– Бред, – бросила Таржина. – Тогда и матрас надо было убрать.

– Такой же бред и то, что она задохнулась сама. У девочки хрящики носа повреждены. Это нужно приложить усилие, а не просто уткнуться лицом в подушку. Иначе бы все, кто на животе спит, носы бы переломали. Но объяснение с вашим мнением я у вас, разумеется, приму.

Таржина была глубоко разочарована.

Наступил март. Но вечернее небо еще бросало вниз колкие льдинки: не снег и не дождь – что-то среднее. Пушин стоял в очереди за сигаретами и мечтал вернуться в теплую машину. Как назло, очередь не двигалась, хотя перед ним был всего один человек. Продавщица нечаянно захлопнула кассовый аппарат, замешкалась в поисках ключа; вот она снова открыла кассу, отсчитала сдачу, протянула покупателю. Тот двинулся вперед, свет упал на лицо, и бывший оперативник узнал Филина.

Звериным чутьем и Филин почувствовал, что его «срисовали». Он хотел рвануть прочь, но ноги словно приросли к земле.

Сознание Пушина раздвоилось. Одна часть кричала хватать убийцу и класть его лицом в асфальт, другая напоминала, как с ним, старательным и ловким полицейским, обошлись бывшие коллеги.

Секунда тянулась целую вечность.

«Да пошли вы», – со злостью подумал Пушин и отвернулся. Филин в одно мгновенье растворился в темноте.

Встреча с ментом, который его узнал, напугала Филина. Он не разбирался, почему оперативник не стал его задерживать, подростка больше занимала собственная безопасность. Раз его с такой легкостью узнают на улицах, в Борисовске оставаться дольше нельзя, это точно. Он и так слишком задержался, расслабившись от легкого улова в виде бабкиных денег и проведя больше месяца в старом СНТ, где за бутылку в день полуслепой сторож разрешал ему спать в любом из домов. Филин не думал о том, что и в других райотделах могут вдумчиво изучать его портрет, благо фотографий дома изъяли предостаточно; ему казалось, что ловить его будут исключительно менты с места прописки. Он был в панике и бешенстве одновременно – как был одновременно подростком и убийцей.

Филин понимал, что уже нагреб себе на большой срок; также он понимал, что соверши он сейчас больше преступлений или вовсе перестань преступать закон – ничего не изменится. Конечно, девчонку на пляже, скорее всего, никто не докажет, но таксист и бабка – тут не отвертеться. Мелочи в виде краж он в расчет не брал.

Осознавая, что за спиной у него серьезный след, Филин стал мыслить другими категориями: перестал задумываться над тем, совершать или не совершать преступления. Этой же ночью он совершил два нападения: на возвращавшуюся с работы девушку и на случайного одинокого таксиста, к которому сел на стоянке. Было темно, на лице у подростка был шарф, делающий его неузнаваемым. Оба раза Филин довольствовался материальным, не забирая жизни.

Прождав до утра на заброшенном стадионе, он выбрался из города и снова поймал попутку, на этот раз – в сторону Москвы. Мокрый февральский город оставался позади.

Надя Викушина рано поняла, что в отчем доме ей ловить нечего.

Когда за рождение детей стали давать материнский капитал, родители оживились: вот он, источник дохода. Ежемесячная сумма, разрешенная к снятию, была достаточной для непрекращающихся пьянок. Пользовались Викушины-старшие этим вовсю. Отец, правда, работал три раза в неделю на мусоровозе, но в остальное время они пили, пели песни, ругались, бурно мирились – тогда Наде приходилось закрывать дверь в комнату сестер. Дети донашивали вещи друг за другом, рано оформившаяся Надежда, которой уже в четырнадцать лет на вид давали все двадцать, – за матерью; младшая сестра болела, но до этого никому не было дела, пока она не начала вслед за энурезом опорожняться в кровать во сне; тогда ее несколько раз сводили к врачу, узнали стоимость лечения, постелили многоразовые резиновые простыни на кровать, тем дело и закончилось. Простыни мыла сама сестра; поначалу плакала, потом привыкла. Потом родился самый маленький, и в доме вообще стало не повернуться.

