Оставшееся время поездки прошло быстро. Мы с Максом, наконец, переоделись, после чего задали Наде ещё примерно миллион вопросов про её жизнь.

Оказалось, что Надя живёт с родителями в самом центре изнаночного Петербурга, то есть где-то среди жёлтых низеньких домов.

Надя не училась в школе, потому что на Изнанке нет школ – и тут я в очередной раз завистливо вздохнул. Учёба проходила несколько раз в неделю: в точное время в детской комнате возникали тени учителей, которые начинали объяснять тот или иной урок. Тени эти двигались строго по стенам, походили то на старика с клюкой, то на округлую старушку, то на высокого худощавого мужчину в цилиндре. Убежать было нельзя (и это Надю ужасно злило), но зато тени учителей могли трансформироваться в разных персонажей – литературных, исторических, связанных с наукой – в зависимости от предмета (и это Надю очень радовало), поэтому зачастую уроки проходили весело. За них не ставили оценки, но существовал годовой аттестат, за которым внимательно следили Надины родители.

Про золотую рыбку, которая жила в реках и каналах Петербурга, Надя не знала и выслушала нашу историю, открыв рот от удивления.

– Я никогда не вляпывалась в приключения! – заявила она, едва дослушав. – Даже обидно. Вы второй раз на Изнанке, а уже такие истории. А я тут с рождения и могу вспомнить только, как увидела разошедшийся шов возле Парка Победы. Из него посыпались старушки, как в стихотворении, и их пришлось отлавливать по всему проспекту. Старушки, между прочим, только на вид слабые и неповоротливые, а на самом деле как начали разбегаться! Я хохотала от души, но потом пришлось помогать их отлавливать. Самые проворные умудрились забраться по трубопроводам в квартиры, войти в доверие к детям, навязать им носков и наотрез отказывались уходить.

Надя искренне считала, что её истории скучные и обычные. Ещё она рассказала про маму, которая работала в отеле под названием «Миллион лун». Этот отель находился на стыке миров и принимал гостей с той и с другой стороны. Надина мама была там управляющей.

– Я вас обязательно туда свожу, – заверила Надя. – Мама сказала, что там строят новый корпус, куда будут заселять туристов из каких-то совсем других миров. Хотя, признаться, мамина работа скучная. Администраторы что делают? Составляют отчёты, куда-то то и дело звонят и ругают подчинённых. А ещё мама не очень-то меня пускает на другую сторону, к вам в мир. Говорит, пока рано. Пугливые они у меня.

Ночь за окном постепенно наполнилась мелькающими пятнышками света, потом исчезла вовсе, уступив место искусственному освещению. Поезд въехал в широкий тоннель. Мы прильнули к окну. Я увидел ветвящиеся полоски железнодорожных путей, штук двадцать, разбегающихся далеко вширь. То тут, то там стояли поезда – современные и не очень, блестящие и чёрные, с высокими трубами и узкими фарами.

Наш поезд постепенно замедлил ход. Железнодорожные пути исчезли за платформами. В это время, как по будильнику, проснулась бабушка. Она выглянула в окно и сказала строго:

– Держитесь меня.

– Это уже Выборский вокзал? – спросил я, на всякий случай надевая рюкзак.

Вдалеке было видно старинное двухэтажное здание из красного кирпича, с широким крыльцом и витражными окнами. Оно находилось прямо под куполом, освещённое высокими фонарями. По платформам ходили люди – с чемоданами, рюкзаками и спортивными сумками, в пальто и плащах, под зонтами, с тележками. Людей вообще было много, на скамейках, у киосков, под фонарями, на ступеньках здания. Как на обычном вокзале, в общем-то.

– Это депо, – ответила бабушка. – Здесь перецепляют локомотивы. Два часа, и поедем дальше.

– А что мы будем делать эти два часа? Погуляем и посмотрим достопримечательности?

– Пообедаем, – ответила бабушка. – Вы голодны?

Я прислушался к своим ощущениям и честно признался:

– Не очень. На Изнанке вообще едят?

– Ещё как! – ответила Надя. – Тут мы ничем не отличаемся от вас. Взрослые любят брокколи, тушёную капусту с сосисками, макароны и тыквенный суп, а дети обожают какао, шоколад, мармеладки и пышки. И никто не любит варёную морковку.

