– Рита, Ритуся! Да что же это такое?! Сейчас же вылезай из воды! – Василиса ловко орудовала у костра, подкладывала новые ветки, шебуршила палкой кострище, чтобы пламя лучше разгоралось. Пятилетняя Рита увлеченно возилась в полосе прибоя – благо вода в Азовском море очень теплая – и старым маминым чулком пыталась вылавливать креветок.

– Ва-ась, ну Вась! Я еще минутку, смотри, смотри, сколько у меня уже!

Она подбежала к сестре, упав по дороге два раза, вся перепачкавшись в песке, светлые волосики растрепались, глазенки блестят. Глядя на сестру снизу вверх, прикусив язык от счастья и усердия, гордо протянула чулок с водорослями и несколькими розовыми креветками на дне:

– Воть!

– О! Ну, ты крутой рыболов! Молодец! Давай только чуть посиди у костра, а креветки пока отдохнут, потеряют бдительность и позовут своих друзей, а ты – тут как тут! – рассмеялась Василиса, вытирая сестру полотенцем. – Все, садись, губы уже синие!

– Рита, ну как твой улов? Не испугались тебя креветки? – подошла Наташа, бродившая вдоль берега по мелководью в поисках камбалы, которую подруги решили поймать и запечь на костре.

– Неть, я тихонько к ним подхожу и – раз! – Рита смешно хлопнула маленькими ладошками, изображая, как она ловко ловит креветок.

– Да у нее уж целый чулок почти, – сказала Василиса, показав Наташе улов сестры. – Сейчас погреется и пойдет еще нам наловит. Да, маська?

Был конец августа 1990 года. Почти год прошел с того момента, как Василисин брат Игорь и его друг Павел ушли служить. Девушки окончили школу. Наташа поступила в промышленный техникум тут же, в станице, а Василиса долго раздумывала и спорила с матерью, которая настаивала на специальности «бухучет».

– Время такое, что с этой профессией ты везде нужна будешь, – говорила Галина Игоревна.

Василиса же хотела в Краснодар, в институт культуры поступать. Мать ее вроде даже поддержала, у самой была когда-то такая мечта; впрочем, кто из девчонок в детстве не мечтал стать актрисой? А вот отец категорически был против. Василиса не сразу ему призналась, давно сама тайком все разузнала, документы готовила, экзамены по нужным ей предметам в школе хорошо сдала. В стремлении поступить на театральный факультет ее поддержала Элла Леонардовна – преподаватель танцев во Дворце культуры, куда Василиса ходила заниматься еще с детского сада. Эля, как звали ее девчонки между собой, была бывшей балериной, если они могут быть бывшими.

История появления в станице гордой, неприступной, с виду очень строгой, но на самом деле ранимой и внимательной к своим ученицам Эллы Леонардовны была мало кому известна. Ясно, что она была не местная. По слухам – а вокруг непохожих на других и не очень общительных людей всегда возникает много досужих вымыслов, – приехала она из Ленинграда, где служила в труппе крупного театра, а что уж там вышло – никто не знал. Кто говорил, что любовь с главным режиссером и его фаворитка ее выгнала, а кто-то, напротив, что ее добивался руководитель театра, а она гордая была и неприступная, вот и пришлось уехать.

Правды не знал никто. Эля ни с кем по душам не разговаривала. Много лет руководила танцевальной студией в станице, где ставила преимущественно народные танцы – по распоряжению руководства и требованию времени. С одаренными же от природы ученицами – а она, благодаря своему профессионализму и чутью, таких выделяла сразу, еще на этапе приема в студию, – старалась заниматься больше, давала основы разных техник, уделяла им больше времени, ставила индивидуальную программу, с которой они тоже ездили выступать, но уже на конкурсы бального танца.

