По лицу парня пробежала тень, но тут же исчезла.

– Да если надо, потянем. А чего ты здесь одна? Тебя мама так далеко отпустила?

– А я уже взрослая, сама отпустилась!

– А-а. Тебе лет-то сколько? – Парень снова улыбнулся, уголком губ. – Пятнадцать хоть есть?

– Скоро восемнадцать, – неизвестно зачем соврала Полина. – Вот, тут приехала отпраздновать.

– А зовут тебя как?

– Аполлинария.

Парень не удивился, не стал шутить, чем сразу вызвал расположение у Полины.

– Я Георгий, – сказал он. – Пива хочешь?

Спустя час они вместе сидели у подножия огромной скалы, которую Полина заметила в первый день приезда. Парень допивал пиво, Полина смотрела на догорающий закат. Было спокойно и тихо, только шум накатывающих на берег волн и редкие крики чаек сопровождали вечер.

– А мне завтра нужно возвращаться, – вдруг сказала девушка. – Даже обидно.

– А че обидно?

– Всего три дня здесь, да и первый толком не запомнила. Мало впечатлений домой повезу.

– Давай добавим, – ухмыльнулся парень, отставил свою бутылку; он наклонился к девушке и начал целовать ее. Сначала Полине даже нравилось, потом он стал трогать ее грудь, а вторая рука переместилась к поясу джинсов.

– Что ты делаешь? Перестань. – Девушка попыталась оттолкнуть своего нового знакомого, но не вышло: он повалил ее на спину, прижал к камням. – Отпусти!

– Да нормально, успокойся…

– Отпусти меня! – Полина почувствовала, что он стаскивает с нее джинсы, начала вырываться сильнее. – Пусти сейчас же!

Парень навалился на нее всем телом, руками схватил за горло, немного сжал:

– Тихо ты, тихо… – Одной рукой он стащил штаны и с себя. – Не ори, тихо…

– Помогите! – во весь голос закричала Полина. – Люди! Люди!

– Да заткнись! – с досадой прошипел парень, стиснул ее горло сильнее. – Че орешь!

Полина продолжала вырываться, хоть кричать уже не могла: вырывался сип и дышать становилось все труднее. Рукой она нащупала камень, сжала его и сильно ударила насильника по уху; тот схватил ее руку, прижал.

– Ах, тварь!

От оглушительной оплеухи у Полины зазвенело в ушах, от второй – стало тяжело в голове. Парень отпустил ее горло, перевернул девушку на живот; она снова попыталась позвать на помощь, но ничего не вышло. Только хрипы. Между ног стало горячо и больно; Полина продолжала вырываться, пытаться поднять голову, закричать, но парень снова схватил ее шею. Пальцы сжимались все сильнее; голову насильник вдавливал в камни, почти ломая нос; рот наполнился кислой слюной. Полина сопротивлялась из последних сил, и наконец ее руки, которыми она пыталась разжать смертельные тиски, беспомощно соскользнули. В эту же секунду, выдохнув, скатился с нее и Филин.

Тело девушки недвижно лежало у подножия отвесной скалы, дающей в жару живительную тень. Затихла борьба, и возвратились звуки природы: стрекотание цикад, мерный шум небольших волн, далекий гул засыпающего города.

Филин сел на камнях, сплюнул, потер лицо руками. Эта телка была совсем некстати, да еще со своей девственностью… он брезгливо поморщился. Да что уж теперь жалеть. Из города все равно надо было валить, а жаль, приморский уют почти затянул его. «Это знак, – подумал парень, поднимаясь. – Останься я еще ненадолго, потеряй бдительность, и меня бы сцапали. Я бы примелькался. Все происходит вовремя». Он натянул и застегнул штаны, отряхнул колени и технично, ловкими движениями проверил карманы покойницы, покопался в ее сумочке. Техника на хер не нужна, а денег не густо, но пойдет. Пустую сумочку Филин, размахнувшись, бросил в море и быстрым шагом пошел в сторону от горы, по направлению к дороге. На труп он не оглядывался.

Рядом с мертвой Полиной вибрировал телефон с разбитым дисплеем. Ей звонила мама.

– Лиза? Лизонька, а Полинка не рядом с тобой? Нет?

Валентина звонила уже третьей подружке дочери, с которыми она якобы уехала на море в ту злополучную пятницу, и ее нервы сдали.

– Лиза, говори немедленно, где Полина! А то я сейчас позвоню твоим родителям!

– Зачем родителям? – после паузы ответили на другом конце. – Не надо. Тетя Валя, Полинка осталась в Архипке.

– Как… осталась?

– Мы еще вчера собирались возвращаться, у нас планы поменялись… Она вроде… огорчилась так, потом пошла на море и не вернулась. Мы искали ее, звонили – трубку не берет.

– И что же? – холодея от злости и страха, переспросила Валентина. – Вы так и уехали?

– Ну а что нам было делать! У Никиты работа в понедельник, да и деньги у нас кончились, только на бензин… мы же не могли там без денег остаться…

– Да как ты могла уехать без моей дочери?!

