У Нади веснушек не наблюдалось, и все зубы были на месте – это я заметил сразу. Но и неудивительно, а вот бабушкины слова заставили нас с Максом одновременно воскликнуть:

– Сестра? Этого не может быть!

Ещё бы, мы ни разу не слышали о существовании двоюродной сестры. Мало того, у родителей тоже никаких близких родственников не было. Возможно, они их прятали, не звали в гости, старались не звонить им при детях, не упоминать и всячески обходить стороной любые связанные с ними темы – но зачем? Загадка.

– Ещё как может, – ответила бабушка. – Наде скоро двенадцать, она тоже едет на Выборский вокзал, чтобы принять решение о своей дальнейшей судьбе. Ну и так далее. Располагайтесь и быстро переодевайтесь в удобное, а то ваша мама меня из-под земли достанет.

Она протиснулась на полку справа и стала наблюдать за нами, хитро щурясь.

Макс подошёл к Наде первым, протянул руку:

– Давай знакомиться, если ты настоящая.

– Ещё какая настоящая! – ответила Надя. – Это вы, может быть, выдуманные или пропавшие души. Мало ли кого ба постоянно приводит.

– Мы нормальные, из реального Петербурга, – вставил я, тоже подходя. – А ты откуда? Ты знала, что у тебя есть двоюродные братья?

– Вы из того мира, который снаружи? – Надя вытаращила большие зелёные глаза. – Где голубое небо, интернет, телевизоры и сладкая вата на палочке? То-то я почувствовала, что живым духом запахло!

– Да, оттуда.

– А я отсюда. Из Петербурга, который на Изнанке. Серый, дождливый, тихий Петербург. – Надя посмотрела в окно, за которым, кроме серости, ничего не было видно. – Прекрасное место.

Я спросил:

– Ты никогда не была за пределами Изнанки?

– Папа говорит, что там нечего делать, – печально вздохнула Надя. – Он всю жизнь здесь, прошёл через шов в девять лет и остался. Тут, говорит, хорошо. Никакой суеты. Скукотища, одним словом.

– Её папа – брат вашей мамы, – объяснила бабушка. – И они оба мои дети. Такая вот родственная связь. Надя, а эти болтливые мальчишки – Макс и Костя, и, кажется, их не до конца научили хорошим манерам, раз уж мне приходится завершать знакомство. Костя старший и белобрысый. А Макс – поменьше и без зуба.

– Так как насчёт веснушек? Нарисованные? – Грусть будто смахнуло сквозняком, Надя потянулась к моему лицу и провела пальцами по щекам. – Настоящие. Прикольно, завидую. У нас тут сложно с веснушками, солнца-то нет. Одни тучи.

Бабушка сказала:

– Болтайте, болтайте. Дорога долгая.

Мы уселись на полку рядом с Надей. Я с любопытством её разглядывал. Девчонка как девчонка. Сразу и не скажешь, что не из нашего мира. В прошлый раз мы встречались с обитателями Изнанки, и они, прямо скажем, отличались от людей – у кого-то вместо глаз были монетки, кто-то выглядел как великан, а у одного лицо было сплошь в каплях дождя. Надя, в свою очередь, разглядывала нас.

– Наверное, круто жить на Изнанке, – сказал Макс.

– Не круче, чем в реальном мире, – парировала Надя. – Вот вы чем там занимаетесь?

– Макс ходит в садик, я в школу. Ещё гуляем, учим уроки, ездим на велосипедах. У Макса бассейн, у меня баскетбол. Играем на приставке, смотрим мультики, сидим в планшете и телефоне. Мама говорит, это вредно для глаз и интеллекта. Типа мы тупеем.

– А я недавно завалила сочинение по призраковедению. Иногда езжу на велосипеде по струнам дождя. Ещё заглядываю на чердаки старых домов, где живут забытые вещи, разговариваю с заблудшими голосами в переулках, проверяю почтовые ящики, потому что в них иногда можно найти потерявшиеся письма из прошлого, и коллекционирую возгласы, застывшие во времени. У меня есть очень редкий возглас, который принадлежал папе Карло, когда он вдруг понял, что с ним разговаривает полено. Ничего необычного.

Мы сидели, раскрыв от удивления рты.

– Я мечтаю о телефоне с интернетом, – добавила Надя. – Мультики посмотреть, загрузить какую-нибудь игру. Валяться на диване и не отрываться сто часов. Говорят, игр бесконечное множество. Вот бы куда я провалилась с головой.

– У тебя сочинения про призраков, а ты хочешь обычный телефон? – удивился я.

– С удовольствием поменяюсь с вами местами, – ответила Надя. – Никогда не пробовала наггетсы и очень вредную картошку фри. Только читала. Говорят, от картошки фри из глаз вместо слёз соль сыплется.