Гибкую, тонко чувствующую музыку и ритм Василису, девочку трудолюбивую и целеустремленную, она заметила на первом же занятии, когда большинству новичков было трудно, да что уж там – просто больно выполнять разминку на гибкость. А ведь это еще и проверка на будущую выносливость. Одно дело – просто секция в клубе, а совсем другое – коллектив, который представляет совхоз на региональных конкурсах. Почти все малышки – а девочкам, когда их принимали в студию, было по пять-шесть лет – хныкали и не могли выполнить элементарные упражнения. Василиса же, словно гуттаперчевая, сама села на шпагат, потом выгнулась змеей в обратную сторону и встала на мостик.

Когда Элла Леонардовна давала задание сделать то или иное упражнение, она подмечала, как реагируют дети, видела, кто ленится, кто работает вполсилы. Так вот, Василиса Бондаренко, даже когда ей было больно – от опытного педагога не скроешь, – несмотря на свои шесть лет, терпела и выполняла всё на двести процентов. Может быть, именно своей выносливостью и терпеливостью, своим характером она напоминала Элле ее саму, за что она и полюбила эту хрупкую и гордую девочку.

А дальше было много лет занятий, почти ежедневных, после которых Василиса бежала со всех ног домой – помогать матери и брату, а повзрослев – еще и присматривать за сестрой. Вместе со студией они объездили полстраны, участвуя в конкурсах. Призовые места у коллектива, выступление с индивидуальной программой, специально созданной для Василисы, солистки в своей возрастной группе.

Говорила ли Элла со своей лучшей ученицей о ее будущем? Да, но мало и вскользь, о чем теперь жалела. Элла боялась серьезно настраивать станичную девочку на профессию, связанную с танцем и театром, вспоминая свой собственный негативный опыт и поломанную судьбу.

«Пусть и правда остается в станице, работает вместе со всеми, выйдет замуж, дом построит и детей нарожает. Зачем я буду сбивать ее с толку? А танцы? Танцы навсегда останутся с ней. А там жизнь расставит всё на свои места. Жизнь, но не я», – рассуждала преподаватель.

В принципе она была права. Когда Василисе было четырнадцать, Михаил Васильевич, ее отец, впервые не отпустил дочь на важный конкурс, к которому она почти год готовилась, аргументировав это тем, что она уже взрослая, ее помощь требуется дома, артисткой она становиться не собирается и нужно с этими поездками завязывать, как бы чего не вышло.

В десятом классе, в начале учебного года Василиса сама подошла к Элле Леонардовне с вопросом, куда ей лучше поступить, чтобы не расстаться с танцем. Так и стала готовиться к поступлению в институт культуры. Отец не разрешил ей подавать туда документы. Сказал, что это не профессия, особенно в их время, когда рушится страна – да, так и сказал, что рушится! – думать о танцах и театре вообще глупо и безответственно. Никаких ее аргументов слушать не стал, и в результате Василиса так и не поехала с матерью в Краснодар и, упершись от обиды, не понесла документы в местный техникум. Теперь же была абсолютно свободна, то есть в сентябре ей не нужно было никуда идти, о чем она раздумывала с каким-то внутренним страхом, похожим на безысходность, ощущая свое отличие от всех остальных одноклассников.

Девушки специально пришли на это место, которое уже давным-давно хорошо знали и облюбовали. Сегодня у Васьки выдался один из немногих за это лето свободных дней. Мама неожиданно сама предложила ей пойти погулять с условием, что она заберет с собой Риту. Весь этот год после отъезда Игоря она много помогала родителям по дому и хозяйству, к ее собственным обязанностям прибавились обязанности брата. Теперь она вместо него поила цыплят, приносила им корм, чистила курятник, таскала в бак воду для стирки и дрова для растопки, а потом и стирала – но это уже за себя, она же отводила в сад и забирала Риту, стирала ее одежду и все постельное белье в доме.

Мать с отцом все больше пропадали на работе. В совхозе стало твориться что-то непонятное. Как говорил отец, «вот ждали мы все девяностые и дождались, вот тебе и демократия с рыночной экономикой – получите, распишитесь».

