей улыбкой.

Волна невообразимой злости вспыхнула внутри Леонарда. Его руки дрогнули, но он собрал всю свою волю и силой оттолкнул существо. Тяжесть на груди исчезла, холодные руки разжались и ушли прочь. Он почувствовал, как лёгкие вновь наполняются жизнью.

Леонард стоял в пустоте, чувствуя, как его собственная воля вытесняет чуждое зло. Это был его мир, его сознание.

Теперь, обретя контроль, он сделал глубокий вдох. Сердце больше не дрожало от страха, в голове прояснилось.

А значит, он обладал силой, способной противостоять этому существу. И, видимо, оно это понимало, потому что стоило Леонарду повернуться на него, как оно тут же растворилось в воздухе, оставив после себя чернильные пятна на земле. И возникло там, среди толпы, где раньше стояла Элизабет. Не теряя ни секунды, Леонард бросился к нему. Другие люди, те фрагменты его воспоминаний, что сейчас представляли собой, лишь жалкие копии, рожденные неаккуратными фантазиями, пытались его остановить, но Леонард отбрасывал их, и те разлетались на кляксы, оставляя на руках и теле черные грязные пятна.

Существо чувствовало его превосходство и пыталось скрыться, однако Леонард чувствовал неподвластный гнев, который наполнял все его тело огнем и заставлял сердце биться чаще. Именно существо было виновато в том, что Элизабет тогда отказала. Именно существо воплощало в себе всю обиду на окружающий мир. И Леонард не церемонился.

Он нагнал его в арки ведущей в сад. И что было сил врезал, почувствовав, как кулак касается челюсти, и та со звоном щелкает. Затем он схватил существо и что было сил, стиснув зубы и при этом истошно крича, он ударил его головой о каменную стену, оставив на ней чернильное пятно.

Земля под Леонардом разверзлась, и он провалился в бездну, а окружающий мир слился в безликую серую массу. Леонард медленно падал, наблюдая, как существо всё дальше отдаляется от него. Но страха в нём не было. Он знал, что сможет настигнуть его. Жалкая попытка монстра скрыться выглядела ничтожной. Леонард сосредоточился, медленно вдохнул через нос и плавно выдохнул через рот. Повторяя это несколько раз, он сумел остановить своё падение, зависнув в воздухе.

Этой технике его научил Август Морган. Воспоминание о молодом докторе придало Леонарду сил и уверенности. Он продолжал дышать, постепенно возвращая контроль над собственным разумом. Чувство равновесия восстановилось. Леонард медленно опустил одну ногу, почувствовав под собой твёрдую поверхность, затем вторую. Пол под ним обернулся знакомым паркетом. Он вытянул руку вправо, ощутив под ладонью шероховатую поверхность стены. Газовые фонари, тускло мерцающие на стенах коридора, осветили путь вперед.

Где-то впереди пряталось существо, которое он должен был уничтожить, вырвать с корнем. Иногда необходимо отрезать, чтобы рана могла зажить.

Безудержная сила наполняла Леонарда, и он больше не понимал, почему раньше так боялся это нечто. Сейчас всё изменилось. Хищником в пределах своего разума стал он сам, а существо, которое угрожало Элизабет, превратилось в жалкого загнанного зверя. Леонард шёл по следам, которые оно оставило. Капли черной краски вели его через тьму, как путеводные огоньки. Он знал, куда направляться. Существо забилось в угол, и Леонард чувствовал его страх.

Он остановился перед дверью, за которой оно пряталось. Его рука замерла на мгновение на дверной ручке. Вдохнув глубже, Леонард распахнул дверь. В тусклом свете он увидел, как существо, теперь заметно уменьшившееся в размерах, дрожало в углу комнаты. Оно сжалось, сложив руки в мольбе, и жалобно произнесло:

– Оставь меня! Позволь мне жить!

Сейчас или никогда. Леонард понимал, что другого шанса не будет. Если он не уничтожит существо, оно восстановит силы, вернётся ещё более злобным и могущественным. Оно лишит его воспоминаний, захватит его разум, а потом доберётся до Элизабет.

– Остановись! – снова умоляло оно, но Леонард был непреклонен.

Леонард нанёс первый удар, его кулак с хрустом врезался в лицо существа. Оно истерично закричало и попыталось укрыться, но юноша уже не мог остановиться. Его колено обрушилось на существо, заставив его согнуться пополам. Затем последовала серия ударов руками, каждый из которых отзывался липкой краской, остававшейся на его пальцах и ладонях.

