– Ладно. – Пушин понял неуместность вопроса. – Можно медицинскую карту глянуть?

На кухне, где было посвежее, они со следователем просмотрели медицинскую карту ребенка: диагноз на диагнозе. Кологоров набрал знакомого судмедэксперта, справился, возможна ли в таких случаях скоропостижная смерть.

– А сколько ей было? Одиннадцать? – переспросил эксперт. – Да это она еще долго жила. Могло остановиться дыхание, такое бывает. Присылай на исследование, но вряд ли что другое скажу.

– Хорошо.

– Извините…

В составе следственно-оперативной группы от криминалистов выехал Забурин, самый старший эксперт в РОВД. Свое дело он знал больше чем хорошо и прилагал максимум усилий в раскрытии преступлений; понимая, что внимание следователя на месте происшествия в силу многих причин может быть рассеяно, он старался после выполнения своих основных задач пройтись по месту свежим взглядом. Кроме того, у него был колоссальный опыт и вследствие этого примеры почти на все случаи преступлений. Сейчас он явно чего-то хотел от следователя.

– Да? – спросил Кологоров, поворачиваясь. – Мне подойти?

– Изымите подушку.

– Что?

– Подушку. Подушку с кровати девочки. Я упакую ее, стандартно, заберу с собой; вы не забудьте указать изъятие в протоколе. Надо проверить. – Забурин посмотрел на Пушина, на следователя. – Потом мне дадите направление на экспертизу.

– Подушку… – еще раз повторил Кологоров. – Вы думаете, что девочку душили, что ли? Непохоже вроде бы.

– Это ребенок, исключать ничего нельзя. Лучше вернем подушку.

– Это да. Спасибо, – сказал следователь. Пушин был немного другого мнения:

– Я слышал, эксперт сказал, это от болезни? Зачем огород городить?

– Слушай, смерть малолетнего ребенка. Надо сделать как можно больше.

– Что мне тогда, подозреваемого искать? Дополнительную хромосому или как там?

– Просто опроси соседей.

Пушин хмыкнул и отправился обходить квартиры. Надя Мохова хотела спросить у женщины, где находится ее старший сын, но та прижалась лицом к покойной дочери и плакала; Надя не стала ее тревожить и молча вышла.

Борис подошел к своему дому, когда тело сестры уже погрузили в машину «Харона».

– Горе у вас, – сказала ему соседка, полная баба Марина, – иди к матери скорее.

Борис фыркнул про себя, поднимаясь на третий этаж. «Горе. Праздник у нас, баб Марин, праздник!»

Мать сидела за столом с платком у рта, глядя в одну точку. На щеках были красные пятна.

– Виталина умерла, – не поворачиваясь в сторону сына, сказала она. – Отмучилась.

– И мы отмучились, мам.

Мать дернула головой, посмотрела на него со страхом, но через страх проглядывала надежда. Это был скорее страх поверить в слова сына и страх обрадоваться им, чем страх от их жестокости.

– Я окна открою, – утвердительно сказал Борис, прошел в комнату и впервые за много лет, отдернув шторы, потянув с силой за створки, разрывая заклеенные полоски, распахнул оба окна настежь. В комнату ворвался чистый воздух, и парень вдохнул его полной грудью. Взгляд его упал на кровать: несвежая простыня в потеках, скомканные одеяла. – Мам, ты белье-то выбрось… – Глаз царапнула какая-то неточность. – Слушай, а подушка где?

– Что, сынок?

Борис быстро прошел на кухню:

– Подушка где с кровати?

– А ее в полицию забрали, – всхлипнув, сказала мать. – Упаковали и забрали. А зачем тебе? Кому она нужна сейчас…

Боря немного подумал. Он был уверен, что отпечатков пальцев, если их предварительно не обляпать краской, на подушке не остается.

– Незачем, – пожал плечами он. – Давай уберем тут все.

Кологоров мрачно смотрел на заключения: одно от судмедэксперта, второе – от эксперта-криминалиста. Он получил их в разное время, поэтому несколько дней были упущены; соединив эти экспертизы воедино, всяко выходила насильственная смерть, а не смерть от естественных причин. Значит, Таржину Виталину, ребенка-инвалида, убил не набор ее недугов с гидроцефалией в первых рядах; она была задушена. При устном разговоре эксперт допустил остановку дыхательных путей вследствие болезни, а на бумаге написал механическую асфиксию: нашел он и микрочастицы ткани в ротовой полости, и чуть ли не пух от подушки в легких, и переломы хрящиков в носу. На подушке, соответственно, была обнаружена слюна и выделения из носа, а по краям, где убийца держал ее, – потожировые следы; правда, эксперт сразу оговорился, что они не очень-то пригодны к идентификации.

– Вадим, – Кологоров набрал начальника розыска, – у нас по Таржиной нюансы выяснились. Мне экспертизу привезли, это убой.

Кожин у себя в кабинете длинно присвистнул.