– Положим, в варёной морковке много витаминов, – заметила бабушка, вставая со своего места. – Но от какао и пышек я бы тоже не отказалась. Решено, пойдём в пышечную. Знаю я тут одну, достопримечательную.

Поезд плавно остановился. Мы вышли из поезда на платформу, в людскую сутолоку. Тут я сразу понял, почему нужно держаться бабушки. Кругом стояли шум, гам, грохот и свист. Люди вокруг не обращали на нас внимания, все куда-то торопились, бежали, мчались. Я крепко схватил бабушку за руку. Макс уцепился за меня. Только Надя шла вприпрыжку чуть впереди, нисколько не беспокоясь.

Мы направились к тому самому старинному зданию с витражами. По бетонному полу важно бродили стайки болотных голубей и искали в стыках плит кусочки швов.

Моё внимание привлёк внезапный шум. Метрах в десяти возле круглой деревянной скамейки, из центра которой, словно ствол угольного дерева, торчал высокий фонарь, стояла женщина в шубе с меховым воротом и чрезвычайно широкополой шляпе. У её ног лежал большущий чёрный пёс, дворняга с длинными ушами и плоской мордой. Там же, на лавочке, стояли картина в прозрачном чехле (рисунок не разобрать), сумка с металлическим замком, плетёная корзина и чёрный тубус. Возле женщины топтался, судя по серой форме с красными нашивками, сотрудник вокзала.

– Это что такое? – кричала женщина, болтая зажатой в руке перчаткой. – Это что же такое? Среди бела дня! Воры! Уроды! Собака не той породы!

– Погодите-ка, – пробормотал Макс, останавливаясь.

Остановились мы все. Бабушка скупо сдерживала улыбку.

– Диван, – сказал я, кивнув на упакованный в плёнку белый диван, стоящий поодаль.

– Чемодан, – сказал Макс.

– Саквояж, – хихикнув, добавила Надя. – Это вон та сумка с замком. Ещё картина есть, корзина и картонка, в тубусе.

– …где моя маленькая собачонка! – закричала женщина с утроенной силой. – Это вообще другая собака, вы что, не видите?

– Это же детское стихотворение, – произнёс Макс. – Как оно здесь оказалось?

Бабушка не удержалась и рассмеялась. Женщина повернулась к ней. Широченные полы шляпы грозно шевельнулись.

– Не вижу ничего смешного! Я сдавала в багаж болонку! А это кто, я вас спрашиваю?

– Возможно, мадам, за время пути, мадам, собачка могла подрасти, мадам! – залепетал сотрудник вокзала.

Собака задрала морду и несколько раз лениво шевельнула хвостом.

– Закон сохранения грёз! – сквозь смех произнесла бабушка. – Всё, что придумывают люди у вас в мире, может воплотиться у нас. Поэт сочинил стих – и вот он теперь здесь. Дама стоит перед нами и выясняет, где её собачонка. То же самое с золотым ключиком где-то в подвале дома возле Апрашки, Чижиком-пыжиком на Фонтанке, который бесконечно пьёт воду, и много чего ещё. Самые мощные грёзы тут существуют сами по себе. Иногда появляются среди бела дня – бац! – и вот мы наблюдаем за прекрасной сценкой. Не все сразу понимают, что происходит.

К женщине в шляпе подкатили тележку. Двое грузчиков принялись загружать её багаж под молчаливым наблюдением лохматой дворняги.

– Пойдёмте, – бабушка повела нас дальше. – Скоро привыкнете и даже не будете замечать. Я как-то едва не улетела на воздушном шаре вместе с коротышками, потому что зазевалась и села не в свою корзину. Хотела отправиться вокруг света, а чуть не оказалась в Цветочном городе.

Мы дошли до кирпичного здания. Внутри было не так многолюдно, как под сводами гигантского вокзала, но при этом всё ещё пахло машинным маслом. От края до края тянулись ряды деревянных скамеек.

Бабушка направилась не к освещённым стеклянным кабинкам касс, а чуть левее, через высокие двери в другой зал. Внутри было много небольших помещений, включая пышечную. Это оказалась обычная привокзальная кафешка, каких много в любом городе. Не то чтобы достопримечательная. С вывески на нас смотрел глазастый пончик с усами и в бейсболке.