Существо пыталось вырваться, броситься к выходу, но Леонард с силой перехватил его за горло, сдавив так, что оно только сипело, едва ловя ртом воздух. Его глаза выражали жалость, но Леонард понимал – это всего лишь обман, маска, такая же, как у всех окружающих. Как у Элизабет, как у Каспара. Все они притворялись, играли роли, старались выглядеть лучше, чем были на самом деле. Но теперь Леонард знал: обману и лжи не место в его мире.

С криком он повалил существо на пол, прижал его своим весом и обрушил на него кулаки. Он бил его снова и снова, срывая на нём всю свою ярость. Костяшки рук горели от боли, но он не останавливался. Черная, вязкая краска суства пачкала его руки, стекала с пальцев и капала на пол, но Леонард не обращал на это внимания.

Нечто уже перестало шевелиться, его тело обмякло, но Леонард продолжал наносить удары, крича на него, требуя, чтобы оно поднялось и сражалось. Ему нужна была битва, достойный противник, а не эта жалкая тень. Он бил и проклинал себя за свою прошлую слабость, за все неудачи, за каждый прожитый день, который обернулся для него болью.

Теперь он понимал: сила всегда была внутри него. Он чувствовал, как она наполняет его, даруя ему свободу, которую он искал так долго. Серость вокруг него начала растворяться, мир обретал краски, а он возвращался в реальность.

Леонард больше не ощущал под собой кровать. Пространство вокруг стало ясным, осязаемым. Он медленно осмотрелся, пытаясь понять, где оказался. Зелёные стены кабинета начали проявляться, на них висели портреты. В золотых канделябрах горели свечи, а полки книжного шкафа были перевёрнуты, книги валялись на полу. Преподавательский стол стоял рядом, пустой, все бумаги и принадлежности с него были сброшены.

Он опустил взгляд и его крик, полный ужаса, разорвал тишину.

Он сидел верхом на теле человека. Лицо, а точнее то, что от него осталось, едва ли могло указать на имя этого человека. Однако, Леонард его узнал легко.

Он медленно опустил взгляд на свои руки. До локтей они были покрыты чужой кровью, тёмной и липкой, запёкшейся пятнами. Его кулаки ныли от боли, а воспоминания последних минут начали складываться в ужасную картину. Существо, тьма, битва в сознании – всё это растворилось, оставив его один на один с жестокой реальностью.

Наваждение ушло, но вместе с ним пришло осознание содеянного. Леонард Хартман, студент Университета Святого Гийома, только что убил человека. И не кого-то случайного, а профессора Греца, отца своего друга.

8

– Вот видите! – взревел начальник полиции, размахивая руками. – Ещё один студент, тот, что разговаривал с Августом Морганом, сошёл с ума и напал на соседа! Это уже не совпадение!

– Это полный абсурд! – возмутился профессор Морео, поднимаясь со стула. – Каких бы навыков ни обладал Август Морган, он не способен внушить человеку идею об убийстве, особенно незнакомого ему преподавателя! У него не было ни мотива, ни возможности для такого внушения. Зачем ему это делать?

– Это всё из-за картины! – выкрикнул Каспар, сидя с перевязанной головой, на бинтах которой проступили пятна крови.

– Ещё раз, молодой человек! – обратился к нему начальник полиции с явно выраженным раздражением. – Расскажите всё, что произошло, от начала до конца!

– Я зашёл в комнату, чтобы проверить Леонарда. Он лежал на кровати, скрипел зубами, а потом начал душить себя руками…

– Душить себя? – уточнил начальник полиции, хмурясь.

– Да, да, всё так. Я попытался ему помочь, но он вдруг открыл глаза и оттолкнул меня ногами, затем вскочил с кровати. Я хотел его успокоить, но он был… был как одержимый, наделён нечеловеческой силой! Он ударил меня головой о стену, и я потерял сознание, – пояснил Каспар.

– И где теперь искать этого беглеца? – спросил начальник полиции, резко повернувшись к своим подчинённым.

– Я не знаю, – пробормотал Каспар, подавленно смотря в пол. – Как только я очнулся, я сразу же побежал к вам.

