Она не могла понять, как это началось – унижения и издевательства, но в глубине души уже решила, что хватит. Муж долгое время держал ее деньгами – что ж, она найдет себе работу, снимет квартиру, заберет Тимофея к себе. И этот непрекращающийся кошмар наконец останется в прошлом.

– Я в туалет, – извиняюще сказал Миша. – Надо было брать меньше острого. Тебе поскучать придется.

– Да не в первый раз.

– Постараюсь поскорее.

Козин исчез в недрах мотеля, а Надежда принялась смотреть по сторонам. Эти туалетные приключения сначала раздражали ее, а потом она привыкла: у Миши были проблемы с кишечником, он что-то объяснял – почему, но у нее из головы вылетело. На трассе они останавливались редко, но уж если он уходил, то основательно, так что на ближайший час можно было ничего не планировать.

Скривив губы, Викушина вздохнула, сходила еще за одним бокалом пива, краем глаза отметив, как на нее посматривает высокий парень за стойкой. Ничего особенного, но молодой, сильный… Девушка улыбнулась ему, и через минуту они уже болтали за ее столиком. Надежда флиртовала вовсю, ее не пугало, что Михаил, вернувшись, устроит скандал: силенок не хватит, а если и устроит, то пусть с парнем и разбирается – всегда можно сказать, что это он подсел за столик, а не она пошла гулять по забегаловке.

Парень, представившийся Жорой, явно велся на заигрывания, потому что спросил в лоб:

– Ты одна здесь?

– С женихом.

– А где жених твой? Я уже минут десять как сижу.

– Пошел в туалет. У него бывает так, – Викушина хмыкнула, – наверное, из-за возраста.

– Это сколько ему лет?

– Сорок восемь.

Парень присвистнул, посмотрел на девушку насмешливо:

– И че? Нравится?

– А че? – в тон спросила Надя.

– Да ты молодая, а этот…

– Зато кормит, – пожала плечами девушка. – И на улице не ночую.

– А до того ночевала?

Филин выпил достаточно, чтобы расслабиться и перестать думать о полиции, поэтому на первое место вышли другие мысли: он смотрел на девчонку с соблазнительным вырезом на внушительной груди, на ее яркие пухлые губы и думал, что давно, с приморского города, не был с женщиной.

– А свалить от него не хочешь?

– С тобой, что ли? – рассмеялась Викушина, отпила из своего стакана. – На чем, на велосипеде?

– А твой жених на чем ездит?

– На машине.

– Так давай у него и одолжим. Пусть посидит, погорюет, что девчонку потерял. А потом захочешь – обратно приедем.

Надя с интересом смотрела на этого странного парня. Перспектива уехать от белесого Миши вдруг показалась ей заманчивой.

– Ну погнали! Выходи, я за тобой.

– А ключи?

– Мое дело, – фыркнула Надежда. – Синий «Сеат», на краю парковки. А ты не слишком… того? Выпил?

– Как раз для угона чужой тачки и чужой девчонки.

– Ну, давай.

Наде Викушиной и без алкоголя было весело, градус лишь прибавил яркости эмоциям. Как эта жизнь отличалась от надоевшего однообразия родительского дома, вечно пьяных родичей, сопливых и хнычущих сестер, одна из которых к тому же до сих пор писалась в постель… Тут, в новой жизни, было все: азарт, путешествия, новые знакомства и вот – приключение!

Надя совершенно не думала о том, что, по сути, они совершают преступление, когда под убедительным предлогом встала из-за столика и незаметно выскользнула на парковку у кафе. Ей казалось, что это шалость – взять чужой автомобиль и уехать; не навсегда же они его забирают, в конце концов, покатаются и вернут! С такими мыслями она и вручила ключи Филину и плюхнулась на переднее сиденье автомобиля, не обращая внимания, что ее новый знакомый обшаривает бардачок.

– Ты точно водить умеешь? – весело спросила она.

– Умею, умею. Куда тебя? На моря?

– А давай на моря! – Надежда пьяненько расхохоталась и чмокнула парня в губы. Тот завел авто, и машина, взвизгнув покрышками, рванула прочь от кафе.

Водить Филин умел, но выпил он в этот вечер изрядно. Не проехав и восьмисот метров, на первом же выезде со второстепенной дороги он увидел приближающийся слева «Ниссан Микра», точнее, его фары, но уверенно выжал педаль газа, полагая, что успеет. Ксеня, двигаясь по главной и будучи погруженной в свои мысли, тоже не сбавила скорость.

Удар был оглушительным. «Ниссан» закрутило и отбросило в отбойник; непристегнутая Надя Викушина пробила головой стекло, а тело оказалось зажатым между передней панелью и выгнувшейся дверцей. Филин пребольно стукнулся грудью об руль и прокусил язык. Первые секунды он не понял, что произошло, он фрагментами понимал происходящее: покореженный «Ниссан», внутри которого нет движения; капает кровь на панель. Надя стонет, пытается шевелиться, но не может; сам он цел, болит язык, но остальное в норме.