– Поговаривают, что у хозяина есть тайный лаз в Петербург, где возле Спаса-на-крови пекут чудесные пышки, – поведала бабушка. – Я тут часто сижу, особенно когда жду дедушку из командировок. Ничто так не скрашивает ожидание, как вкусная еда.

В пышечной было немноголюдно. Мы с Максом сели на один диван, а Надя – со стороны бабушки. Она тут же уткнулась в меню, то и дело хитро из-за него выглядывая. Мне показалось, она что-то задумала.

Подошёл официант, вполне себе обычный, человеческий. Бабушка заказала пышек, нам какао, а себе зелёный чай.

– Сахарной пудры побольше! – попросила Надя.

– Будем сидеть тут два часа? – спросил Макс. – Может, погуляем по депо?

– Депо как депо. Поезда, рельсы, шпалы и много-много суеты, – бабушка поёжилась. – Когда я была маленькая, почти как ты, родители взяли меня в поездку, и я потерялась. Шумно, страшно. Все опаздывают, поезда гудят…

– В таких ситуациях нужно стоять на месте и ждать, когда тебя найдут.

– Всё верно. Только я была такая же непослушная, как вы. Поэтому пошла искать родителей и заблудилась ещё больше. И знаете, куда я забрела? В забытое депо. Это такое место, куда попадают забытые поезда. Есть маршруты, куда люди перестают ездить. Например, на одном полуострове много лет непогода – там сильный ветер, мороз, то и дело океан выходит из берегов, и в итоге оттуда все уехали и больше не приезжают. Рельсы замёрзли, маршрут оказался забыт. И поезда на том маршруте тоже забыты. Их перенаправляют в депо, где они медленно покрываются инеем и промерзают насквозь.

– Это как с игрушками, – сказал я. – Забытые игрушки отправляются в место, где их больше никто никогда не найдёт. Я читал в разных сказках.

– Именно так. Но поезда, конечно, не остаются там навечно. Приходит время, и их забирают на заводы, где разбирают и потом собирают новые, на другие маршруты. Если, конечно, это не поезда, которые следуют на Вокзал, которого нет.

Нам принесли пышки, и бабушка отвлеклась. Пышки были вкусные, горячие, обильно посыпанные сахарной пудрой. Будто и правда прямиком из пышечной Петербурга. Как всякие пышки, они были съедены быстро и незаметно. Едва мы с ними расправились, как тут же начали скучать.

Макс болтал ногами. Надя смотрела на нас, улыбаясь. Всё же эта улыбка была не обычная, а хитрая.

И – точно!

– Ба, – внезапно воскликнула Надя. – Ты что, забыла в поезде сумку?

– Какую сумку? – удивилась бабушка. Она как раз доедала последнюю пышку.

– Сумку, сумку. У тебя была такая зелёная тканевая сумка с молнией!

– Не было у меня никакой сумки, – ответила бабушка.

– А где же ты держишь зонт? И косметичку? И зеркальце? – продолжала настаивать Надя. – Я точно помню, что ты была с сумкой. Через плечо. С принтом на боку. Медный всадник и всё такое.

Бабушка несколько секунд удивлённо смотрела на Надю. Кто-то больно пнул меня по ноге под столом. Надя при этом перестала улыбаться и старательно изображала обеспокоенность.

– Точно, сумка, – неуверенно сказал я. – Зелёная сумка, припоминаю. Неужели забыла?

Бабушка поднялась с дивана, оглядываясь. На лице её отразилось внезапное беспокойство.

– Что же это такое! Сумка! – залепетала она. – Действительно. Ох, старая. Как же так! Там библиотечные книги, путеводитель по прошлому, ромашковый чай в пакетиках… Мозги набекрень, как же это я.

– Мы подождём, а ты сбегай, проверь, – посоветовала Надя елейным голосом. – Мало ли что. Какао как раз скоро принесут, успеешь.

Я впервые увидел бабушку растерянной.

– Старая совсем, – повторила она. – На пенсию пора, не иначе.

