– Тебя на том адресе уже мусора ждут.

Он достал из холодильника бутылку водки, пакет с покупной закуской – мелкой соленой рыбой. Филин посмотрел с досадой:

– А кроме рыбы есть что?

– Есть. Суп. Или давай сгоняй, купи чего.

– Ладно, пойдет… Почему думаешь, что ждут?

– А ты допри головой. – Харитон поставил на стол стаканы. – Тебе за твои дела сколько светит?

– Это если докажут.

– Пока докажут, им лучше, чтобы ты сидел. Под присмотром был.

– И че?

– А то, что все места, где ты можешь появиться, ими уже обложены.

– Ты так говоришь, как будто я гангстер какой.

– Гангстер не гангстер, а «висяков» мусора не любят. Давай, открывай «беленькую».

В проеме двери показалась Виктория, посмотрела презрительно:

– Что за дастархан?

– А тебе че? Хочешь, тоже садись.

– Тебе же пить нельзя, – с отвращением сказала Виктория. – Забыл, как последний раз бригаду вызывали?

Харитон отмахнулся:

– Это когда было.

– Когда… полгода назад! Как раз на юбилей твой. – Женщина посмотрела на Филина, презрительно усмехнулась. – Я тебя спасать не собираюсь. Этот пусть теперь с тобой дергается. Сожитель.

– За языком следи, – вскинулся Харитон, но Вика уже вышла из кухни.

Филин озадаченно посмотрел на напарника:

– Тебе что, от водки плохо будет?

– Да ничего мне не будет, – скривился тот. – В прошлый раз взял паленку, вот и поплохело. Отравился. Давай, не тормози…

Надя Мохова была в составе рейда по беспризорникам и семьям в социально опасном положении: все решили объединить до кучи одним выездом, чтобы не затягивать перед праздниками. В знакомой уже захламленной квартире Герлецких дома был только пьяный в дупель очередной сожитель матери; на вопросы он ответить внятно не мог.

– Девочка где? – спрашивала Кийко. – С вами проживает девочка Тася, где она?

Мужчина только мотал головой и показывал куда-то на окно. Толку с него не было. Надя прошлась по квартире – никого; из детских вещей – грязные ползунки, привязанные к ручке двери, чтобы она не хлопала.

– Может, она в садике?

– В каком садике? – раздраженно сказала сотрудница опеки, открывая холодильник и осматривая пустые полки. – Они ее сроду туда не водили. Надо изымать девочку.

– Кого тут изымать?!

– О, – усмехнулся участковый Голиков, сопровождавший в этот раз комиссию. – Родня нарисовалась. Где была, мать?

В коридорчике стояла Герлецкая-старшая, бабушка детей; настроена она была воинственно, синяк под глазом переливался тремя цветами. Надя заметила, что на ногах бабушки были разные тапочки, а засаленный халат в нескольких местах порван.

– Где была, там нет!

– Понятно. Внучка где твоя?

– В магазин пошла!

– Она у вас не разговаривает, – напомнила Мохова, – какой магазин?

– А я записку пишу! Продавец читать умеет!

– Ясно, – сказала Кийко. – Выношу предписание, через неделю приеду, увижу такой же бардак – девочку заберем.

– Одного уже забрали! Опору нашу!

– Это кого? – поинтересовался Голиков.

– Женечку! – с надрывом крикнула бабка. – Старшенького!

– Убийцу вашего?

– Сам ты убийца!

– Ладно, мать, хорош. Не на митинге. Далеко магазин?

– Да вернется сейчас… – Скрипнув, хлопнула дверь. – А вот и Тасечка, вот и умничка моя… Иди сюда, девочка моя…

Маленькая Тася зашла в коридор, исподлобья глядя на собравшихся. У нее был тяжелый, недетский взгляд. Мохова помнила ее несколькими месяцами ранее и удивилась, как изменилась девочка: она выглядела как сжатая пружина, тронь – ударит.

– Покажите пакет, что там, – велела Кийко.

Сотрудница очень надеялась, что Тася принесла бабке водку или сигареты и можно будет немедленно забрать ребенка, но в пакете, который протянула угрюмая девочка, были хлеб, яйца и молоко.

– Ну хорошо…

– Тася, привет, – сказала Надя. – Как у тебя дела?

Девочка посмотрела на Мохову, сузив глаза, вдруг плюнула в ее сторону и убежала в комнату, где уже храпел, развалившись на стуле, отчим.

Надя растерялась.

– Не очень дела, – резюмировал Голиков.

Следующей на очереди была семья Зворыкиных, ранее на учете не состоявшая. После трагедии со старшей дочкой у матери началось психическое расстройство. Возможно, будь кто рядом в этот момент, Евгения Петровна восстановилась бы, но помочь было некому. Женщина сначала превратилась в тихую тень, потом начала понемногу пить, опустилась довольно быстро, а младшую дочь Марину все чаще стали видеть в компаниях, далеких от приличных. Зворыкина не обижала дочку, скорее, даже тянулась к ней в редкие моменты просветления, но Марина ее сторонилась. Она чувствовала себя виноватой в том, что произошло, потому что в силу возраста еще не могла понять: если кто и был виноват, то только Пасюков. Но после убийства Алисы не нашлось психолога, который поработал бы с девочкой, и со временем та уверилась, что причиной всех бед была именно она.