– И правильно сделали, мой дорогой друг, – мягко поддержал его профессор Морео, положив руку ему на плечо. – Но всё же, куда мог убежать Леонард?

– Шеф! – выглянул в этот момент из двери один из полицейских. – У нас новая жертва. Нападение в преподавательском корпусе.

Начальник полиции выпрямился, его взгляд стал стальным.

– Теперь мы узнаем, куда сбежал этот сумасшедший. Кто на этот раз?

– Профессор Грец, – полицейский произнес с тяжестью в голосе. – Он найден мёртвым у себя в кабинете. Некто забил его до смерти. На нём не осталось ни…

– Хватит, – резко поднял руку профессор Морео, прерывая слова полицейского. Но было уже поздно. Каспар услышал всё, даже больше, чем следовало. Его руки вцепились в волосы, глаза расширились от ужаса, а лицо стало бледным, как у призрака.

– Он убил моего отца… Я не остановил его… Он убил моего отца, – без конца повторял Каспар, словно застрявший в одном мгновении.

– Ну же, успокойтесь, мой дорогой друг. Может, тут ошибка, и кто-то напутал… – попытался мягко вмешаться профессор Морео.

– Тишина! – начальник полиции бросил на Морео острый взгляд, что заставило его замолкнуть.

– Мой отец… – голос Каспара оборвался, глаза наполнились слезами. – Леонард, что же ты наделал?..

Начальник полиции, оставив эмоционального Каспара, повернулся к своим подчинённым.

– А сам студент? Вы нашли его?

– Нет, – ответил один из полицейских. – На месте преступления никого не было. Патрули прочёсывают ближайшую территорию. Мы надеемся обнаружить его в скором времени.

– Может, вы знаете, куда он мог пойти? – начальник полиции обратился уже к Каспару, но тот пребывал в состоянии глубокого шока.

Единственное, что он смог прошептать: «Элизабет… Пожалуйста… Спасите её…»

9

Снова опоздал. Эта мысль, как назойливая муха, не покидала Августа Моргана, пока он быстрым шагом шёл к студенческому кампусу в сопровождении профессора Морео и начальника полиции. Разговор между ними звучал где-то далеко, как в тумане, и долетали только обрывки. Понятно лишь одно: студент Леонард Хартман, тот самый, что приходил к нему и говорил о самогипнозе, попал под влияние картины.

Именно ради этого Леонард просил научить его погружаться в чертоги собственного разума. Чтобы избавиться от ее влияния. Но что-то пошло не так. Он не справился. А значит, и Август тоже. Доктор Морган, гипнолог, психотерапевт, автор трудов, которые должны были внушать доверие, оказался бессилен. Он не смог научить студента противостоять проклятию. Но как он мог это сделать, если сам был жертвой картины?

Но он мог хотя бы не терять времени. Друзья Леонарда приходили к нему, умоляя помочь. Но вместо того чтобы бросить всё и отправиться немедленно, Август решил остаться на ужине, выстраивать гипотезы и обсуждать свои теории с другими преподавателями, стремясь к их одобрению. Почему он так сильно утратил свои навыки и чутьё? Интуиция, которая всегда помогала ему находить ответы, теперь молчала, и он расплачивался за это.

– Не корите себя, мой дорогой друг. Вы не могли знать, что всё так обернётся, – тихо произнёс профессор Морео.

– Да, да, конечно, – задумчиво ответил Август, не поднимая взгляда.

В глубине души он догадывался, что всё именно так и случится. У него были инструменты, чтобы помочь Леонарду, чтобы показать ему путь. Стоило лишь дать взглянуть на вторую картину, ту самую, что изменила самого Августа.

Они остановились перед дверью комнаты. Совсем недавно, он беседовал с другим студентом, Винсентом, который покончил с собой. И теперь Август чувствовал: Леонард может последовать его примеру.

– Он тоже оставил послание? – тихо спросил Август.

– Нет, – ответил профессор Морео, качая головой. – Но Каспар сказал, что их комната выглядит странно.

Когда дверь открыли, Август сразу заметил: всё было точно так же, как в комнате Винсента. Те же небрежно сложенные вещи, те же стопки книг, стоящие одна на другой.

Что-то в этом хаосе вызывало ощущение скрытого порядка. Предметы находились слишком близко друг к другу, образуя едва заметную асимметрию, которая словно пыталась что-то сказать. Август внимательно осматривал комнату, стараясь понять, что это значит.