После чего торопливо вышла из пышечной. Едва двери за ней закрылись, Надя как ни в чём не бывало сказала:

– Ну, у нас есть примерно минут двадцать, чтобы сунуть нос во что-нибудь интересное.

– Как ты это сделала?

– Что именно? – невинно поинтересовалась Надя.

– У бабушки не было сумки с медным всадником. А ты её только что убедила в обратном.

– Ах, это… Невинная шалость, досталась в наследство от мамы. Щепотка искажения реальности, пара граммов правдоподобности, смешать, но не взбалтывать. – Надя подмигнула. – У каждого, рождённого на Изнанке, есть какой-нибудь дар. Рано или поздно он раскрывается. И у вас раскроется. Иногда полезный, иногда нет. Одна моя подруга, когда целует лягушек, превращает их в прекрасных принцев. Но никто не знает, зачем они нужны. А я вот умею искажать реальность до стопроцентной правдоподобности, но ненадолго. Бабушка действительно найдёт в вагоне свою сумку, которая растворится через пару часов, как и воспоминания о ней.

– И как часто ты такое вытворяешь?

– Пару раз в месяц, – пожала плечами Надя. – Может, чаще. Это слегка энергозатратное дело. Тут же хочется спать, есть сладкое и читать книжку. Пойдёмте!

Она вскочила из-за стола и направилась к выходу. Конечно, мы пошли за ней, не раздумывая.

– В прошлый раз, когда папа оставил меня здесь с чашкой горячего шоколада, а сам отправился на три с половиной часа собирать туман на Изнанку Казани, я, конечно же, не усидела и пошла осматривать разные там укромные уголки депо. И нашла кое-что действительно интересное.

– И опасное? – спросил Макс.

Мы обогнули пышечную и нырнули в узкий проулок между двух зданий. Надя ускорила шаг.

– Может, и опасное, пока не знаю, – ответила она. – Здесь вообще много разного. Пересадочные пункты для путешественников, поезда потерянных душ, транспортировка забытых фантазий. Куда-то лучше не соваться. Например, в грузовые вагоны с переработанными швами. Там водятся вши.

– Вши?

– Ага. Здоровенные такие, с мой кулак. Они вроде безопасные, питаются только обрывками от швов, но зато прыгают на десятки метров в высоту. Случайно встанешь на спину такой… ну и…

Мы свернули несколько раз, оказались на площади, вымощенной плиткой. Надя провела нас мимо неработающего фонтана, изображающего паровозную трубу, после чего мы снова нырнули в проулки, попетляли немного и вдруг оказались у высокого бетонного забора. На нём висела табличка: «Посторонним вход запрещён!»

– Сюда! – торжественно сообщила Надя.

– Нас прибьют, – ответил я.

– Если узнают. Но мы просто посмотрим одним глазком и обратно. Бабушка даже не заметит.

– То же самое ты говорила, когда мы полезли смотреть на северное сияние.

– И где я была не права? – торжественно усмехнулась Надя. – Поверь, самые интересные места всегда помечают табличками, на которых написано «Опасно», или «Запрещено», или даже «Не влезай, убьёт!».

– Но ведь действительно может быть опасно, – сказал Макс.

– Естественно. Поэтому мы одним глазком и сразу обратно. Там вообще красота, старый поезд. По ходу, заброшенный.

– Поезда – это моё! Идём! – тут же согласился Макс.

– Одной страшновато перелезать, – объяснила Надя. – А втроём сгоняем, посмотрим, и ничего нам за это не будет.

– Если только на пару минут, – неуверенно согласился я.

А кто в детстве не хотел заглянуть в заброшенные дома? Тяга к таинственному у детей в крови, от этого никуда не деться. Поэтому, недолго думая, я подставил Наде сцепленные руки.

– Давай, ты первая.

Она ловко забралась на забор, села на него, перекинув ногу. Следующим был Макс. Я подпрыгнул, зацепился за край, подтянулся и тоже оказался наверху. Всего лишь на мгновение мне подумалось, что мы ввязываемся в историю, которая растянется не на пару минут и уж точно выйдет нам всем боком, но опасения отступили сразу же, едва я увидел огромный старый паровоз, стоящий у платформы буквально в десяти метрах от забора.

Настоящий и заброшенный.