Однако если он убил девчонку, то не может не понимать, что его будут искать еще интенсивнее; одновременно тем опаснее он становится, потому что ему уже нечего терять.

И все это – о шестнадцатилетнем подростке…

– Пошлите в Архипку наши сведения, – сказал Кожин. – У нас морда его висит?

– Везде висит.

– Тогда продолжаем работать…

Борисовск встретил Филина пасмурной, но теплой погодой. Идея ехать в родной город пришла ему по двум причинам: первое – его меньше всего ожидают там видеть, второе – нужно было попасть в родную хату. У родичей была заначка плюс какое-никакое золотишко. Поймав попутку в Архипо-Осиповке, он добрался очень удачно почти до самого своего дома, хотя и в десятом часу вечера; в дороге он молчал, и водитель тоже не лез с расспросами. Душа требовала выпить, общения и денег. Филин дважды прошел мимо своего дома, пряча нос в воротник и надвинув на лицо кепку; никого. Обойдя позади, он перелез через ограду, глянул в окно. Мать стоит у холодильника и что-то вещает, с рюмкой в руке, отца не видно. Он пробежал по-над домом, вскарабкался по широкой сточной трубе в мансарду, где с силой нажал на оконную раму – хлипкое дерево треснуло, окно раскрылось. Филин прополз в комнату, открыл двери и глянул вниз. Так и есть, только мать, которая в очередной раз декламирует вслух какую-то свою театральную ересь. Подростку везло просто необыкновенно. Он почти бесшумно прокрался в спальню родителей; через десять минут Филин уже спускался по трубе вниз, став богаче на тридцать тысяч. Сгибаясь, он отбежал от дома подальше, вывернул на оживленную улицу и пошел уже не спеша. Движение автомобилей понемногу стихло, начали гаснуть окна в домах. Подросток шел и раздумывал, куда сейчас податься.

На дорогу позади вывернула патрульная машина, большой «Патриот», поехала медленно, с проблесковыми маячками. Филин старался идти спокойно, не ускоряя шага, считал про себя до пяти и начинал заново; машина двигалась позади, сильно напрягая. Вот уже и спасительный поворот в проулок.

Ввввииу! – короткий сигнал, «Патриот» немного проехал вперед, притормозил. Сейчас начнется. Филин сделал вид, что идет прямо, почти поравнялся с машиной и резко дал вбок, в кусты.

– Стоять на месте, – забубнило СГУ, – остановиться для проверки…

Куда там остановиться. Филин мчал на всех парах, молясь, чтобы дом был не многоподъездным; повезло: всего четыре. Он свернул на ту же дорогу, откуда выскочил, перебежал через нее – машина как раз заворачивала во двор – и кинулся в гаражный кооператив, где, он уже знал, наличествовали кучи дыр в заборах и можно было неплохо спрятаться. Парень завернул за ограждение и плюхнулся на землю, стараясь отдышаться; каково было его изумление, когда через несколько секунд рядом приземлился еще один человек; судя по судорожному отползанию как можно дальше, свой.

– Ты от мусоров?

– Ну.

Двое часто дышали, сплевывали слюну. Через пару минут Филин, разглядевший сидящего рядом подростка, ненамного младше его, спросил:

– Звать как?

– Борис.

– Ты чего бегаешь? Наркоман?

Боря пожевал губами.

– Не. Сестру задушил.

– Гонишь.

Подросток цокнул языком, исподлобья посмотрел на Филина.

– Че гнать.

– А… зачем? Задушил зачем?

– Достала. Воняла все время, орала. Думал, как несчастный случай пойдет, что задохнулась, она ж болела, – неожиданно разоткровенничался Боря. – А там мусор въедливый попался, подушку изъял… я ж ей подушку на голову надел… и на подушке там что-то нашли.

Филин глянул на паренька с интересом.

– И что дальше думаешь?

– Не знаю. Хочу на вахту устроиться. Уехать, пока вся муть вот эта не пройдет.

– Так на вахте же паспорта спрашивают.

Борис фыркнул.

– Это на нормальной спрашивают. А где налоги не платят и воруют, там лишь бы работники были. Я на полгодика уеду, дальше меня уже так сильно искать не будут. Мамка жалобы не станет писать.

Филин задумался. Идея была заманчивой, но ему не хотелось полгода пахать за копейки на какого-то мутного дядю. Он предложил Борису закурить, затянулся сам.

– А ты что? – спросил Боря, выдохнув дым.

– Да я тоже… этим друзьям не друг.

– И дальше куда?

– Не знаю. Денег надо надыбать.

– Идеи есть?

Идеи у Филина были всегда.

