– Я задерживаю мать, отца и тетку, – сообщил следователь через некоторое время, подойдя к Краеву, который дописывал объяснение. – Обеспечь конвой.

– А? – не понял оперативник.

– Имеется труп ребенка. Смерть насильственная. Задерживаем всех, кто жил в доме. По статье девяносто первой.

– Мать задержи, и хватит. – Краев не совсем ожидал, что следователь кинется в бой и начнет действовать там, где смерть была причинена по неосторожности: санкция статьи невысока, а тут еще и чистосердечное признание, и раскаяние, и дети как смягчающее обстоятельство – вряд ли суд пойдет на избрание меры пресечения в виде заключения под стражу: куда эта баба сбежит со своим табором? Но если уж Купчин решил очень строго следовать инструкциям, предписывающим особое внимание уделять происшествиям с малолетками, то смысла спорить с ним нет. Но зачем же задерживать весь кагал?

– Ты что, не слышишь меня? – повторил Купчин. – Конвой вызывай.

– Погоди. – Оперативник встал с колен, посмотрел на следователя. – У нас мать призналась. К чему отец и тетка?

– Кто-то же оставил уксус на столе.

– Да уксус уксусом, но виновата непосредственно мамаша, которая соду девчонке влила. От уксуса был бы ожог, но это не смертельно.

– Ты спорить со мной будешь?

– Буду, – пожал плечами Краев. – Не вижу смысла огород городить. Сейчас мать заберем, отдадим в ИВС, остальные не нужны. Если уж очень хочешь, давай ей конвой вызову, только она и так не сопротивляется.

– Я задерживаю троих.

«Вот баран», – разозлился Краев.

– Весь квартал тогда задержи. И продавщицу уксуса. Знала же, кому отпускает.

– Я сейчас твоему начальству наберу.

– Да хоть министру.

Краев развернулся, вышел из дома. Постояв на улице под падающим снежком, он немного охолонул и подумал: пусть задерживает. Ему потом отписываться. Сто девятая, в принципе, не исключает совершение группой лиц, так что ничего они не превышают; а следак потом сам пусть разбирается. Он набрал номер дежурной части и обрисовал ситуацию.

В ИВС были, мягко говоря, не в восторге. Камер и так не хватало.

– А это вопросы к следователю, – не без злого удовлетворения сказал Краев.

Когда рыдающую мать и мрачно молчащих, но не выказывающих протеста отца с теткой погрузили в «буханку» ИВС, Купчин вышел из дома, посмотрел на Краева с пренебрежением:

– Ты забыл, по-моему, кто на выезде главный СОГ.

Оперативник уже открыл рот, чтобы послать Купчина подальше, как из дома выглянула Надя Мохова.

– Извините… а что с детьми делать?

– С какими? – развернулся следователь.

– Там еще четверо: двое совсем маленькие, старшим шесть лет и семь…

– Сама решай.

– А вы… не знаете?

Ей никто не ответил. Купчин пошел к своей машине, Краев – к дежурке. Мохова догнала их:

– Вы скажите, мне их забирать? Или оставить?

– Она точно по объявлению! – фыркнул Купчин.

– Я не знаю, что делать, и прошу помощи. – Наде было обидно, но Харов и Сушин не взяли трубку на ее звонок, а больше посоветоваться было не с кем. – У детей нет родственников, вы всех задержали.

– О, и детей задержи до кучи, – посоветовал Краев. – В одной камере будут сидеть.

– Девушка, делайте свою работу. Я же не просил вас писать осмотр места происшествия.

– Мне изымать детей? Или еще родственников поискать?

Конечно, Мохова была таким же сотрудником, как и остальные, со своими задачами и целями; будь она поопытнее, не возникло бы таких вопросов: изъяла бы детей, определила бы в приют, как это делалось на рейдах представителями отдела опеки, а если бы не сообразила, то уперлась бы и, пока не решился бы вопрос, никто не уехал бы с места; но в одиночку с такой ситуацией она столкнулась впервые и растерялась. Помогать же ей не спешили.

– А куда вы их изъять собрались? – Купчин с насмешкой смотрел на Надежду, на ее красный от холода нос и глаза, которые бегали от одного сотрудника к другому в ожидании ответа. – Тоже в ИВС?

– Нет, у нас есть спецприюты… Только надо дозвониться…

– Можешь здесь переночевать, – предложил Краев. – А утром передашь и дежурство, и детей. Вот внедрение полиции в народ будет.

Купчин показал большой палец. Мохова наконец разозлилась:

– Тогда я их забираю! Ждите, пока соберем вещи!

– У нас места в уазике не хватит.

– А вы? – Она посмотрела на следователя. – Не подвезете?

– Еще я этих бомжат к себе не сажал.

Неизвестно, чем бы все закончилось, если бы не прибежала полураздетая женщина, сестра Ветровой; ей позвонил один из племянников. Пребывая в легком предновогоднем опьянении и в шоке от услышанного, она все же сумела внятно сообщить, кем приходится детям. Мохова выдохнула с облегчением. В этот момент в небо полетели фейерверки и салюты: наступил Новый год.