– Извините, ваши люди здесь ничего не трогали? – спросил он начальника полиции.

– Нет, полицейских здесь ещё не было.

– Отлично, – сказал Август, вставая в центре комнаты и продолжая размышлять.

– У вас есть мысли? – поинтересовался профессор Морео.

– Да, – ответил Август, медленно кивая. – Если вспомнить, как мы заходили в комнату Винсента, там всё было сложено в определённой последовательности. И, мне кажется, здесь та же структура. Это не Леонард или Винсент складывали вещи таким образом. Это сделали фрагменты памяти художника, создавшего картины. И возможно это послание.

– Может, стоит их перерисовать? – предположил Морео. – Вдруг получится целостное изображение.

– Попробуем, – неуверенно пробубнил Август.

Они взяли чернила, листы бумаги и приступили к работе. Каждый рисовал по-своему, стараясь воспроизвести расположение вещей. Тем временем начальник полиции встал у двери, чтобы ни один любопытный студент или преподаватель не смог прервать их работу.

Однако все их усилия оказались тщетны. Как ни старались Август и Морео, изображения не складывались в понятный узор, не давали ни малейшего намёка на скрытый смысл. Через некоторое время оба сдались и устало опустились на кровать, разглядывая предметы в тусклом свете двух масляных ламп, стоящих на столе.

– Что-то здесь не так, – пробормотал Август, задумчиво глядя перед собой.

– Может, в этом и нет никакого смысла, – предположил Морео. – Это могут быть просто хаотичные действия, вызванные подавленным сознанием. Как подёргивания во сне.

– Возможно, вы правы, – согласился Август. – Меня смущает один факт.

– Какой? – нахмурился Морео.

– Эти предметы сложены точно так же, как в комнате Винсента.

– Вы уверены?

– Это предположение, основанное на моей памяти. Но, увы, доказать этого я не могу. Комнату Винсента, скорее всего, уже успели убрать.

– Само собой, – пробормотал Морео, почёсывая переносицу. – Если вы всё ещё верите в свою теорию, я оставлю вас разбираться с этим, потому что меня ждут другие дела. Но обещайте мне, доктор Морган, что как только выясните загадку с этими вещами, то дадите мне знать.

– Непременно, профессор.

– Благодарю вас, мой дорогой друг. Хотите, оставлю вам компанию начальника полиции? – спросил профессор Морео с лёгкой улыбкой.

– О, нет-нет, – махнул рукой Август. – Думаю, он уже закипает от нетерпения по ту сторону двери, только и мечтая заковать меня в наручники.

– Не волнуйтесь, я заберу его с собой, – успокоил профессор.

Морео задержался ещё на минуту, тихо осматривая комнату и размышляя. Затем, не сказав ни слова, поднялся и вышел.

Оставшись один, Август вновь принялся осматривать комнату, пытаясь понять, в чём заключался смысл странной расстановки вещей. Он крутил и вертел идеи в голове, пока не догадался взять лампу. Направив свет на одну из стопок книг, он заметил, как на стене проявилась тень. В тени возникли узоры – тонкая паутинка и маленькие щели, которые складывались в знакомый символ, будто вынырнувший из воспоминаний. Это был один из тех знаков, что художник скрывал в своих работах.

Тогда Август вспомнил о рисунке угольком на стене комнаты Винсента, который изображал полицейский фонарь.

«Нужен не просто свет», – сказал он себе, – «а направленный луч».

Но подходящего фонаря под рукой не было. Начальник полиции ушёл, а лампы в комнате не давали сфокусированного луча. Тогда Август начал импровизировать. Он затушил одну лампу, оставив вторую и закрыл большую её часть, чтобы создать узкий луч света. Для большей фокусировки он свернул лист бумаги в трубку и приложил его к стеклу. Жар от лампы обжигал руки, но Август был так увлечён, что не обращал на это внимания.

Теперь оставалось найти точку, откуда направить луч. Он ходил по комнате, проверяя разные углы, пока его взгляд не упал на маленькое пятно краски. Август предположил, что это мог быть ориентир, и направил свет оттуда. Первым местом оказался угол у двери. Луч света упал на стопки вещей, и на стене возник горный массив с вздымающимися холмами, лесом и луной, зависшей над горизонтом.

Картина была красива, но не несла никакого откровения.