– Когда у меня будет телефон, я тебе обязательно его передарю, – пообещал Макс.

– Здесь он не будет работать. Но вот если я выберу жизнь обычного ребёнка в обычном мире… Хотя этого не будет. Папа против, он готов сделать что угодно, лишь бы я осталась на Изнанке и пошла по его стопам.

– А кто твой папа?

– Собиратель тумана, – ответила Надя. – Уважаемый человек. На Изнанку из вашего мира постоянно просачивается туман. Здесь он становится вязкой субстанцией, вроде манной каши. Если вовремя не убрать, жители начнут застревать в нём. Ещё могут наглотаться, потому что туман очень вкусный, и тогда всё… ожирение третьей степени, даже диеты и тренировки не помогают. Мой папа каждый день выезжает собирать туман. У него есть противотуманный костюм, туманосос, размягчитель и много мусорных пакетов. Так себе работёнка, но ему ужасно нравится. Потому что никто не трогает, можно ни с кем не разговаривать и всю дорогу слушать музыку. Папа говорит, что взрослым это только и нужно от жизни и лучше уже не будет.

– Скукотища, – пробормотал я.

– Ага. Моё любимое слово.

– И что, папа может изменить твой выбор? Как это устроено?

Надя пожала плечами.

– Я не знаю, взрослые не рассказывают. Говорят, выбор для каждого свой. Но это ведь не просто развилка на дороге, а множество мелких, почти незаметных тропинок, и каждая из них приведёт к правильному решению. Не всё зависит конкретно от тебя или от меня… Ба уснула. Ей совсем скучно стало.

Действительно, пока мы общались, бабушка прислонилась головой к окну и задремала. Тихий ровный ход поезда прекрасно убаюкивал. Надя склонилась над ней, пару секунд разглядывая. Потом повернулась к нам.

– У меня есть идея! – глаза Нади загорелись. Она перешла на шёпот. – Пойдёмте!

– Куда?

– Вы мне не доверяете?

– Мы тебя ещё совсем не знаем, – заметил Макс. – Это будет интересно?

– Обижаешь, ещё как!

Мне этот заговорщицкий шёпот не понравился, но, когда Надя прошмыгнула из купе в общий коридор и поманила нас, всё же отправился следом. Потому что… ну как отказываться от приключений? Не об этом ли я мечтал столько времени?

В тамбуре особенно хорошо слышались перестук шпал и шум ветра. Надя показала на металлическую лестницу напротив туалета, тянущуюся вверх к квадратному люку. На крышке люка красными буквами было написано: «Не открывать!» – и ещё виднелась мелкая приписка: «Опасно для жизни! Не суйте свой нос!»

– Хотите посмотреть на северное сияние Изнанки? – спросила Надя. – Его можно увидеть только между городами, когда не мешает искусственное освещение. Говорят, у вас в мире оно совсем другое.

– Открыть опасный люк и вылезти на поверхность мчащегося поезда? – хмыкнул я. – Что может пойти не так?

– Я бы глянул. – Макс пожал плечами. – А чего? Во-первых, это красиво. Мы же не будем высовываться целиком. Разве что по пояс.

– А если сработает какая-нибудь сигнализация? Поезд остановится, нас высадят, и мы не доедем ни до какого вокзала. Бабушка будет ругаться. Но ладно бабушка. Что скажет мама?

Надя склонилась к Максу и произнесла нарочито громким шёпотом:

– У тебя очень скучный брат. С таким каши не сваришь. У него будет один выбор – умереть от унылости.

– Он ещё боится гладить котов, – закопал меня Макс. – И слушает «Детское радио».

– Потому что коты могут поцарапать и занести заразу! – воскликнул я. – Хорошо, открывай свой люк, выглянем, но только самую малость.

Лицо Нади растянулось в довольной улыбке.

– Ты среди нас самый взрослый и сильный, давай первым. Там тугая задвижка.

– То есть ты уже выглядывала?

– Ещё как. Папа часто переезжает из одного города в другой, и я мотаюсь с ним. Вечность в поездах, изматывает. Вот и нахожу себе развлечения. Охочусь за северным сиянием. Один раз видела мимолётом, так что особо не считается.

Я забрался по лестнице, ожидая, что в любую секунду в тамбур выглянет какой-нибудь пассажир или проводник. Никто не выглянул. Я отодвинул задвижку и упёрся в люк ладонями. Тот подался с неохотой и скрипом, но потом распахнулся, впуская внутрь вихри снега. Надя поспешила наверх. Макс тоже не остался в стороне. Втроём мы едва влезли по ширине, но места было достаточно, чтобы высунуться в темноту.