– А так! – отрубила Лиза. – Она от вас сбежала, дайте ей отдохнуть спокойно! Наплавается да вернется, успеете ей еще мозги промыть!

И девочка бросила трубку. Валентина думала недолго; она сразу же набрала цифры, которые знала наизусть, и, услышав в трубке равнодушное: «Слушаю», выпалила:

– Полинка пропала.

Повисла пауза, после чего голос несколько удивленно переспросил:

– Что? Кто это?

– Это я, Валентина. Полина пропала.

– Какая Валентина, какая Поли… а, Валька, ты, что ли? – Наконец-то бывший муж ее узнал. – Чего тебе надо?

Валя чуть не взвыла.

– Полинка уехала на море, сказала, на три дня с подружками, все вернулись, а она – нет!

– А сколько лет ей сейчас?

– Пятнадцать через два дня! – Валя не обратила внимания на то, что бывший супруг и дату рождения единственного ребенка не помнит: он так давно ушел из их жизни, что это было естественно. – Мне в полицию идти сейчас, да? У Поли мобильный выключен, был включен, а теперь выключен!

– Вот это как раз не удивляюсь, ты любого звонками достанешь… Так, может, она день рождения хочет на море отпраздновать?

– Какое «на море», Семен! – Валентина уже плакала. – Девочки вернулись, сказали, что им все понравилось, а Полинка в последний день пошла гулять сама и пропала! А у них деньги закончились, они и уехали!

– Так… – По тону было слышно, что Семен наконец стал воспринимать ситуацию серьезно. – Ты живешь на старой квартире?

– Да…

– Я скоро буду.

Полина сама по себе была не особо нужна Семену: ну, бегает что-то и бегает, желательно, чтобы вдали от него. Детей он не любил, а со своей бывшей женой после выматывающих десяти лет совместной жизни не то что общаться не хотел – воздухом одним дышать. Но тут включился и заработал то ли инстинкт, то ли чувство, которое подсознательно возникает у каждого нормального мужика при виде того, как обижают детей. Полина была глупой маленькой девчонкой, и, скорее всего, не имеет значения даже кровное родство: она пропала, одна, в курортном городе. А он уж насмотрелся в силу своей работы на то, что остается после таких «пропаж» от детей.

Бывшая жена распахнула дверь, как будто простояла за ней все это время, а впрочем, скорее всего, так и было. Она была бледно-зеленая, заплаканная, руки мелко тряслись. Сначала явно требовалось нейтрализовать состояние истерики, поэтому Семен потащил женщину в кухню, где заставил сначала умыться холодной водой, а потом выпить два стакана ее же.

– Давай коротко: когда Полина уехала, с кем, куда. – Он выслушал сбивчивый рассказ жены, кивнул. – Телефоны подружек есть? Бери фотографию, где лицо ее видно, едем в полицию.

Ветищев просматривал сводку об обнаруженных неустановленных трупах одним глазом, а на фотографию, предоставленную заявителями, смотрел другим. За последние сутки не было, за предыдущие – тоже.

– Аполлинария Коржевина, – сказал мужчина, который предоставил фотографию. – Пятнадцать лет.

– Четырнадцать, – поправила сидящая рядом женщина, назвавшаяся Валентиной. – Полных – четырнадцать. Послезавтра пятнадцать.

– Как пропала?

– Уехала на море с друзьями. Они вернулись, ее там оставили.

Ветищев оторвался от сводки:

– Так она добровольно осталась?

– Она трубку не берет, – сказала Валентина. – Друзья искали ее по городу, не нашли. Она очень домашняя, это первый раз, когда так уехала… – Голос сорвался.

– Понятно.

Три дня назад, Архипо-Осиповка, сразу два неопознанных трупа: мужчина и девушка; мужчина, предположительно, утонул; девушка изнасилована и убита. Ветищев посмотрел на фото, на сводку. Потом на родителей. Отец рассматривал кабинет, мать покачивалась на стуле, глядя в одну точку. По описанию погибшая девушка могла оказаться их дочкой, а могла и не оказаться. Нужно было многое уточнить, прежде чем отправлять их на опознание в другой город, поэтому Ветищев принялся заполнять протокол-заявление; по окончании он попросил родителей подождать в коридоре, а сам начал звонить знакомым из приморского поселка.

– Полька, ну ответь же! – Валентина который раз безрезультатно набирала номер дочери. – Вернется, я ее под замок посажу… она же вернется, да?

Ей было необходимо услышать подтверждение.

– Вернется, – сказал Семен. – Ты прекрати телефонировать. Включит мобильник – сама перезвонит. Надолго вообще все это, интересно? На работе завал…

– Ради дочери потерпит твоя работа!

Семен поморщился и отошел от бывшей жены, стал изучать плакаты на стенах. Из-за ее претензий он и сбежал когда-то: «Ради меня потерпит твоя мама», «Ради ребенка потерпит твое хобби», «Ради семьи потерпят твои друзья»… Все, что было ему дорого, должно было уйти на второй план. В конце концов он сам ушел, чтобы не потерять уже себя.