Надя принялась сбегать.

Впервые она поняла, что можно зарабатывать на своей внешности, еще в тринадцать: соседский парень попросил посмотреть на ее груди в обмен на пару сотен. Она согласилась. Это оказалось легким заработком. Некоторое время Надежда таким способом собирала себе на одежду и косметику, потом перешла к более интимным и более дорогим услугам.

В четырнадцать она уже вовсю совершенствовала сексуальную технику, а в пятнадцать познакомилась с Михаилом Козиным, «просто Мишей», как он просил себя называть. Мужчине было сорок восемь – бывший дальнобойщик, сейчас курьер, он давно уже потерял интерес к интимной жизни, не в последнюю очередь из-за своей костлявой жены, которая изводила себя диетами, а его – истериками.

В очередной из вечеров он курил возле магазина, оттягивая момент возвращения домой, когда к нему подошла смазливая девчонка с крупной оголенной грудью.

– Дядя, – сказала она, – сигарета есть?

– А лет тебе сколько? – спросил Миша, который уже потянулся за пачкой.

Девчонка хмыкнула.

– Шестнадцать, не боись. Вот спасибо. – Она достала сигарету, попросила прикурить, умело затянулась. – А может, и пивом угостишь?

– Может, и угощу.

– А может, ты еще и на машине?

Миша понимал, что его «клеят», и явно не потому, что девчонка запала на взрослого мужика с отечным лицом, лысеющей головой и потухшим взглядом; но ему было интересно, что будет дальше.

– На машине. Прокатить?

– Пива возьми сначала. Или этих лучше… коктейлей. Штучки три.

Козин взял и пива, и коктейлей, и орешков с шоколадом на закуску. Он отвез девчонку к реке, где та после первой же баночки предложила минет за определенную сумму.

– А может, просто поговорим? – задумчиво предложил Козин. – А там уже посмотрим.

– Время – деньги, дядя.

– Просто Миша. Зови меня Мишей. – На коленки девочке легла купюра, дважды превышающая заявленную стоимость интимных услуг. – Это за разговор.

Надя посмотрела удивленно, но деньги взяла. Они стали разговаривать, глядя на темнеющую воду реки Широкой. Сначала, неожиданно для себя, излила душу Викушина, а потом и сам Миша. С этого дня они стали встречаться почти каждый день. Потом Миша стал брать девчонку с собой в поездки по работе, знакомил с новыми городами. Он всерьез намеревался развестись с женой, но Надя, понимавшая, что с ней будет, когда Козин узнает ее настоящий возраст, его отговаривала. Ей уже не было противно заниматься с этим мужчиной с редкими белесыми волосами по всему телу сексом, да и на трезвую Надя этого не делала. Козин был счастлив, что потенция вернулся, и поэтому тратил деньги на любовницу не считая, даже залез в общий с супругой банковский вклад.

В один из апрельских вечеров они возвращались в Борисовск. Надя впервые побывала в большом луна-парке, была довольна и на предложение остановиться перекусить и, может быть, переночевать согласилась с легкостью. Спустя полчаса по правую сторону показалась вывеска со странным названием «Лунарь».

– Нам туда, – показал Миша. – А с утра уже в город.

– Мотель? – удивилась Викушина, прочитав буквы под вывеской. – А поесть?

– И поесть, и выпить. Внизу отличная кафешка. Я тут часто останавливался, когда был на дальнобое.

Козин припарковал «Сеат» с краю, чтобы было удобнее выезжать. Надежда не стала жаловаться, что далеко от входа: в конце концов, апрельский воздух был свежим, бодрящим, можно и прогуляться.