Вдалеке показался свет фар. Филин с трудом открыл дверцу, вылез из машины: надо было делать ноги. Он побежал назад, к темнеющим окнами частным домам, и трусливо радовался, что он в серой одежде. Часом позже он уже ехал на попутке в очередной «пункт назначения».

Ксеня скончалась на месте от травм: ушиб головного мозга, разрыв селезенки, перелом костей таза. Надя Викушина – позже, в реанимации. Она успела рассказать предысторию происшествия, потом впала в кому, исход – летальный. Похоронами Ксени занималась Звана. Когда при ней Савелий пожалел вслух о том, что страховка «Ниссана» не покроет убытков, сестра поняла, что должна сделать хоть что-то для матери ее племянника – хотя бы посмертно.

Родственники Нади Викушиной за трупом не приехали. Через сорок пять суток ее похоронили без имени и фамилии, с индивидуальным номером и датой смерти.

Миша Козин, долго доказывавший, что его автомобиль угнали, чинить «Сеат» не стал и после всех необходимых формальностей с правоохранительными органами перепродал его за минимальную сумму. Судьбой Надежды он уже не интересовался.

В уголовном розыске Борисовска к известию об обнаруженных на руле «Сеата» пальцах Филина отнеслись равнодушно. За минувший месяц на отдел свалились кражи на дачах и в СНТ, куда начали выезжать, а соответственно, оставлять имущество любящие земельные работы хозяева; изнасилования, куда без них в весенние месяцы; наплыв заявлений от психически ненормальных граждан с сезонными обострениями; повсплывали зимние трупы; начали массово сбегать из дома подростки; участились угоны прогретых солнцем и оттого заводящихся быстрее, чем в мороз, автомобилей.

Филин рассекал где-то в соседней области – удачи местным полицейским.

– Что он там сделал? – уточнил Горин, у которого находилось розыскное дело. – ДТП?

– Со смертельным исходом. Две девчонки погибли.

– Когда ему восемнадцать? В следующем апреле? На пожизненное себе собирает.

– Похоже на то.

Надя Мохова знала о смерти девочки из поднадзорной семьи и даже предприняла попытку достучаться до совести родителей, но разговор вышел тягостным и бесполезным.

– Что вам надо? – с пьяным надрывом говорила мать. – За что мне ее хоронить? Все продать и самой рядом лечь?

– Вы преувеличиваете…

– Да что вы! Вам, со своими зарплатами, легко судить, очень легко! А я не работаю, а муж копейки получает!

Сидящий рядом муж торопливо закивал.

– Да это же дочка ваша!

– Отрезанный ломоть, – всхлипнула мать. – Позорить нас начала, под мужиков ложиться. Пусть мужик ее хоронит!

– Абсурд какой-то. Вы, может, не поняли, что произошло?

– Почему это не поняла, все поняла. Догулялась!

Мохова не знала, что еще можно сказать в такой ситуации. Она еще раз напомнила, что тело надо забрать, оставила бумажку с адресом морга и вышла под «Еще чего, откуда деньги туда ехать?».

– Нелюди! – кипятилась она в отделе. – Я им говорю, что дочь умерла, а они мне про ее мужиков!

– А что ты от них хотела?

– Да хотя бы изобразили, что скорбят!

– Надежда, – поморщился Харов, – они от одного рта избавились и рады, от ее смерти остальные дети пособия получать не перестанут. Это, может, если бы за похороны денег дали, они бы тебе скорбь сыграли в лучшем виде.

– Все равно не понимаю. Элементарные человеческие чувства…

– Да пропили они эти чувства давно уже.

– Значит, других детей надо забирать!

– За что? – усмехнулся со своего места Сушин. – За то, что первого не хоронят? Так остальные-то в норме!

Надежда покачала головой и оставила эту тему, хотя в душе еще долго вспоминала семью Викушиных и жалела, что еще при первом выезде не подняла вопрос об отбирании детей. Пусть оснований не было, но может быть, они испугались бы, перестали пить, глядишь, и не сбежала бы дочь из дома.

В середине марта в уголовном розыске появился новый сотрудник, Тимофей Лозин. Он был маленьким, но выносливым и сильным; он больше молчал, на вопросы отвечал односложно и как-то сторонился коллег, поэтому оперативники не сразу приняли его в коллектив.

– Какой-то он… странный.

– Зато сильный. – Горин имел удовольствие наблюдать, как новенький задерживал подозреваемого в краже и тащил его на себе в отделение, потому что тот отказался идти. – И такой, боевой. Не отсиживается.

– Не знаю, – сказал Краев. – Дальше посмотрим.

– Если то, что он молчун, так и ты неразговорчивый.

Краев пожал плечами и ничего не ответил.