Совхоз не платил зарплату уже пять месяцев. Отец подрабатывал рыболовством, а если по правде, то браконьерством – ловля осетра была запрещена, но именно осетрина хорошо продавалась. Так что теперь он утром уезжал на работу в совхоз, а в ночь уходил с мужиками в море до самого утра. Мама тоже подрабатывала, где могла, и домашнее хозяйство постепенно целиком перешло на старшую дочь, потому о ее непоступлении на учебу никто и не горевал, в данной ситуации всем это было на руку – так казалось самой Василисе.

Поэтому, когда мама отпустила ее, придя с работы пораньше, Васька подхватила велосипед, усадила на него радостную от предстоящего приключения Ритусю и, прихватив уставшего от жары верного друга Юстаса, помчалась за Наташей. И вот они ловят камбалу! Как в детстве! Именно тут они с братом и его «мушкетерами» ловили камбалу. Ногами! Называлось это между ними «топтать камбалку».

Берег глинистый, вход в воду плавный, по краю небольшого лимана камыш растет, бредешь по лужам – тут важно отлив поймать. Отливы и приливы на Азовском море не от Луны зависят, вопреки мнению многих непосвященных. Местные же знают, что если ветер с берега дует сильный, и не день и не два, то сгоняет воду, и остаются глинистые лужицы, где и прячется лакомая рыбка. Заходишь в воду по икры, ноги утопают в мягкой, теплой, похожей на тесто глине, вода мутная, ничего не видать. Ходишь взад-вперед, исследуя ступнями зыбкое дно, нащупав ногой скользкую камбалку, нужно исхитриться прижать ее ко дну аккуратно, не спугнув и не придавив слишком сильно, нагнуться и умудриться схватить ее рукой или выгнать ногами на более мелкое место и плашмя упасть на нее, придавив всем телом, не упуская добычу. Тут уж к тебе мчатся со всех сторон остальные ловцы и помогают ухватить скользкую рыбину.

Топтать камбалку не так легко, как может показаться, тут нужна особая сноровка и навыки. Если повезет, то попадется не мелкая, размером с чайное блюдце, а крупная рыбина, как бабушкина большая чугунная сковорода для пирогов, вот уж радости тогда и угощение всем.

– Ну что, костер готов, пусть прогорает, нам угли нужны, – по-деловому распоряжалась Василиса. Сегодня тут руководила она, а не Игорь, Наташа же никогда камбалку не топтала, не было в ее Москве таких развлечений.

– Ну, теперь можно идти. Рит, ты тут сиди! Вон яблоко съешь, вишь, там в корзинке лежит, и смотри мне, не разворачивай полотенце, а то сопли будут, мне от мамы опять достанется, скажет, плохо смотрела за тобой. Рита! Рит, ты меня слышишь вообще?

– Ну, Вась, Васенька! – Рита сосредоточенно искала что-то в песке, не обращая внимания на слова старшей сестры, потом вдруг переключилась и сразу заканючила смешно, совсем по-детски протягивая гласные: – Я с вами хочу, так нечестно – меня тут одну оставлять, я же маленькая! – Она сложила вместе две ладошки и умоляюще, почти в слезах смотрела на старшую сестру. – Ну пожалуйста…

– Во-первых, не одна, а с охраной, – Василиса кивнула на Юстаса, который лег в тени обрыва, где никак нельзя было ни лежать, ни сидеть: берег мог в любой момент осыпаться от ветра и влажности. Но псу правила были неведомы, и он расположился в единственном найденном тенечке.

– А во-вторых… – Тут Василиса замолчала, посмотрела на Риту, вспомнила себя маленькой и сжалилась: – Ну ладно, пойдем, только трусы сухие надень, замучилась твои сопли лечить. Да, и не смей мне туда ходить. Никогда! – Она показала в сторону лежащей собаки. – Обещай!

Рита посмотрела на Василису и быстро-быстро закивала головой.

– Ступаешь медленно, смотри не поскользнись, там кочки бывают и ямки, ногой щупаешь дно, если рыба будет, то не пугайся, она же скользкая и упругая, чуть колючая, имей это в виду. Попадется тебе, ты ее не бойся, придави крепче, прямо ступней прижми, а после нагнись и доставай. Поняла? – Василиса шла по мутной воде и инструктировала Наташу, а Ритуся с любопытством слушала сестру, идя за ней след в след. – Рит, ну что ты увязалась? Хоть на шаг дальше иди, так мы только всех рыб распугаем.