– Возьми ключи, Надь, – сказал он, – я выпить хочу, боюсь, потеряю. У тебя в сумочке точно в сохранности будут.

– Я тоже выпью, – кокетливо сообщила девушка. – Этого не боишься?

– Ну, ты столько точно не выпьешь…

Они вошли в кафе.

– Почему ты не гуляла с ребенком?

Ксеня сжалась. Муж улыбался, но в его глазах светилась привычная ей ярость. Женщине стало страшно.

В прошлый раз она не выходила из дома почти неделю, потому что при падении от первого удара вывихнула лодыжку, а после второго, упав, сильно ушибла голову. Болело нестерпимо. Встать Ксеня не смогла. Муж, обозвав это «дешевым спектаклем», уехал. В тот раз Савелию крепко влетело от единственного человека, который хоть и соблюдал нейтралитет, не принимая ни одну, ни другую сторону, но был настолько уверен в себе, что плевать хотел на могущество Ксениного мужа – от приемной сестры последнего, Званы. Сестра была старше на двенадцать лет, тяжелее на двадцать килограммов и бесстрашнее на сто процентов. Вернувшись с работы, она поднялась к Ксене в комнату, выбила с одного толчка дверь, которую та заперла изнутри, и подошла к невестке.

– Что болит? – спросила Звана.

– Все, – честно призналась Ксеня.

– Конкретнее.

– Ногу вывихнула… и спина, и голова болит – падала, ударилась. Встать не могу.

Звана смотрела на нее со смешанным чувством презрения и сочувствия на лице.

– И морда.

– И морда, – согласилась Ксеня, чье лицо было расцвечено с двух сторон: на скуле слева и около уха справа красовались кровоподтеки.

Сестра достала мобильник и позвонила сначала Савелию, велев ему немедленно приехать, потом – врачу, которому можно было доверять: он многие годы был вхож в семью. Савелий, зная, что сестра просто так беспокоить не станет, примчался тут же, но врач его опередил: ехать было всего-то три улицы, частная клиника недалеко. Диагнозов было целых пять, и все неутешительные. Ксения тихо плакала от жалости к самой себе, Звана молча смотрела в окно на начинающий цвести сад.

Когда Савелий вошел в комнату…

– Ты идиот! – орала старшая сестра. – Калечишь девчонку, да она чудом паралича избежала, еще бы полсантиметра – и голова бы повредилась! А если бы ты ее убил?! Боров! Зуб ей выбил, ногу она вывернула, ушиб спины, затылка! Пальцы тогда уж начни ломать! Мой племянник здесь живет, видит это все, о нем ты подумал?! Через мой труп ты к ней еще раз прикоснешься, понял меня, выкидыш?!

Ксеня вжималась в кровать, а Савелий только глазами хлопал и кивал.

– Тьфу! – напоследок плюнула ему под ноги Звана и вышла из комнаты. Брат поплелся за ней…

И вот теперь повторение истории, только Званы нет – уехала с очередным возлюбленным на море. А это надолго. Месяц минимум. Если она что-то делала, то основательно; а если уж при этом влюблялась, то на полную катушку. Тем более, кажется, ее любовник жил где-то в приморском городе.

Как Ксеня хотела в приморский город!

– Не гуляла, Савушка. Я сначала готовила, потом убирала, потом дождь пошел, – заискивающе ответила она. – Мы все время вместе были, я ему сказки рассказывала, стихи вот выучили к твоему приходу…

– А то, что ребенку нужен свежий воздух, ты не в курсе?

– В курсе, конечно, Савушка! Окно в кухне открыто было, в доме прохладно, хорошо…

– А сколько раз я просил тебя не открывать летом окна?

У ее супруга была мания по поводу мух и комаров.

– Прости, больше не повторится, – заученно повторила Ксеня. Муж разглядывал ее как того самого комара.

– Ребенок находился дома целое утро. Почему?

