– Заявление писать будете? – уточнил он у Бокиной. Та отрицательно покачала головой. – Ну, тогда давайте отберу у вас объяснение, что претензий не имеете.

Быстро написав объяснение в три слова и выйдя из квартиры, Минин набрал дежурным и объяснил ситуацию; его переадресовали на ПДН. Там, как всегда, все спихнули на Мохову, которая, впрочем, отреагировала достаточно грамотно.

– Через час приедем с опекой, – пообещала она.

Участковый решил дождаться, и правильно сделал. В квартире, осознав, что происходит, Бокина вцепилась в форму Моховой, потом дала пинок Кийко из администрации, и только Минину удалось ее оттащить. Пока выводили совершенно не сопротивляющегося мальчика, пока писали протокол, пока собирали детские вещи, оказавшиеся настолько грязными, что их пришлось сунуть в два пакета, чтобы они не воняли, – все это время Бокина орала не своим голосом и поливала всех матом.

– Мы еще вернемся, – пообещала Кийко. – Садистка.

– Я мать!

– Какая ты мать?

– Пошла на…

Из соседних дверей показались головы соседей, Бокина принялась взывать к ним. Сотрудники поспешили ретироваться.

Мальчик в машине не произнес ни слова, но было видно, что обратно он не рвется, даже серьезно кивал в знак согласия, когда Надя что-то говорила ему на ухо. Глядя на ребенка, Минин наконец был полностью доволен своей работой.

В праздничный день 23 Февраля от ПДН дежурила, разумеется, Мохова. Учитывая, что от комитетских снова был Купчин, а из розыска – поменявшийся с Ветищевым Краев, смена обещала быть нескучной.

– Да вы вместе не будете ездить, – уверял Сушин. – Тогда случайно вышло, на Новый год. Все, кто хотел, друг друга уже поубивали.

– Нет, не все, – окрысилась Надя. – Я еще никого не убила. Ровно тот же состав, это издевательство!

– Ну а кого оставлять? Кашина, видишь, еще плохо ориентируется. – Новая сотрудница, которую взяли в отдел почти перед самым Новым годом, действительно еще путала не только документы, но и входы в РОВД. – Я не могу, ты же знаешь, у жены день рождения.

– Да к тебе претензий нет. Но если они опять меня будут доводить…

– Ну хочешь, я с Краевым поговорю. Он нормальный.

– Нормальный! – Мохова сдула упавшую на глаза челку. – Как же! Не надо ни с кем говорить, начнут еще, что я жалуюсь.

– Надеюсь, происшествий не будет.

– На Омельченко, девять, убой: пацан девчонку придушил. Оба несовершеннолетние. Мохова, собирайся.

Надя положила трубку и уронила голову на руки.

Хорошо, что в кабинете никого не было и она смогла длинно, с чувством выматериться, всплакнуть, побить кулачками об стол – и только после этого встать, вытереть глаза и взять свой планшет. Надо было взять себя в руки.

– Омельченко, девять?

В своем кабинете Краев пытался припомнить, откуда знает этот адрес. Ах да, мерзотная трехэтажка с мертвой старухой. Собрав группу, они выехали на место. К удивлению оперативника, возле дома уже стоял участковый Минин.

– А ты что здесь делаешь?

– Моя территория. Знаешь, где произошло? В квартире, где мы Таржина поймали. Помнишь?

– Как не помнить. А кого задушили?

– Девчонку ту. Марину.

– Надо же, – покачал головой Краев. – Ну, идем…

Они зашли в знакомый подъезд, поднялись на второй этаж. Та же квартира, только уже чистая, без жуткого запаха: после смерти бабушки и условного срока наказания Марина взялась за ум, и хоть выпить любила по-прежнему, делала это аккуратно, а дом пыталась содержать в чистоте. Как удалось выяснить у перепуганной парочки, которая пришла к девушке в гости и наткнулась на преступление, последний месяц Марина жила с приличным парнем из своего колледжа, даже называла его «женихом».

– Он в кухне сейчас, – сказала девочка, представившаяся Эллой. – Сожалеет.

– Посмотри там, – попросил Краев Минина. – Чтоб не сбежал этот… жених.

Парень никуда и не думал сбегать: он сидел на полу возле холодильника и плакал навзрыд. Получилось все очень глупо. Он перебрал с алкоголем, Маринка хотела секса – он принял мужские таблетки, потом еще, все подействовало разом. Олег перевозбудился и в какой-то момент отключил сознание, думая только о своем удовольствии. Когда он кончил, откатился на бок и полежал немного, мысли стали возвращаться в голову; тогда Олег понял, что партнерша не дышит. Он слишком сильно сжал руки на ее шее, осуществляя любимый Мариной скарфинг. Поняв, что теперь он отправится в тюрьму, и с ужасом глядя на мертвую девушку, на которой Олег даже намеревался жениться, парень вскочил, заметался по кухне, подвернул ногу, упал; после этого он прижался к холодильнику спиной, вызвал по своему мобильнику скорую и разрыдался. Таким его и застали приятели, которых Марина пригласила днем ранее в гости.