Первой повезло как раз маленькой Рите – от неожиданности, что наступила на какую-то гадость, та отчаянно закричала и запрыгала в воде, но стоявшая рядом Васька мгновенно отреагировала – через секунду небольшая камбалка уже лежала на песке, подставив солнцу свой плоский бок и удивленный глаз.

– Ура! Ура! Я поймала, я поймала! – прыгала на одной ноге загорелая, как негритенок, с растрепанными от ветра белыми волосами-водорослями Ритуся.

– Молодец! – похвалила ее Василиса. – Сядь теперь рядом и охраняй ее, чтобы не упрыгала обратно.

– Вась, Вася! – громким шепотом звала подругу замершая в воде Наташа, жестами показывая, что у нее, кажется, тоже что-то есть под ногой.

– Ну, крупняк какой! – восхищенно произнесла Василиса. Она приказала подруге стоять, прижав ногой то, что нащупала, сама присела на корточки, опустила обе руки в глинистую жижу и выудила из-под лежащего в воде камня приличного размера рыбину.

– Вот это улов! Можешь собой гордиться! И правда говорят, что новичкам везет! Теперь идем, глиной ее обмажем и печь будем!

– Вот это да! Надо же! А зачем глиной мазать?

– Затем, чтобы запеклась хорошенько и не сгорела, в угли не превратилась – назидательно ответила Василиса, затем обтерла серо-зеленую плоскую рыбину густой красной глиной, которой она заранее набрала в припрятанное еще Игорем старое ведро. Разгребла палкой горячие угли и выложила своеобразный глиняный пирог с секретом на разогретый под костром песок, засыпав сверху тлеющими угольками.

– Ну, все! Теперь ждем! – Она потянулась, выгнувшись всем телом. Подняла руки высоко над головой, с удовольствием заспанной кошки расправила все мышцы, потом резко наклонилась, дотронувшись руками до золотистого песка. – Так давно не танцевала, мышцы ноют, танцевать охота.

– Ты совсем бросила к Эле ходить? – Наташа сидела рядом с костром, наблюдая за игрой искр. – Скучаешь?

– Рита, шуруй уже своих креветок и их деток ловить, ждут они тебя. Только подойди ко мне вначале. – Она заплела сестре торчащие во все стороны волосы, соорудив ей две тоненькие косички. – Ну все, теперь иди, вон там твой чулок.

Костер тихонько потрескивал, волны ласково шуршали, перебирая ракушки, солнце начало свой неумолимый путь к горизонту, окрашивая небо в кораллово-персиковый цвет.

– Скучаю? Конечно, скучаю, да и не только по Эле, – грустно ответила Василиса, присаживаясь на бревно рядом с подругой.

– Да, трудно тебе, конечно. Слушай, а расскажи еще раз, как вы там с Пашей на острове, ну, про ваше первое свидание, это так необычно и романтично, как в кино. Повезло же тебе! Такая история!

– Скажешь тоже! С чем повезло-то? Ты помнишь, я говорила, как нас рыбаки засекли? Потом родителям кто-то наболтал. Вот уж свезло! Я уже год как Пашу жду… – Она задумалась, замолчала, размышляя, стоит ли продолжать. – А никто меня, даже он сам, по-моему, его девушкой не считает. Повезло, – закончила она задумчиво и нараспев.

– Ты ему часто пишешь? Мне Ленка с почты сказала, что ты письма все время носишь.

– Пишу. А что? Ты бы своему не писала? – удивленно и с вызовом, почувствовав осуждение в голосе подруги, спросила Василиса.

– Вась, ну что ты опять? – Наташа хорошо помнила ту ссору с подругой год назад. Она тогда уж месяц как встречалась с Семеном, а Василисе ничего не сказала. Та как-то их заметила, ждала, когда Наташа расскажет, да и не дождалась, отдалилась и почти прекратила общение. Помирились они уже к окончанию школы, когда выпускной вместе готовили. Хорошо, что поговорили тогда, но Наташа чувствовала, что Василиса отдалилась и стала менее откровенной, что ли.