Август изменил угол и направил свет с другой стороны. Теперь тени на стене начали складываться в более сложный узор. Перед ним появилось нечто, напоминающее потрескавшийся круг. Но вместо обычных осколков там проглядывались знакомые образы: паук и паутина, череп, подсвечник, звезда, солнце, полумесяц – всё это словно сияло, как звёзды на ночном небе, пробиваясь сквозь крошечные щели в вещах, оставленных художником.

Август застыл, осматривая картину, созданную светом и тенью. Взглянув на неё, он почувствовал, как комната вокруг начала таять, превращаясь в липкое, вязкое пятно. Пространство словно сдвинулось, и впереди появились двери, открывающиеся вглубь – в само прошлое.

Не в силах сопротивляться этому зову, Август сделал шаг вперёд, позволив себя унести в тайны, которые так долго скрывались за картинами.

10

Кем бы ты ни был, ты молодец.

Я и представить не мог, что кто-то когда-либо сможет добраться до этой части моих воспоминаний. Мне пришлось разорвать их на три фрагмента. Не каждому дано, и не каждому позволено проникнуть в мою жизнь, испытать то, что испытал я в тот день, когда впервые переступил порог Университета Святого Гийома. Я не знаю, поверишь ты мне или нет. Может быть, ты посчитаешь это вымыслом. Ведь как можно отличить выдумку от истины?

Никак. Любая выдумка, в которую достаточно сильно верить, становится правдой. А любая правда может утонуть в человеческом безверии.

Как утонул я.

Я верил им. И верю до сих пор, хотя и не знаю почему. Вопреки своим желаниям, амбициям, я подчинялся их воле. Стоило одному из них заговорить, и я беспрекословно слушался. Иногда мне казалось, что я был готов пожертвовать жизнью, если бы они попросили. После того случая они стали опаивать меня странными настойками. Думаю, в этих напитках помимо вина и мёда содержались сильные опиаты. Но это лишь мои догадки – на вкус я не чувствовал ничего.

И всё же именно тогда я раскрыл свой дар.

Мне казалось, что своим вниманием к деталям, я обречен вечно замечать несовершенство этого мира. Но оказалось все, наоборот. Я видел его частицы, и при правильном восприятии они помогали мне заглянуть еще глубже. В места, запрещенные заурядным умам.

Я смог путешествовать между мирами и сознаниями других людей. Стоило мне погрузиться в сон, как передо мной распахивались сотни дверей, приглашая войти.

Я видел всё. Запертый в комнате, я был свободен блуждать по грезам других людей. Я проникал в самое потаённое, в то, что они скрывали даже от самих себя. Быть может, это аморально, но угрызений совести я не чувствовал.

И вот что я узнал.

Профессор Родрик питал странные чувства к юношам. Профессор Грец наслаждался видом плачущих студентов. Но хуже всех был Коллинз. Я не знаю, происходило ли это на самом деле или это лишь фантазии, но в его снах я застал его с девочкой, которой не было больше двенадцати. Я не буду говорить, что они делали. Скажу только одно: моё уважение к этим людям сменилось жутким отвращением.

Я хотел наказать их. Хотел обрушить на них самые жуткие кошмары. Но я был лишь наблюдателем и не мог влиять на них. Хотя понимал, что просто пока этому не научился. Мне не хватало последнего фрагмента. Но я знал где его искать. Он хранился в знаниях человека, которому хватало лишь одного слова, чтобы люди его послушались.

Я решил проникнуть в сны того, кто всё это затеял. Того, кому принадлежала идея эксперимента. Я хотел понять, что скрывается за его рассудком. Какую правду он боится признать и какие уловки скрывает.

Но для этого мне нужно было встретиться с ним лицом к лицу, поговорить, оставить свои детерминанты, вложить часть своего сознания в его разум. Мне нужно было подобрать ключ к той самой запертой двери. И однажды этот момент настал. Я ждал его неизвестно сколько – время во снах течёт иначе, а в реальности я его уже не чувствовал, потому что день и ночь заменяли мне тёплые языки пламени мысленных ламп, окружавших меня.

Периодически приходили его помощники. Появлялась Беатрис. Да, она казалась такой доброй и красивой девушкой, лишённой греха даже в своих снах. И всё же она исполняла его приказы. Может быть, у неё не было выбора. Может быть, он очаровал её так же, как и всех остальных, подавляя их волю.