Когда оперативник с пэдээнщицей вернулись в РОВД и зашли в дежурку сдать материал, Миронько повернулся к ним с сочувственной миной:

– Хорошо, что быстро приехали. Труп на Каляева, двести сорок.

– Та в Бога душу мать! – сказал Краев. – Там что? Снова малолетка?

– Нет, взрослый мужик.

– Убитый малолеткой?

– Да просто труп! Жена обнаружила… взрослая, – поспешил добавить дежурный.

– Ну надо же! А я думал, эта вереница малолеток не закончится! Мохова, ты вела себя лучше меня в прошлом году, можешь идти спать! Хотя нет, вдруг там будет малолетка?

Надя Мохова растерянно смотрела на оперативника, не понимая, что ей делать.

– Свободна, – расшифровал Миронько. – Можешь домой идти. Если надо будет, я позвоню, за тобой заедут.

Купчина звонок дежурки застал на заправке; он уже и не пытался отмазаться от выезда, новогоднее настроение было безвозвратно испорчено скандалом с невестой. Подъехав к дому, он увидел, что дежурный уазик и карета скорой уже стоят на месте; уточнил квартиру, этаж.

Ира Столярова с заплаканным лицом стояла возле окна на кухне, по щекам катились слезы. Совсем недавно полный сил и даже находящийся в неожиданно хорошем настроении Вадим шутил на разные темы, открыл шампанское, намекал на какой-то сюрприз; она даже расслабилась в его присутствии, как вдруг он, появившись на пороге кухни, улыбнулся, пошатнулся и плашмя упал на спину. Несколько секунд – и он перестал дышать. Столярова не могла поверить в эту смерть. Не сейчас, он должен был протянуть еще пару лет. Как несправедливо!

– Что здесь? – спросил следователь, заходя в квартиру и глядя то на труп, то на хозяйку. – Убийство, похоже?

– Он сам упал. – Губы у женщины тряслись. – Богом клянусь. Сам.

– Это мы еще посмотрим, – протянул Купчин. – Как случилось?

– Я стояла у плиты… он вошел, начал что-то говорить… потом упал.

Краев присел на корточки, посмотрел ближе: труп лежал с бледно-голубым умиротворенным лицом, синими губами, веки были полузакрыты. Он уже видел такое, когда причиной смерти эксперты называли тромбофилию или кардиомиопатию. Выводы делать, разумеется, он не стал, но сам расслабился.

– Прямо-таки и упал? – переспросил Купчин, прохаживаясь по кухне. – Сам по себе. Как удачно получилось! А это все, – он обвел рукой пространство, – вам достанется? Не находите ли вы совпадение странным?

Следователи не ведут себя так на месте происшествия, где присутствуют покойники. Если они совсем неопытные и не могут сделать предварительные выводы о случившемся, то советуются с коллегами или просто ждут приезда судмедэксперта, а в случае маленьких городков, где эксперт может и не выезжать на каждый труп, – результатов вскрытия.

Если следователь уже многое повидал, то, оценив ситуацию, он либо принимает решение о возбуждении уголовного дела и отдает соответствующие просьбы-приказы сотрудникам полиции, либо спокойно пишет осмотр места происшествия и уезжает как можно быстрее. Демонстрировать из себя детектива, пафосно разговаривать и расхаживать без толку никому не придет в голову: тут часто на элементарное не хватает времени, не то что на публичный показ «мастерства». Но понятые, разумеется, тут же переглянулись и начали смотреть на Столярову с недоверием.

Сев за стол, оперативник начал отбирать объяснение у Ирины. Та повторила, что супруг упал, перед этим пил не больше обычного, на здоровье не жаловался.

– Мы поругались днем, – сказала она, – но потом помирились. Он веселый был…

– Все-таки поругались! – хмыкнул Купчин. – Но упал он сам. Вы сами себе противоречите!

– Да в чем же?!

– Вы ругались вместе, а упал он сам.

– Я пошел, – сказал Краев, которому это надоело. – В машине подожду. Как закончишь, скажешь.

Купчин сбился:

– В каком смысле – в машине?

– В прямом. Протокол же я не буду диктовать.

– А преступление ты раскрывать тоже не будешь?

– Какое?

– Как – какое? – повысил голос Купчин. – На которое мы выехали!

– Я пошел, – повторил Краев, сунул следователю в руки объяснение Столяровой, развернулся и вышел из кухни. На сегодня с него было достаточно.

Через двадцать минут прибыл судмедэксперт, которого вызвонил Купчин, а еще через сорок – недовольный следователь подошел к дежурному уазику и рывком открыл переднюю дверь.

– Я напишу представление, – сообщил он. – О недопустимом поведении на дежурстве.

– Пиши. Что сказал эксперт, там не криминал?

– Это уже не твое дело. Ты сейчас на происшествии не работал.