– Задушили ее, эксперт говорит. Подушкой, которую с места происшествия изъяли. Так что своих поднимай, пусть отрабатывать едут, я дело возбуждаю сегодня.

Кожин поднялся, прошел в соседний кабинет, где Краев с Пушиным спорили по поводу новых поправок в Уголовно-процессуальный кодекс; он хмыкнул:

– Приятно слышать! Профессионалы, на работе не баб обсуждают… Кто на Таржину выезжал?

– Я, – сказал Пушин. – Так там отказной. Девчонка-инвалид.

– И на что это влияет? Ее инвалидность?

– Ну, она сама задохнулась. Медик сам сказал.

– Сказал, да. А потом написал, что ее задушили.

Пушин напрягся было, но тут же снова расслабился.

– Тогда это мамаша. И я ее понимаю.

– Раз понимаешь, вперед. Дело возбудили, преступника нет, через час начнутся вопросы.

Пушин поехал на адрес один, эксцессов он не боялся. За эту самоуверенность его очень недолюбливало начальство. Поднявшись в квартиру, он громко постучал; открыли почти сразу.

– Уголовный розыск, уже встречались. – Оттеснив женщину, Пушин сразу зашел внутрь, огляделся; похоже, больше никого. Квартира очень поменялась с последнего раза, как он был здесь: исчезли шторы, все посвежело, посветлело, появились живые цветы на подоконниках; и сама мамаша Таржина как будто помолодела, ее не портил даже траурный платок на голове, а только добавлял какую-то изюминку в довольно невзрачную внешность. – Мы общались уже с вами, теперь уточнить надо. Вы же дома были двенадцатого числа? Когда дочь ваша погибла?

– Дома, – сказала Таржина. – Да вы проходите в кухню.

Пушин прошел за женщиной, остановился в проеме двери.

– Весь день были дома?

– Нет, я вернулась после обеда… ездила в станицу, там у меня мама старенькая… Тоже уход нужен, навещаю два раза в неделю, вот…

Пушин чертыхнулся. Объяснение в прошлый раз он отобрал откровенно поверхностное, и при вновь открывшихся обстоятельствах за это по головке могли не погладить.

– Во сколько в станицу уехали?

– Накануне. Одиннадцатого вечером. Если бы не поехала, не задохнулась бы девочка моя… – Таржина прикрыла глаза, сгорбилась, сложив руки на груди. – Но так и лучше, мучилась она сильно. И я мучилась.

– А это было нормально для вас, оставлять инвалида… простите… оставлять ее дома одну?

– Почему одну? Старшенький мой, Боря, смотрел за ней. Всегда смотрел, и подтирал, и кормил… Противно ему было, конечно, но все же сестра… Он с ней был.

– Боря – сын ваш? Сколько лет ему?

– Шестнадцать… Да что случилось-то? – Таржина выпрямилась. – Что за расспросы? Похоронили девочку мою, Царствие небесное, а вы все ходите! Если вы к Борьке по поводу школы, он сейчас вернется, сами спросите!

– Вашу дочь убили, – сказал Пушин. – Задушили подушкой. Поэтому мне и нужен Борис, ведь в квартире, кроме вас двоих, никто не бывал?

Женщина выпучила глаза и попятилась; она оперлась спиной на подоконник, прикрыла рот рукой.

– Во сколько ваш сын будет, вы говорите? Я его дождусь.

…Борис поднимался по лестнице с пакетом продуктов, как на втором этаже приоткрылась дверь, и из нее высунулась голова соседки:

– Что к вам менты зачастили? Уморили девку, да?

– Чего? – недоуменно переспросил Борис.

– Да вон, из розыска к вам… опять!

Парень напрягся.

– Спасибо, бабуся, – хмыкнул он, аккуратно ставя пакет на пол лестничной площадки. – Пойду гляну, что там за менты.

Он бесшумно проскочил к своей двери, прислушался: тишина. То ли молчат, то ли попутала старая. Борис открыл своим ключом, крикнул, не заходя:

– Мам! Ты дома?

– Боренька!

В дверном проеме показалась мать. Она была растеряна, но точно знала, что сделает в следующий момент.

– Сынок, – сказала она, делая незаметный жест рукой: «беги». – Тут говорят, что ты убил Виту подушкой.

Бориса как ветром сдуло от двери.

Самоуверенность Пушина обернулась против него. Посоветуйся он с кем-то, не раз проводившим подобные задержания, он не допустил бы сложившейся ситуации. Возьми он с собой второго опера, или участкового, или хотя бы добровольного помощника и поставь его внизу, шансы Бориса уйти были бы невелики. Но Пушин привык делать все самостоятельно и потом хвастаться этим; его подвела дурная привычка и неопытность. Оперативник еще бежал по лестнице, когда Борис, завернув за угол дома, уже мчал в сторону многолюдного рынка, где скрылся в толпе за считаные секунды. Попутки от рынка ходили во множестве направлений…

– Полный провал!