Вскоре ему пришлось выехать в дом Марковых, где скончалась, не дождавшись помощи, мать бывшего обвиняемого в убийстве подростка. После смерти сына у нее отказала нога, но в больницу женщина упорно отказывалась ложиться; социальные работники приходили к ней три раза в неделю, и надо же было случиться, что почти сразу после ухода одного из них Маркова неудачно упала и ударилась затылком. По словам эксперта, умерла она незадолго до очередного визита социальной службы и ее еще можно было спасти, приди работник раньше.

– Дурацкая судьба, – сказал Краев, вернувшись в розыск. – Что у сына, что у матери.

Через некоторое время объявившиеся дальние родственники выставили дом на продажу по цене сильно заниженной. История дома облетела всю округу, покупателей не находилось.

– Они его вечно будут продавать, – пожал плечами Горин, услышав новости. – Кому захочется в таком доме жить?

– А что, – сказал Лозин. – Я бы купил.

Краев посмотрел на Горина с выражением «я же говорил».

– Призраков не существует, – продолжал Лозин. – А участок там хороший. Я ездил, смотрел.

– А в карму ты не веришь? Там двое умерли. И не самой приятной смертью.

– Ну и что?

– Что ж не купишь? – язвительно поинтересовался Краев.

Лозин хитро улыбнулся:

– Одобрения кредита жду. И куплю. Только клининг надо будет нанять.

С этой минуты за Лозиным окончательно закрепилась первоначальная характеристика «странный».

Минин второй день сидел над кучей бумаг. Сроки подходили по трети из них, еще по трети – вышли, еще треть была свежей, но по ним нужно было работать. Апрель выдался богатым на заявления и поручения.

– Раньше хорошо было, – с ностальгией сказал участковый Кержиков, глядя на свой стол, где бумаг было не меньше. – Взял все да спалил на мангале. Если кто сунется, что, мол, по заявлению – опросишь его, скажешь, что работают.

– А если проверка?

– Раньше не так строго проверяли. Только если резонансное что-то.

– И трава была зеленее, да?

– Серьезно тебе говорю, – обиделся Кержиков. – Раньше и заявления по любому поводу не регистрировали – понимали, что если ерунда, то ее надо в мусор спустить, а не время рабочее тратить. Вот у тебя наверняка есть Мусина в материалах проверки. Она каждый апрель пишет. Раньше мы ее заявления даже не читали – видим, от кого, и сразу в мусор. А теперь регистрация, будь добр, разберись и ответь в положенный срок.

– Мусина, Мусина…

– По вандализму на кладбище.

– А, – вспомнил Минин. – Где у нее надгробие портят?

– Да, на годовщину. Только не портят, а колдуют. Портят – это чтобы мы статью придумали, колдовства же в кодексах еще нет.

– Так, и что теперь делать? – расстроился Минин. – Я как раз хотел у тебя спросить, как предыдущие заявления отказывали.

– Да ничего не делай. Она же больная. Напиши рапорт, что следов вандализма не обнаружено, только естественные разрушения памятника, и выноси отказ в возбуждении дела.

– Уверен?

Кержиков фыркнул. Минин, убежденный в его правоте, вынес постановление об отказе в возбуждении дела, отдал материал и с чистой совестью забыл о нем.

Через пару недель его вызвали на ковер.

– Разрешите? – осторожно спросил он, открыв дверь.

– Заходи, Минин, – с насмешкой сказал начальник участковых Керимов. – Ты материал отказывал по вандализму? Заявление Мусиной?

– Так точно.

– А на каком основании?

– Нет события преступления… памятник поврежден временем… – Керимов кивал. – Следов вандализма не обнаружено…

– А фотографию кто замазал? А «сука» на нем тоже время написало?

– Не понял… – сбился Минин.

– Памятник ты видел своими глазами? На кладбище ездил? Мусина сегодня прискакала в прокуратуру с твоим отказным и пачкой фотографий, не поленилась, распечатала. Все в краске, нецензурщина на торце, фото крест-накрест черным замазано и какашки посередине. Ну какашки – пусть с ним, и собаки там ходят, но собаки не пользуются баллончиками с краской.

Минин не знал, что сказать.

– Материал нам отменят, естественно. С Мусиной сам поговоришь, чтобы жалоб дальнейших не было. Езжай к прокурорским, забери отказной и дуй на кладбище.

Растерянный и злой Минин выскочил из кабинета и нашел Кержикова, который болтал с Сушиным о футболе.

– Ты знаешь, что материал отменили? По Мусиной?

– Откуда мне знать? – пожал плечами Кержиков. – Он же у тебя.

– А отменили потому, что там вандализм налицо! А я написал, что временные разрушения, как ты мне сказал!

– Так каждый год такая заява, и каждый год ничего! Тебе не повезло. Зря на место не поехал.

– Выстрелило, – согласно кивнул Сушин. – У меня тоже так бабка заявляла о пропаже сына, раз, наверное, двадцать, а он под забором пьяный валялся. Я на двадцать первый раз послал ее, а сын как раз память потерял после «белки», блуждать отправился, дом искать. Сбили его в итоге фурой на федеральной трассе. А объявил бы я его в розыск, может, и задержали бы вовремя, живой был бы.