Водитель присвистнул, но промолчал.

– Что-то еще надо?

– Нет.

– Ну, тогда с наступившим. – Краев захлопнул дверцу. – Ах да! – Он толкнул треугольник окошка и высунул в него несколько бумажек. – Это объяснения от соседей.

Купчин выхватил бумаги, оперативник закрыл треугольник и кивком показал водителю, что можно ехать.

– Придурок, – добавил он, когда машина тронулась.

К счастью всех задействованных, на этом новогоднее дежурство благополучно завершилось. Вызовов не было до самого утра.

Филин всегда любил новогодние праздники: люди расслаблены и не замечают, как у них вытаскивают кошельки, телефоны, даже пластиковые дебетовые карты; после отмены ПИН-кодов это стало настоящим клондайком для него. Половину предпраздничного дня подросток крутился в супермаркетах, а потом, набрав выпивки и еды, снова залег на дно на несколько дней.

– Это последние деньги мои были, – плакала женщина, которая обнаружила кражу уже у себя дома и сразу побежала в полицию. – Там все: и карта, и наличка – это расчет, я уволилась…

– Что ж вы все в одном месте носите!

Обратилось с заявлениями очень мало людей. Текст был примерно одинаковым. Филин хорошо подпортил гражданам Новый год.

Прошли праздники, пролетел январь. Минин выучил свои районы, более-менее познакомился с контингентом. Он еще не перестал принимать близко к сердцу чужие проблемы, но уже научился дистанцироваться от решения некоторых. Правда, иногда получалось плохо.

Мокро-снежным утром он выехал на заявление о побоях; случай стандартный – драка двух сожителей, полицию вызвали соседи. Адрес был знакомым: оттуда уже несколько раз поступали подобные сигналы, но каждый раз все заканчивалось примирением, поэтому участковый ехал туда для галочки – не отреагировать на вызов нельзя, но и стараться там особо не стоит, все равно через два дня, теряя тапочки, избитая женщина прибежит просить за своего тирана. К таким Минин, при всей своей сострадательности, относился без сожаления и с некоторым презрением.

Дверь была открыта. Заявительница сидела в кухне: «очки» синяков, разбитая губа, поджатые босые ноги, тоже в темно-синих пятнах, и кружка с каким-то напитком. Женщина смотрела перед собой.

– Что пьете? – поинтересовался Минин, присаживаясь за стол, предварительно стряхнув со стула крошки.

– Пиво, – хрипло сказала женщина. – Ударил сильно, башка болит.

– Ну от пива-то она болеть не перестанет.

– Я анальгетики выпила.

– Хорошая логика. Бокина Анна Валерьевна, значит?

– Ну.

– Как произошло?

– Утром поспорили. Из-за денег. Начали ругаться. Да все прошло уже, – с досадой сказала Бокина. – Это соседка моя звонила, чтобы его уняли. Я говорила, не надо. Пройдет.

– Кого уняли? Сожителя? – Женщина кивнула, приложилась к кружке. – Он часто вас бьет?

Позади Минина произошло шевеление. Он обернулся и увидел маленького мальчика, босого, как и женщина, с грязными ногами… с синяком под глазом, царапиной на щеке, ссадинами на бритой головенке – это то, что успел понять участковый только на первый взгляд.

– Иди отсюда! – прикрикнула Бокина.

Мальчик вздрогнул, развернулся и скрылся в коридорчике. Участковый ошеломленно посмотрел вслед, потом повернулся к женщине:

– Почему ребенок избит?

– Где он избит? – Опухшие глаза в обрамлении темно-синих кругов смотрели равнодушно. – Играет сынок. Он шустрый у меня.

– А позовите-ка его сюда.

– Зачем?

– Ладно, – сказал Минин, – сам пойду. – Он встал, прошел по коридору, заглянул в одну комнату – пустая, только сиротливый стол с кучей газет; в следующую – две кровати с несвежим бельем, поломанный стул, выключенный телевизор, грязь, бутылки, – очевидно, основная комната в доме. На подоконнике сидел мальчик, глядел исподлобья.

– Привет, – поздоровался участковый. – Как тебя зовут?

Нет ответа. Ребенок только плотнее обхватил руками коленки.

– А сколько тебе лет? Не скажешь?

– Он не разговаривает, – сзади, покачиваясь, подошла Бокина, стала в проеме двери. – Пять лет ему будет.

– Почему он в пять лет не разговаривает?

Женщина пожала плечами, хрипло закашлялась.

– Это испуг. К бабке ездила лечить, сказала, заговорит.

Участковый подошел к подоконнику, стал рядом с мальчиком: так и есть, не показалось – синяки на руках, как от сильного захвата, на ногах, много ссадин на голове.

– Кто его бьет? – прямо спросил Минин. – Вы? Или этот ваш… урод?

– Никто. Сам падает.

– Понятно.

Понятно было то, что мальчика нужно срочно забирать из этой гнилой семейки. Техникой изъятия детей участковый не владел.