Оперативники молчали; но в этот момент, даже несмотря на общецеховую солидарность, злорадствовали все. Пушин успел достать бахвальством о своих достижениях весь отдел.

– Больше мне нечего сказать, – развел руками Кожин. – Абсолютный непрофессионализм. Объяснение после планерки. Надеюсь, все понимают, что одному отправляться на подобного рода задержания категорически запрещено?

Дружный невнятный гул в ответ.

– У кого есть общественные помощники? Ветищев, у тебя и у тебя, Горин?

– У меня уже ушел доучиваться.

– Значит, Ветищев. Отдаешь своего общественника Пушину. Пушин, везде передвигаешься только со стажером. До особого распоряжения. Все свободны.

Спорить никто не стал, как и высказывать недовольство, хотя чуть сильнее, чем надо, задвинутый стул Ветищева и чуть громче, чем надо, хлопок дверью уходящего последним Пушина сказали все за себя. В коридоре Ветищев позволил себе выразить эмоции:

– Трындец. Учи нормального помощника для дурака.

– Сделаю вид, что не слышал, – проходя мимо, заметил Пушин.

– Могу повторить! Какого хера ты поперся на задержание сам?

– Не твое дело.

– Ладно, – примирительно сказал Горин, – и не такое бывает. Главное, что все живые.

С этим сложно было поспорить.

Отдельно взрывалось и в кабинете у Харова. Начиналось все спокойно: оперативная сводка, происшествия за сутки, рапорта… Пока начальник службы участковых не дошел до происшествия с Таржиными.

– Подозреваемый, несовершеннолетний Таржин Бэ Вэ, скрылся с места происшествия… неоднократно привлекался к административной ответственности… а чей это поднадзорный?

Мохова сидела ни жива ни мертва. С Борисом проводились только профилактические беседы. На учете в полиции он не состоял.

– Надя, опять твой? – обведя глазами подчиненных, понял Харов. – Ты ставила его на учет, надеюсь?

– Не было оснований, – прошептала Мохова.

И грянул гром.

– Я напишу рапорт о вашем неполном служебном соответствии! – в заключение рявкнул Харов. – Как я должен отчитываться перед прокуратурой?! Второе убийство, совершенное несовершеннолетним с плохими характеристиками, – а ПДН просто за зарплатой в бухгалтерию стоит, ПДН некогда малолеток на учет ставить!

– Зарплата приходит на карточку.

Сушин был огорчен, что его бывшего стажера Надю Мохову полощут почти каждое совещание, но тем не менее не спешат с ней расстаться, хотя она и написала рапорт на увольнение; он не боялся криков начальства и хоть немного пытался перевести огонь на себя. Получилось: Харов сбился.

– Так, – помолчав, свирепо сказал он. – Всем все ясно. Мохова, объяснение по Таржину. И все, что на него есть!

– …Христа ради, Надежда, ставь ты на учет всех подряд, – устало сказал Сушин, когда они оказались в своем кабинете. – Видишь, рука у тебя несчастливая.

– Пальцы на бутылке с трупом Коржевиной совпали с пальцами на происшествии с Беляковым, – сказал Краев, читая присланный из другого райотдела рапорт, и присвистнул. – Это Филин. Он был в Архипке.

– И что нам это дает?

– Что он сорвался с цепи и теперь будет убивать.

Кожин, в кабинете которого проводили внеплановое совещание, побарабанил пальцами по столу. Разумеется, разыскиваемый за убийство таксиста Филин мог просто пить что-то в жаркий день на пляже и бросить там свою бутылку, а чуть позже кто-то в том же месте изнасиловал и задушил девочку; все возможно. Но возможно и то, что, совершив первое убийство и оставшись безнаказанным, подросток поверил в свои сверхсилы. И он тем более опасен, что не имеет ни привязанностей, ни работы, ни семьи – ничего хоть сколь-нибудь постоянного. Выехав на обыск в дом Филина сразу после задержания Герлецкого с Марковым, оперативники застали спящих мертвым сном бабушку и отца подростка; их не разбудили ни крики, ни стук дверей, ни стаскивание в порыве злости отца с дивана на пол. Он продолжил спать и там, да еще и начал пускать газы. Глупо было бы полагать, что Филин горит желанием вернуться в столь теплую атмосферу.

Чтобы хотя бы немного приблизиться к успешному розыску, нужно было, помимо прочего, составить психологический портрет подозреваемого, но и этим некому было заняться: наиболее плотно с подростком работала сотрудница ПДН Мохова, которая только и сообщила, что он грубый и склонен к агрессии. Прекрасно. И где искать его, в клубах вольной борьбы или на скотобойнях? Ни интересов, ни привычек, ни склонностей…

Бывает, что, совершив преступление и не понеся за это наказание, человек благодарит Высшие силы за то, что его простили, и больше никогда не преступает черту закона; другой воспримет это поощрением. По субъективному мнению Кожина, разговаривавшего с подельниками Филина, последний относился к категории лиц, которые уход от уголовной ответственности воспринимают как зеленый свет.