– Говорит, во время секса придушил, – расшифровав невнятную речь паренька, сообщил Краев следственно-оперативной группе. – Любили они так баловаться.

– А это вообще реально? – не поверил Минин.

– Не знаю, не пробовал.

– Были такие случаи, – авторитетно сказал судмедэксперт. – В Раменском было не так давно. Силы не рассчитал, вот и…

– Охренеть. И где задушил, главное… – Участковый посмотрел на Краева; тот кивнул.

Очень символичным было то, что Марину задушили на той же кровати, на которой некогда точно так же лишили жизни ее бабку, правда, при менее «романтичных» обстоятельствах. Девушка, теперь такая спокойная, лежала в маленькой комнате, целомудренно прикрытая простыней.

– Карма, – пожал плечами Краев. – Следователя никто не видел?

В эти дни снова произошло то, о чем Кожин старательно не думал. Позвонили по «02», сообщили, что женщина долго не открывает дверь, из квартиры тянет неприятным запахом. Группа выехала на место, дверь взломали в присутствии племянницы хозяйки, саму хозяйку нашли на полу в ванной комнате.

Как позже выяснилось, гражданка Косина скончалась от сердечного приступа. А на следующий день лично к начальнику розыска пришла ее племянница, молодая девушка, и сообщила о пропаже личных вещей покойной.

– Да мне неловко говорить, – закусив губу, пробормотала девушка. – Но у нас шкатулка у тети была… с драгоценностями, она на комоде стояла. Я когда зашла, она была еще. Я погладила ее, механически, она на ощупь приятная такая… всегда гладила. А когда все закончилось и тетю… – она вдохнула, – в общем, когда ее вынесли, шкатулка еще была. Я спустилась вниз с санитарами, ваши сотрудники еще были в квартире, вернулась, начала убирать – а шкатулки нет.

Кожин посмотрел на нее мрачно.

– Подробно опишите все, что было в шкатулке. Сможете?

– Смогу… Но мне бы не хотелось, чтобы кого-то наказывали, у меня парень тоже в вашей структуре работает, только в другом райотделе. Не хочу, чтобы плохо о службе говорили… Если вернут шкатулку, уже хорошо, там немного было драгоценностей, просто память…

– Подробно опишите все. С царапинами, с узорами.

– Да конечно, без проблем…

Опись заняла всего пол-листа. Кожин пообещал связаться с девушкой, как только что-то станет известно, выслушал еще раз, что она не настаивает на возбуждении дела, и уставился в исписанный крупным почерком листок. У него созрел план.

О случившемся узнали только Краев и Горин, остальным начальник розыска велел информацию не светить. Эти ребята были проверенными, хоть и не без своих тараканов. Краева несколько раз отмазывали перед прокуратурой и комитетом за превышение должностных полномочий, а Горин первый год работы вообще не заморачивался соблюдением норм УПК РФ и закона об оперативно-розыскной деятельности. Так что краснеть как Кожину, так и начальнику РОВД приходилось не один раз. Но если он мог положиться на кого-то без оглядки, то только на этих двоих.

Обрисовав ситуацию, он отправил ребят работать и через два дня получил результат: в ломбард сдали цепочку из шкатулки Косиной. И сдал не кто иной, как выезжавший на место происшествия и присутствовавший там до конца Пушин.

– Надо ж быть таким идиотом, – процедил Кожин. – Ладно. Никому больше не докладывать. Появится Пушин, сразу ко мне.

– Есть.

Пушин вернулся в розыск очень довольный: он в одиночку вычислил и задержал подозреваемого в трех разбоях, которого искали уже несколько месяцев. На это ушло полторы недели, много нервов. В последний момент подозреваемый кинулся на оперативника с ножом, но не рассчитал силы и возможности. Пушин был горд. Обладая завышенным самомнением, он тем не менее трезво оценивал свои достижения и промахи и сегодня считал, что перекрыл многое из ранее упущенного.

– Тимур, – встретившийся по дороге Горин смотрел куда-то мимо, – зайди к начальству.

– Туда и иду.

В кабинете Кожина оперативник бодро доложил о задержании, не упустив инцидента с холодным оружием, сообщил, что отдал материал в дежурную часть на занесение в КУСП и замолчал, ожидая ответной реакции.

– Ты в ломбарде сдавал цепочку, – не глядя на подчиненного, сказал Кожин. Пушин не сразу понял, о чем речь.

– Прошу прощения…

– Ты сдавал цепочку в ломбарде?

– Было дело, – пожал плечами Пушин. – А разве это запрещено? Деньги понадобились, заложил личную вещь.

– Пушин, эта цепочка с места происшествия по трупу Косиной. Не расскажешь, как она у тебя оказалась?