– Зайдите, пожалуйста, подпись нужна… – В коридор выглянул Ветищев. – Только ваша, Семен, спасибо… – Когда он зашел, оперуполномоченный плотно закрыл дверь. – Вашу дочь нашли, мертвой. Мои соболезнования. Нужно будет поехать на опознание в Архипо-Осиповку.

– Твою мать! – Семен почесал голову, обернулся, как будто сзади стоял кто-то, кто мог поддержать его или сказать, что это шутка. – Твою мать… А это точно Полина?

– По описанию да.

– Твою мать. Доигрались, доездились. Так и знал.

Семен несколько секунд молча смотрел на оперативника, после чего шумно выдохнул, взъерошил волосы пятерней.

– Какой-то дурной сон. Как постановка театральная. Это вы не шутите сейчас? Умерла точно моя дочь?

Такая реакция была нормальной. Естественно, такими вещами шутить было бы абсурдно даже вне стен полиции; но мозг не может сразу воспринять страшную информацию и пытается вопросами словно разделить ее на части, принимать дозированно. Ветищев терпеть не мог эту часть своей работы. А еще ему очень не нравилось, что сейчас придется говорить родителям, потерявшим дочь, и о том, что та убита – и при каких обстоятельствах убита…

Мать уехала к бабушке в Ровное, а Боря, как обычно, остался с сестрой. Поначалу он ненавидел такие «дежурства» и мать, бросавшую его на инвалида, но потом стал ощущать вкус относительной свободы: мать, кроме как в станицу, никуда из дома не уходила, – а ненависть перенеслась на сестру. Мать в чем виновата? Что не оставила в роддоме, потащила этого овоща домой. Но она женщина, у нее инстинкты. Борис смутно понимал, что это значит, но видел по телевизору, как женщина поднимала грузовик, чтобы вытащить ребенка. А вот сестра – девочка с небольшим худеньким тельцем, непомерно огромной головой и тоскливыми, полными страдания глазами, – сестра, которая не могла ходить, нормально есть, опорожнялась под себя, забирала все деньги, которые водились в их маленькой семье, – сестра была врагом.

С кровати тихонько запищало; если не подойти, то звуки станут громче, настойчивее, хотя и так режут слух. Он бы надел наушники, но тогда рано или поздно в стенку начнут барабанить соседи. Легче посмотреть, что с ней, или дать бутылочку, или сменить ей обгаженные пеленки…

Борис подошел к кровати. Существо с непомерно раздутой головой смотрело на него жалобно, пускало слюну, издавая просящие звуки. Из-за этого существа у него не хватает денег на одежду, а те вещи, что есть, воняют фекалиями и лекарствами. Из-за этого существа в доме нечем дышать. А оно дышит. Который год дышит. Борис схватил подушку и с силой прижал ее к лицу сестры.

– Саша, у нас там девочка маленькая умерла, – сообщил возвращавшемуся с обеда Минину дежурный Миронько. – Надо бы поехать.

– А разве не розыск едет?

– Да можно и розыск туда же… Но там ребенок-инвалид, вроде не криминал, по заболеванию…

– Розыск отправляй, – подал голос второй дежурный. – Если дети, то лучше пусть опера ездят, чем нам потом отписываться. И ПДН. Я не думаю, что там участковый прям нужен, разве что до кучи.

– Тоже верно… тогда иди, Сашок, а я Пушина с Моховой отправлю.

Оперуполномоченный Пушин был не в восторге от выезда, потому что в этот день не дежурил, но по личному указанию начальства подменил Краева; тот отправился работать по разбою и пропал надолго. Надя Мохова, услышав адрес, встрепенулась:

– А кто там умер? Таржин Борис?

– Какой Борис? – косо посмотрел на нее Миронько. – Девочка.

– А…

От комитета поехал Кологоров, на своей машине; добрался он раньше, но вышел только тогда, когда подъехал патрульный уазик.

– Здорово, – сказал он Пушину. – Адрес сказали тебе?

– Я знаю, – влезла Надя. – Я там была, на рейде…

– На рейде. – Мужчины переглянулись и непонятно хмыкнули. – Ну, веди…

В квартире на третьем этаже было все так же душно, темно, по-прежнему неприятно пахло, только теперь к запахам примешивалось неприятное, мертвое. Пушин скривился:

– Там точно только один покойник?

Мохова посмотрела на него с неодобрением, но промолчала. Они прошли в комнату: возле кровати на полу сидела мать девочки; она держала мертвую дочь за руку, глядя перед собой.

– Когда обнаружили, как? – взял быка за рога Пушин. Находиться в этой квартире долго он не собирался, а этикет и элементарное чувство такта ему не были знакомы. – Вы обнаружили?

– Я, – бесцветным голосом ответила женщина. – Зашла в комнату, а она… не дышит.

– Ваша дочь болела?

Таржина посмотрела на него с горькой насмешкой и промолчала.