В очередной из дождливых, но еще теплых дней осени Минин совершал запланированный обход тех граждан, которые вызывали наибольшую тревогу: не за их состояние, а как потенциальных заявителей на бездействие участковых. В доме двадцать, рассаднике непойманных наркоманов и тихих алкоголиков, проживала такая гражданка: Кочеткова Таисия Олеговна, семидесяти пяти лет, почти неходячая старуха, которая раз в две-три недели стабильно звонила в полицию и жаловалась на свою внучку, шестнадцатилетнюю Марину. Заявления при этом она писать отказывалась, из чего Минин сделал вывод, что проще периодически наведываться к ней, чем потом долго отчитываться о проделанной работе по вызову; так и оказалось. Старуха очень любила смотреть программы наподобие «112», иногда даже говорила участковому, что видела подозрительных личностей, которых разыскивает полиция. Минин все записывал, Кочеткова удовлетворенно кивала, и они расходились с миром. Сегодня был период выступлений против внучки.

– Всю пенсию у меня забирает, – прожамкала губами старуха, глядя на стоящую в дверях и усмехающуюся Марину. – Бьет меня.

– Бабка, опять че-то мелешь.

– Тише, – сказал Минин. – С тобой успею поговорить.

– Бьет! – повторила старуха. – Синяки одни… правда, щас сошли, давно не била…

– А горшок кто за тобой выносит? А? А бульон кто варит? – Марина впилась взглядом в старуху. – А моет тебя кто? А?

– Выносишь, – согласилась та. – И моешь. Только когда ты там моешь, раз в год…

– Слушайте ее больше, – фыркнула Марина, разворачиваясь. – Я в кухне, если надо будет.

Тут больше нужен был сотрудник ПДН, но особых оснований вызвать его не было: хоть ситуация изнутри была аховой, внешне все было не так критично: бабушка-опекун живая, местами агрессивная и относительно в уме; девочка прилежно учится, к административной ответственности не привлекалась; грязь до потолка, но холодильник полный; жалоб от соседей нет, в этом доме почти все так живут, тараканы, как и запахи, лезут изо всех щелей; упомянутых синяков нет, даже губки у старухи подкрашены. А что бабка говорит, будто пенсию забирает – так девочка вроде по потере кормильца деньги получает много большие, зачем ей та пенсия…

Минин записал жалобы, прочел вслух, старуха покивала, расписалась закорючкой, и участковый отправился в кухню.

– Ты зачем ее деньги забираешь? – спросил он прямо. Марина сидела за столом с бутылкой пива. – Не рано тебе алкоголь?

– Два часа дня, могу расслабиться.

– Я про возраст. Ну да ладно. Насчет денег просвети меня.

– У меня доверенность, – пожала плечами Марина. – Конечно, я их получаю, я же на нее их и трачу. Бабка сама только до туалета добирается, и то с трудом. Горшок всегда под кроватью.

– Вот оно что. А социальные работники к вам разве не ходят?

– Ходила одна. Бабка на нее заяву в мусарню… ну вам то есть, накатала. И перестала ходить.

– Понятно.

Сказать больше было нечего. Минин попрощался.

В дом к Марине в этот день пришел не один гость; когда стемнело, в дверь по-хозяйски забарабанили. Девушка испуганно подбежала к двери, спросила:

– Кто?

– Давай, подруга, открывай!

– Жорка, ты, что ли?!

Она быстро открыла замки, но дверь не открыла, только высунулась в узенькую щелочку; на площадке не было света, но он падал тонким лучом из коридора, и Марина узнала своего бывшего парня, который исчез несколько месяцев назад. Они встречались почти полгода, Георгий дарил ей украшения, намекал на серьезность отношений и совместное будущее, а потом пропал; девушка погрустила, но недолго: после было еще двое. Но сейчас-то она свободна, и жениху можно обрадоваться.

– Ты ко мне?

– Да. Переночевать негде. От родителей свалил, хватит.

– Когда надо, так пришел, – с наигранной обидой протянула Марина. – А до того где был?

– Гулял, – хмыкнул Филин. – Пустишь, нет? Только я с приятелем.

– Что за приятель?

– Хороший парень. Молчаливый. Давай открывай, я бухла принес, пожрать, встречу отметим. Что дальше, решим.

Марина долго не думала и пустила обоих.

Жизнь потекла своим чередом. Борис почти не выходил из дома, зато готовил на всех, даже на бабку. Филин иногда гулял с Мариной, избегая людных мест, часто пропадал по вечерам, возвращаясь иногда ни с чем, иногда с деньгами: то мелкие кражи, то игра в карты. Марина училась, когда не пила, а пить стала с этой компанией все чаще. Старуху Кочеткову очень раздражали и новая компания, и постоянный шум за стенкой; кормить ее стали намного хуже, хотя Марина получала за нее приличные суммы; перестали даже покупать лекарства. Как-то, когда она спала, Марина вынесла из ее комнаты стационарный телефон, а мобильного у Кочетковой и не было. Так старуха лишилась возможности вызвать полицию.

Филин об этом не знал.

Однажды утром, после очередной ночной пьяной карусели с сексом и выяснением отношений, старуха из-за двери позвала на помощь; Борис еще спал, Марина ушла на практику, и нехотя, но ради разнообразия к ней в комнату заглянул Филин.

– Что вам, бабушка? – спросил он.

Кочеткова глядела на него с ненавистью:

– Опять ты.

– Я понял, ничего. Давайте тогда.