Не подойди она тогда к отчиму, он бы не разозлился и не схватил ее; не схватил бы – не полезла бы старшая сестра спасать младшую; не полезла бы – не напоролась на нож.

С такими мыслями Марина жила день за днем, ночь за ночью, они изводили ее, заставляли чувствовать себя преступницей, почти сестроубийцей. Она очень любила Алису при жизни, а после смерти почти возненавидела из-за своих навязчивых и ошибочных мыслей. Короткое забвение приносил сначала алкоголь, потом его стало мало, и Марина начала употреблять наркотики.

Евгения Петровна была дома, открыла дверь комиссии, как обычно, долго не понимала, что от нее хотят. Она была очень вежливой и доброжелательной, но, глядя на нее, Надя Мохова впервые поняла, что значит – сойти с ума. Еще молодая женщина превратилась в старуху с боязливой улыбкой на лице, по три раза переспрашивающую каждую фразу. От Зворыкиной пахло лекарствами и какой-то затхлостью, как будто она очень долго не выходила из закрытого шкафа.

– Когда ваша дочь бывает дома? – в который раз повторила Кийко. – Когда возвращается?

– А Мариночка разве не дома?

– Нет. Вы знаете, где она бывает?

– Кто бывает? Что-то случилось?

– Холодильник нормальный, – вернувшись из кухни, сообщил Голиков. – Что вы там еще проверяете? Газ горит, вода течет.

– Да, понятно. Нам бы с девочкой поговорить. Вы знаете, что Марина состоит на учете в полиции?

– Ну что вы. Это ошибка. Мариночка – очень добрая, спокойная девочка.

Евгения Петровна все время улыбалась, переводила взгляд с одного пришедшего на другого, руки ее были сложены в замочек.

– Я молюсь за нее, знаете, – вдруг серьезно сказала она. – И за нее, и за Алису-покойницу. За них некому молиться больше.

– … Лучше бы подлечилась, – бурчал себе под нос Голиков, спускаясь по лестнице. – Молиться – это очень хорошо, когда одна в могиле, другая наркоманит.

– Вы же понимаете, – пожала плечами Кийко, – сама она к врачу не обратится. А родни у них нет. Если бы не отменили принудительное лечение…

Мохову волновало другое:

– Где девочку будем искать?

– А бес ее знает, – сказал Голиков. – Тут шалманов два-три и обчелся. Пойдемте заглянем в которые знаю.

Марина Зворыкина нашлась на втором адресе, который указал участковый. Все три «притона» он знал по неоднократным выездам, был знаком с хозяевами квартир и даже в самых тяжелых случаях вел себя корректно, благодаря чему ему открывали, а не делали вид, что дома никого нет.

В первой квартире дверь открыл парень-наркоман, которого родители совместными с Голиковым усилиями пару месяцев назад отправляли на реабилитацию. Парень шуганулся, забормотал, что резко бросать вредно, но участковый только махнул рукой.

– Дома один?

– Один. Больше никого не вожу, я же обещал.

– Ты и не курить обещал. Марину Зворыкину знаешь?

Парень нахмурился:

– Это кто такая? Барыга?

– Сам ты барыга. Девочка такая, тринадцать лет ей. Маленькая, худенькая.

– А, не, у нас малолеток не было. Это у Кузи на хате, у нас все серьезные.

– Серьезные… – хмыкнул Голиков. – Ладно, идем к Кузе.

На втором адресе стучать пришлось долго. Дверь приоткрылась, высунулось неопределенного пола существо – с полузакрытыми глазами, сухими губами, в вязаной шапочке:

– Здрасссь…

– Здрасссь, – кивнул Голиков, толкая дверь, отчего существо пошатнулось. – Кузинков Юрий, если не ошибаюсь?

– Ну…

– Марину Зворыкину знаешь?

– У нас две Марины…

– Малолетку!

– Не, малолеток нету…

– Понятно. – Участковый, много раз бывавший в этой квартире, уверенно прошел в большую темную комнату. Мохова поспешила за ним, следом, зажимая нос, – Кийко. На полу комнаты, на не первой свежести одеялах и матрасах, вповалку лежали и сидели подростки. Наде показалось – очень много, но потом, приглядевшись, она поняла, что всего семеро.

– Зворыкина! Марина! Внешне видел ее кто?

– Я видела, – сказала Кийко. – Только свет не включается, а в темноте не пойму.

– Да у них отрубили его давно. Шторы раскрыть, что ли… – Голиков шагнул к окну, отодвинул штору. За окном буйно росли кусты, так что света не сильно прибавилось. – Давай телефоном посвечу…

Он начал светить фонариком в лица подростков; кто-то реагировал, кто-то даже не шевелился.

Сотрудница опеки вдруг сказала:

– Вот она, – и наклонилась над маленькой девочкой, одетой в безразмерный свитер. – Марина! Марина!

– Она в отключке.

– В смысле?