Он пришёл ко мне поздно ночью. Это было заметно по глубоким тёмным кругам под глазами, по синеве лопнувших капилляров, по трясущимся от усталости рукам. Его волосы были растрёпаны, словно он только что сорвал себя с постели. Так он выглядел куда старше своих лет. Хотя я даже и не знал какого он возраста. Пятьдесят? Шестьдесят? Разве это имеет значения.

Ведь его глаза всё ещё сияли той же энергией, которая делала его непостижимо молодым, несмотря на истощённое тело.

Он сел напротив меня, поставив кружку с водой на стол.

– Сегодня без вина, мой дорогой друг, – произнёс он с улыбкой, словно мы были давними приятелями.

Его добродушный тон невольно заставил меня улыбнуться в ответ. И всё же я ощущал себя птицей в клетке, а он был тем, кто пришёл меня покормить и посмотреть на моё смирение сквозь прутья, которые, кажется, замечал только я.

– Как вы себя чувствуете? – спросил он.

– Нормально, – ответил я, стараясь сохранить спокойствие.

– Вы выглядите довольно здоровым, – сказал он с одобрением.

– Спасибо, – коротко поблагодарил я.

Он немного наклонился вперёд, глядя прямо в мои глаза, и продолжил:

– Но вы понимаете, что этого недостаточно. Мы с вами движемся к неизбежному успеху. Я верю в вас, в ваши способности и в нашу общую цель.

Его улыбка оставалась тёплой, а глаза по-прежнему светились той энергией, что притягивала к себе людей. Он коснулся моего плеча, словно пытаясь подбодрить. Признаюсь, его слова и этот жест достигли чего-то внутри меня. Это было одновременно приятно и тревожно – ощущение, будто тень его воли проникла в моё сознание.

– Это ваша цель, не моя, – сказал я, глядя прямо в его глаза. – Я всего лишь хотел знаний. Хотел посвятить свою жизнь науке, изучению человеческого поведения.

Он усмехнулся, откинувшись на спинку стула, и уверенно проговорил:

– Но мы ведь этим и занимаемся, мой дорогой друг. Пока эти пустоголовые цепляются за труды псевдоучёных, мы с вами совершаем невозможное.

Его слова звучали так пламенно, с таким напором, что я невольно восхитился.

– У меня есть кое-что для вас, – сказал я.

Его глаза округлились, а уголки губ приподнялись в невольной улыбке.

– Что же вы хотите мне показать?

Я показал рукой на четыре картины, что висели за моей спиной. Я посвятил их Вивальди и его временам года. Но также как и великий композитор, скрывший в звучании скрипки свои детерминанты, я оставил только мне известные подсказки. Они смотрели на картины и не видели ничего странного. Я же ощущал, как их сознание снимает все барьеры, приглашая заглянуть внутрь.

– И что всё это значит? – спросил он.

Я пожал плечами. Я уже делал это раньше, когда проникал в сознания других профессоров. Но теперь я добрался до него, и это было сложнее. Я чувствовал, что его разум защищён куда лучше.

– Не знаю. Каждый раз, погружаясь в своё подсознание, я чувствую, что касаюсь чего-то важного. Но выразить это словами невозможно. Вместо слов появляются образы. И с помощью краски я перенес их на холст.

– Чудесно, просто чудесно! – ответил он, но я видел, что он понятия не имел, что означают эти рисунки.

Его зрачки расширились, грудь вздымалась, а вена на шее бешено пульсировала. Он полностью погрузился в осмысление нарисованного. В этот момент я почувствовал, как частичка моего сознания оторвалась и проникла в него, словно бактерия.

– Чудесно, мой друг. Просто великолепно, – повторил он, глядя на меня хищным взглядом, словно зверь на добычу.

Наши сознания объединились, и я услышал отдаленное неразборчивое эхо – его тайные мысли.

Но я не знал, что, проникая в его подсознание, я открываю ему свое сознания. Страха я не испытывал, потому что знал, что в любой момент, могу оборвать эту связь. Символ на моем запястье. Что я нарисовал, загнав пером чернила под кожу. Стоило мне его увидеть, как я возвращался.

В недрах своего подсознания я ощутил тонкую нить, которая вела к его сознанию. Без страха я сделал шаг вперёд.

Я проник в его чертоги разума.