Он начал закрывать дверь, когда бабушка выпалила:

– Сейчас в полицию позвоню. Кончилось мое терпение!

– Ты че, тварь старая, – изумился Филин, заходя в комнатку, – совсем попутала?

– А я вот позвоню.

Начинающаяся старческая деменция у Кочетковой граничила с бесстрашием, а может быть, она просто хотела снова почувствовать себя полной сил женщиной, способной грозить тем, кто нарушает ее границы; она давно устала от жизни с внучкой, которая поколачивала ее, иногда забывала кормить и относилась, как к надоевшему животному. Старая женщина хоть как-то хотела уколоть этих наглецов, поселившихся у нее в квартире и паразитирующих, живущих за ее счет.

– А я вот позвоню! – повторила она с надменной усмешкой. – Вылетите отсюда все! Умереть наконец спокойно дадите!

Филин уже принял решение для себя.

– Это без проблем, – сказал он, подходя к кровати.

Старуха что-то поняла:

– Что ты? Что ты?

– Как заказывали. – Он схватил дряблое худенькое горло и сильно сжал. Старуха еще пыталась что-то говорить, слабо ударяя его руками, но меньше пары минут – и все было кончено. Еще одна душа отлетела. Филин убрал руки, и тело упало на постель.

Когда Марина вернулась с занятий, он сидел в кухне и ел бутерброды; сделал и ей, налил водки. Марина разбавила ее томатным соком, выпила, раскраснелась.

– Там бабка твоя померла, кажется, – как бы невзначай сказал Филин. – Давно звуков от нее не слышно.

– Да это она заснула. Она иногда долго спит.

– Ну ладно.

Марина выпила еще пару стаканов, захмелела, полезла целоваться; заниматься сексом неподалеку от трупа Филину не хотелось, и он мягко, но решительно отшил девушку. Та обиделась и отправилась в зал, где, включив телевизор, уснула минут через десять. В кухню вышел Борис, налил себе, выпил залпом.

– Че-то бабка давно молчит, – сказал он.

Филин вздохнул.

– А я ее убил.

– Чего?!

– Ничего. Сказала, мусорам позвонит. Вот и…

Борис пожевал губы.

– И че теперь с трупом делать?

– Давай вытащим, как темно будет, – предложил Филин. – Я тут посмотрел, где люки есть. Можно в люк бросить.

– Какой люк? Сразу запалят. Давай подождем немного. Она разлагаться начнет, тогда уже можно будет позвонить, сказать, что померла.

– Тебе не стремно с трупом в одной хате спать?

– Да мне похер. Я и хуже спал.

– А зачем, чтоб разлагаться начала?

– Пальцев твоих на шее не будет, – со знанием дела сказал Борис, посмотревший в свое время много детективных сериалов. – И следов удушья, кожа же слезет. Кто там потом установит, как она умерла, когда это сплошная гниль?

Филин посмотрел на подростка с уважением.

– Давай тогда ее в одеяла замотаем, – предложил он. – Поплотнее, чтоб дольше вонь не шла.

Укутав ставший неожиданно тяжелым труп старухи в несколько слоев, они примостили кокон ближе к стене; Борис открыл окно настежь.

– Маринке что скажем?

– Придумаем что-то.

Придумывать ничего особо не пришлось: опустив немаловажные детали, Филин сказал очнувшейся после дневного алкогольного сна девушке, что ее бабка действительно умерла, но есть шанс еще немного получать за нее пенсию и опекунские. Сначала Марина пришла в ужас, даже немного всплакнула, но, прикинув, что потеряет деньги, быстро успокоилась.

– И сколько она так сможет лежать? – деловито спросила она.

– Месяца полтора сможет. Наверное. Мы ее плотно закутали.

– И что мы, все это время будем тут жить?

– А что? Дверь не будем открывать, да и все. Покойники не кусаются.

Марина с сомнением покачала головой. Что-то человеческое в ней все же оставалось, но не доброе, а инстинктивное – брезгливость и страх перед смертью, пусть даже чужой.

– А вонять начнет. Да и спать как… когда труп за стенкой.

– Слушай, да что тебе до трупа? На кладбище же ты ходишь, тебя за ноги не хватают. Получим за пару месяцев бабло, вызовем кого надо, скажем, нас не было здесь, жили на другой квартире. Пришли, а тут такое…

– Ну ладно, – согласилась Марина. – Пойду водки куплю. Помянем, что ли…

Пили в квартире Марины не просыхая. Полученные деньги не расходились, потому что их не на что было тратить: немудреный закусон, дешевый алкоголь да сигареты; к неприятному запаху из комнаты постепенно привыкли, а на вторую неделю вовсе перестали замечать.

Вещи, которые они надевали на улицу, висели на балконе и всегда были относительно свежими. Единственным, кто начал проявлять некоторое беспокойство, был Филин. Он планировал забрать деньги, полученные позавчера Мариной и за себя, и за убитую бабушку, и сдернуть из квартиры подальше, уже в одиночку; сигналом к действию послужил утренний разговор с девушкой.