– Под кайфом, – авторитетно сказал Голиков. – Лучше утром прийти.

– Ну нет, я так ребенка не оставлю. Ей тринадцать, какое «утром». Временно поместим в приют…

– Тогда уж в наркологию. Ее завтра ломать начнет.

Кийко только покачала головой и вышла из комнаты. Из коридора раздался ее голос, отдающий распоряжения по телефону.

– Че вы, забирать нас будете?

Позади сотрудников тоскливо топтался Кузинков, комкающий в руках свою шапочку.

– Тебя – нет, – ответил Голиков. – Девочку заберем. А ты чтобы к завтрашнему дню этот шалман разогнал, я приеду, разговор будет.

– Да у нас чисто все…

– Я знаю, что на хате чисто, вы сюда уже никакие заползаете. С родителями так и нет контакта?

Кузинков покачал головой:

– Не… они вообще из страны уехали.

– Вот так, – сказал участковый Наде Моховой. – Парень начал употреблять на втором курсе, родители посмотрели-посмотрели да и уехали. Ну, хоть квартиру оставили.

– Да тут долги…

– А ты шмаль кури меньше, долгов не будет. Идем, Надежда, там нарколог приехал, я провожу…

Марину, все так же в бессознательном состоянии, забрали в больницу. Кийко пообещала вынести на Евгению Петровну представление о ненадлежащем воспитании детей, но Надя Мохова сомневалась, что женщина в ее состоянии поймет, что это значит.

Первая бутылка водки была опустошена за полчаса, пока Харитон втолковывал подростку, что возвращаться домой не лучшая идея.

Потом начали вторую.

– А Вичку, – понизив голос, сказал захмелевший Харитон, показывая рюмкой в сторону комнаты, – я приструню. Ты не смотри, что она тут вроде командует. Это до поры. Пусть пока думает, что главная. Мне так выгодно.

– Слушай… а тебе не противно, что… ну…

– Я как откинулся, к ней в койку – ни-ни. Мне хата эта нужна. И мусора у нее знакомые. Это плюс. Так что пусть пока…

Он не договорил, вдруг выпучил глаза, задрожал, упал со стула, выгнулся, изо рта пошла слюна. Филин никогда не сталкивался с подобным, испугался. Харитона трясло, он вывалил язык, побагровел, глаза закатились.

– Вика! Вика! – закричал Филин, кинулся к Харитону, попробовал прижать его, чтобы тот не бился головой об пол. – Блин! Вика!!!

– Как вы меня… – В кухню влетела Виктория, наполовину накрашенная, с перекошенным от злости лицом. Увидев сожителя на полу, она выматерилась. – Опять приступ? Вставь ему в рот чего-нибудь.

– Что?!

– В рот сунь что-нибудь! Язык откусит себе.

Филин растерянно смотрел на женщину. Он выпил не так много, как напарник, но в голове шумело, мешало соображать.

– Да пусть откусывает! – вдруг решила Виктория. – Может, дойдет, что бухать нельзя…

– Так ему скорую надо!

– Тебе надо, ты и вызывай.

Она развернулась и отправилась в комнату. Филин оторопело смотрел ей вслед, не зная, что делать. Он схватил свой телефон и понял, что не помнит адреса.

– Какой адрес здесь? Адрес какой, сука? – заорал он и услышал звонок в дверь.

Виктория выскочила из комнаты:

– Заткнись! Соседи уже звонят!

– Пофиг, адрес скажи!

Звонили настойчиво. Виктория подбежала к двери, торопливо открыла, но на пороге стояли не соседи, а полицейский Толян, который решил выполнить данное обещание, и участковый Минин.

– Ой, – кокетливо сказала Вика, прикрыв ладонями груди: перед Филиным ходить в полупрозрачных пеньюарах она не стеснялась, поэтому не переоделась с утра. – Проходите в кухню, я сейчас… Там Харитону, кстати, плохо что-то.

– Что – плохо?

– Разберемся, – сказал Толян, уверенно проходя в кухню, где бывал не раз. Увиденное заставило его замереть на пороге: на полу лежал сине-багровый Харитон с пеной у рта, а рядом, растерянно уставившись на полицейских, сидел на коленях худой подросток с сотовым телефоном.

– Это что здесь такое? – не сразу въехал Толян, озадаченно глядя на тело.

Минин оказался сообразительнее:

– Эпилепсия! Давай, в «ноль три» звони. – Он встал на колено, дотронулся до шеи Харитона: – Да тут все, похоже…

– В смысле?

– Пульса нет. Все равно звони. Может, я не чувствую… Вы кто? – Участковый обратился к Филину, чье лицо почему-то показалось ему знакомым; тот сидел, боясь пошевелиться. – Родственник?

– Друг. По работе.

Минин пытался вспомнить, где видел этого паренька.

– Документы ваши покажите.

Подросток понял, что все решают секунды. Он поднялся:

– Да-да, они в прихожей, – и спокойно прошел мимо полицейских, хотя внутри сжался и, кажется, перестал дышать. Два метра до спасительной двери – и он на улице. Метр. Филин схватился за железную ручку.