Вокруг завывал ветер. Снежинки прилипали к щекам, к ресницам, забивались в уши. Я протёр глаза ладонями. Вокруг стояла лиловая темнота, я разглядел только трясущийся край вагона, облепленного снегом. Постепенно глаза привыкли, я увидел с обеих сторон бескрайние заснеженные поля, ровные, как каток. Кое-где чернели стволы деревьев. Справа вдалеке тянулась цепочка дрожащих огней, будто там был большой город. И ещё в темноте кружился снег. Не кружился даже – а танцевал. На мгновение я забыл, что стою, высунувшись по пояс из вагона, и что поезд несётся на огромной скорости сквозь метель. Мне показалось, что я в центре бесконечного снегопада, один из миллиарда снежинок, уникальный и единственный в своём роде. Ветер несёт меня куда-то, и я подчиняюсь ему, потому что нет ничего лучше, чем кружиться в бесконечном танце среди таких же, как я – уникальных и единственных.

– Головы вверх! – крикнула Надя.

Я подчинился и увидел сквозь снежную пелену глубокое тёмное небо с чужими звёздами. Почему-то всегда понятно, что звёзды – не твои, не те самые, к которым привык с детства.

Чуть ниже звёзд в темноте плыло северное сияние. Оно походило на полупрозрачное покрывало, которое дрожало на ветру, переливаясь в изгибах бледными цветами радуги. Сияние закрывало часть неба, и, глядя на него, я подумал, что это и есть радуга, только северная. Должна же быть у белых медведей и китов своя радуга, чтобы они смотрели и радовались. Ну и мало ли кто живёт тут, на Изнанке – им тоже нужно!

Мы смотрели, пока сияние не поблекло и не растворилось, оставив рассыпанные звёзды в одиночестве. Загудел паровоз, выпустив в небо густые клубы белого дыма, тут же смешавшегося со снежинками.

От этого гула Надя как будто очнулась и исчезла внизу. Мы спустились следом. Я закрыл крышку, спрыгнул со ступенек на влажный от снега ковёр. В тамбуре намело. Нам повезло, что до сих пор никто не зашёл и не обнаружил следы преступления вместе с преступниками.

– Ну как, похоже на ваше? – спросила Надя.

– Не знаю. Я настоящего сияния никогда и не видел. Скажи, ты после такого хочешь уйти из Изнанки? – не выдержал я. – Это же настоящая сказка.

– Подумаешь, обычное природное явление. В реальном мире полно вещей, которыми можно заниматься ничуть не хуже, чем здесь.

– Мне тебя никогда не понять. Наверное, ты просто настолько привыкла, что не замечаешь удивительного вокруг.

Надя на мгновение задумалась, потом выдала:

– Вы тоже не замечаете, между прочим. Например, самолёты. Летали когда-нибудь на самолётах?

– Ещё как, два раза в год к бабушке и дедушке на юг. У папы там много родственников, – ответил Макс.

– Вот видите. А на Изнанке самолётов нет.

– Это ещё почему?

– Они здесь не летают, вот почему. На Изнанке со сложными устройствами вообще плохо, не приживаются. Мне папа как-то рассказывал историю. Много лет назад из вашего мира притащили настоящий пассажирский самолёт. Набежали наши чинители. Поколдовали что-то, решили совершить пробный полёт. Он взлетел, покружил несколько минут в небе – и разорвал один из швов. В общем, сказал папа, в Карелии прямо из Ладожского озера вынырнул самолёт и умчал в неизведанные дали. А нашим мастерам пришлось в спешке всё заделывать, пока озеро не вылилось на головы жителей Изнанки.

– Не особо правдивая история, – заметил я.

– То есть больше тебя ничего не смущает? – Надя направилась к дверям. – Тогда я умываю руки, всегда пожалуйста, рада была познакомиться. Пошли в купе.

– Ну, не обижайся! – я пошёл следом. – Просто сложно вот так сразу во всё поверить. Особенно что кто-то не хочет жить среди чудес.

– Самолёт и есть чудо, – ответила Надя. – Для меня точно. Всё бы отдала за то, чтобы полетать. Там кресла или кровати? Кушать дают? А туалет есть? Как работает туалет на громадной высоте?

– В хвосте самолёта есть бак, и туда поступает всё, что, гхм… – ответил Макс. – А потом это, гхм, сливают, когда самолёт уже сел.

– Чудеса! – хихикнула Надя.

Мы вернулись в купе. Бабушка всё ещё спала. Надя тут же забралась на верхнюю полку и шепнула оттуда:

– Ладно, я не обижаюсь, если что. Клёво посмотрели на сияние, надо повторить.

Ни я, ни тем более Макс не были против.