Кожин поднял глаза, их взгляды встретились. Оперативник понял, что юлить бесполезно, и хмыкнул.

– Потянул. А что?

– «А что»?! Ты с трупа вещи воруешь, и это «а что»?!

– А пусть государство платит нормально, тогда и перестанем… подрабатывать. Участковые ежемесячно дань собирают? Собирают. В БЭП раз в две недели калым несут? Несут. А на нас только с ножами кидаются. Покойница не обеднеет. А родственникам квартира останется, им не до цацек.

– Это же не первый раз.

– А докажите!

– Пиши рапорт по собственному, – процедил Кожин, сдерживаясь. – Или я иду к Пеганову, и пусть он сам решает, что с тобой делать. Можем вместе пойти. Толкнешь ему свою грустную историю… про калымы.

Пушин сузил глаза, что-то просчитал про себя и криво усмехнулся.

– И так раскрывать некому, вы еще кадрами разбрасываетесь. – Кожин молчал. – Хорошо. На чье имя писать?

– На начальника РОВД. Я подпишу.

Через час рапорт лежал у Пеганова на столе. Как ни бились в кадрах, а потом и лично начальник РОВД, как ни стращал он всеми возможными последствиями, Кожин в позоре не признался. Молчал и Пушин. Официальной причиной его ухода стало профессиональное выгорание, с которым он собирался справиться путем путешествий.

– Еще вернусь, – улыбнулся Пушин, уходя. Его улыбка дорого ему далась, но он держался из последних сил.

– Не в мою смену, – процедил Кожин.

В розыске еще некоторое время бурлили слухи, но трое посвященных молчали, и постепенно все стихло.

В прокуратуру тем временем поступило сразу две жалобы: от Герлецкого, который, хорошенько обдумав плюсы от смерти Маркова, просил пересмотреть его дело и указывал, что к убийству таксиста отношения не имел, показания дал под давлением сотрудников; от гражданки Таржиной, просящей переквалифицировать действия ее сына с убийства на оставление без помощи лица, лишенного возможности принять меры к самосохранению и находящегося в опасном для жизни состоянии. И та и другая жалобы были приняты с известной долей скепсиса.

– Герлецкий очнулся, – сказал Мокин, когда жалоба попала к нему по подследственности. – Пишет, таксиста убивали Филин с Марковым, а он вообще подсел в машину случайно. Думал, это их знакомый и они катаются.

– Кто-то же подсказал. Сам бы не допер.

Краев приехал давать объяснения и теперь читал жалобу – без интереса, просто чтобы знать, на что придется отвечать. Разумеется, это было не вполне законно и уж точно не этично – давать полный текст жалобы в руки тому, на кого жалуются. Но в задачи Мокина посадить оперативника не входило, а значит, проще было вместе составить адекватный текст объяснения, который и ляжет потом в основу отказного материала. Дело таксиста прошло уже столько стадий, что, признай оперативников замешанными в выбивании показаний, виноватым по итогу окажется чуть ли не прокурор района, который это дело пропустил в суд.

– Да может, и сам, – пожал плечами следователь. – В колонии времени много.

– Он пошел в отказ почти сразу, – вспомнил Краев. – Только не умничал, просто заткнулся, а от показаний открестился.

– Это он и утверждает. Что первые показания из него выбили.

– Пальцем его не трогали. Марков как начал реветь и всех топить, так и он раскололся. Правда, роль его минимальная, конечно, но все же – группа.

– Ну так и напишем…

Примерно так же, но уже в прокуратуре реагировали на заявление Таржиной.

– Ваш сын положил ей на лицо подушку, – терпеливо разъяснял помощник прокурора Бирин на личном приеме. – А потом задушил. Это убийство.

– Нет. Она сама уткнулась в подушку лицом. А перевернуться не могла, из-за болезни. Сын просто недоглядел.

Таржина стояла на своем. Лишившись пенсии и прочих социальных льгот, она очень хотела вернуть домой сына, на которого хотя бы выплачивались алименты. Да и припрячь поработать его можно было в случае чего. Из тюрьмы он пользы не приносил, только писал жалобные письма и просил передачек.

– Если, как вы говорите, ваша дочь вследствие заболевания не переворачивалась, то каким образом она оказалась лицом в подушке?

– Перевернулась, – упрямо сказала Таржина. – Пошел прогресс. Так иногда бывает с такими детьми. Лежат-лежат, а потом встают.

– Понятно. Сколько лет лежала ваша дочь? Одиннадцать?

– Бывает, встают и в пятьдесят.

– Тогда каким образом вы объясните то, что подушка вообще находилась на кровати вашей дочери, если существовала возможность, что она может повернуться? Может быть, это вас надо судить? Вы умышленно положили подушку ей на кровать, чтобы она задохнулась?

– С чего это!

– Ну как – с чего? Устали. Вас можно понять. Вот вы и оставили подушку: а вдруг сойдет за несчастный случай?