– Потому что мы не успели выйти! – Всякому терпению есть предел. – А потом пошел дождь, и Тима отказался идти, попросил подождать, пока появятся лужи! Вот мы сидим и ждем, пока они появятся, а дождь прекратится!

Савелий долго смотрел на нее, а потом неожиданно, не больно, но очень обидно смазал по лицу ладонью.

Ксеня отпрянула:

– Ты что?!

– Голос на меня не смей повышать. А это, – тут же пощечина прилетела с другой стороны, – за то, что не гуляла. Ребенку нужно постоянное внимание и развитие. Зачем я тебя здесь держу? Пререкаться? – И снова пощечина. – Собирайтесь и идите. Зонты никто не отменял. Поиграете под зонтами. У тебя десять минут.

«Зачем я тебя держу…»

Муж отвернулся и направился в кабинет, а Ксеня пошла в игровую комнату, где ребенок собирал огромный, на 1000 деталей, пазл. Помогать ему муж не разрешал, но пазл был слишком сложным, и от этого мальчик злился, психовал. Пазл подарила на его день рождения лучшая подруга Савелия, сказав: «Посмотрим, как мужчина с этим справится», и «мужчина» теперь пытался доказать всем и себе, что он сможет. Ксеня и в свои двадцать четыре не справилась бы. Как она подозревала, Савелий тоже. Мелкие пазлы, из которых половина была расписана крохотными готическими буквами, а другая половина отличалась иногда только кусочком с измененным цветом в углу… Для некоторых восьмилетних, наверное, ерунда, но Тим гением не был.

– Пойдем гулять, Тимка, – стараясь, чтобы ее голос звучал ровно, сказала Ксеня. – Бери зонт, обувайся…

– Я не хочу под зонтом!

– Папа сказал, чтобы…

– Папа! – Тимофей завопил на весь дом. – Папа-а-а! Я не хочу под зонтом!

Из кабинета донеслось чертыхание, спустя полминуты в игровой появился Савелий.

– В чем дело? – спросил он. – Ты хотел погулять по лужам?

– Я хотел просто погулять! Мама заставляет ходить по лужам, а я не хочу!

Ксеня ахнула:

– Да ты же…

Тимофей, вскочив, побежал по лестнице на второй этаж. Муж подошел к Ксене и снова дал легонькую пощечину.

– А это за вранье. Иди, обед готовь, дура. Вечером, когда ребенок уснет, поговорим.

… Когда Ксеня закончила готовить, слезы уже не лились градом, а просто стояли в глазах. Она уже решила для себя, что будет делать.

Водитель, подвозивший Филина, остановился возле придорожного мотеля «Лунарь», глянул на него:

– Я тут заночую. Завтра уже поеду. Хочешь – к шести утра подходи к машине.

– Да ладно. Спасибо, что сюда подбросили.

– Смотри, долго без сна тоже нельзя. Тут и кафе есть, хоть пожри чего.

– В кафе зайду.

Когда они распрощались, Филин побродил немного вокруг мотеля, осматриваясь. Неподалеку был небольшой городишко, можно было бы зависнуть там на какое-то время, если приятель Гриха из Белой Калитвы не возьмет трубку. А пока можно и перекусить.

Уложив Тимофея спать, Ксеня не пошла, «как положено», на отчет к мужу, а тихонько выскользнула из дома. Савелий в состоянии несколько дней позаботиться о ребенке, а ей нужна передышка. «Поговорим вечером» означало очередное насилие. Теперь муж не оставлял следов, но его извращения доходили до абсурда: в прошлый раз он надел Ксене на голову полиэтиленовый пакет и затянул. Это длилось полминуты, не больше, но она чуть не сошла с ума. Хватит. Она открыла свой маленький «Ниссан Микра», села, завела мотор и выехала со двора. В первом же круглосуточном банкомате Ксеня сняла всю наличку с карты. Пусть теперь блокирует.