– Я не опять, я снова. – Васька посмотрела на подругу, поправила ей волосы, выбившиеся из прически, завернув прядь за ухо. – Ты как Рита, чуть что – виноватых ищешь. Да не обижаюсь я! Все нормально, не думай. Лучше скажи мне, а ты своего Семена любишь? Вы с ним целуетесь? Он же старше тебя на целых четыре года, как с таким взрослым встречаться? Мужик, считай уже.

– Люблю? Да ты что! Конечно, нет! – засмеялась Наташа. – По любви – это у нас ты, я такой ерундой не страдаю.

«Добрый вечер, Васька! С армейским приветом!

Читаю, что написал и улыбаюсь. “Васька – как парень”.

Давай начну заново: Привет, Василиса!

Служу я в ВДВ. Недалеко от города Биробиджан. Служить в ВДВ трудно, но не труднее нашей жизни в станице. Ты бы точно тут справилась! Я в тебе уверен!

15 октября у нас присяга. Потом обучение, и будем прыгать с парашютом. Помнишь птиц на острове? Скоро я увижу землю их взглядом. Ты мечтала, а я увижу. Удивительно!

Сержанты гоняют всех ребят. Слабых не любят. И тут мне наш совхоз пригодился. Много умею: и одежду могу постирать, и полы помыть. Всего перечислять не буду. Ты поняла.

Помнишь нашего физрука в школе? Спасибо ему передай. А мы, дураки, не хотели в высоту прыгать. Теперь пригодилось. Поэтому уважают.

Получаю твои письма. Думал, думал и решил тебе ответить. Никогда не писал писем. Это как сочинение в школе. Не любил их писать. Теперь попробую. Твои письма читать приятно. Это как маленькие рассказы о нашей станице. Потому и решил ответить. Знаю, что ждешь.

Хочу сказать тебе спасибо, что пришла тогда меня проводить.

Паша. До новых писем!»

Василиса тогда, год назад, подумав, посидев с котом и стаканом пролитого молока, конечно же, пошла провожать своего Пашку в армию. «А как же иначе?» – сказала она самой себе, и это был не вопрос, а скорее утверждение. Кто мог ее остановить? Мурлыкающий кот, раздраженная, но такая любимая мама? Тревожащийся за нее отец, который в последнее время разговаривал с любимой дочерью лишь отрывистыми фразами, показывая свое недовольство и скрывая обеспокоенность? Брат, который, поговорив раз, то ли из деликатности, то ли решив, что это бесполезно, теперь молчал о своем отношении к ее влюбленности? Рита? Она еще была слишком мала и интересовалась только сказками, которые читала ей на ночь любимая сестра.

Та ночь на Птичьем острове была самой необыкновенной в ее жизни. Василиса часто вспоминала все произошедшее с ней до мельчайших подробностей, проживала еще и еще раз, хранила и лелеяла в уголках своего сердца. Больше всего на свете ей хотелось делиться переполняющей ее любовью с Пашей. И пусть они потом встречались еще буквально три раза, и каждый раз это случалось в присутствии то брата, то их компании, то в школе на первое сентября, и у них не было возможности остаться вдвоем, объясниться, договориться о свидании, которого она так ждала, Василиса была уверена: ну не может ее обманывать сердце – Паша любит так же, как и она. Ну просто он не хочет ее компрометировать перед всеми, она еще маленькая, он уходит на два года, и мало ли что за это время произойдет. Он бережет ее и заботится о ней, специально оставаясь внешне холодным, сдерживая свои чувства и страсть.

Так она уговаривала себя, так объясняла Наташе, аргументируя себе и подруге нарочитую отстраненность Павла при встрече, сама же сгорала внутри, страдала и болела, с трудом утихомиривая пожар юной любви в своем сердце. Чувство, охватившее ее всю, полыхало, просилось наружу, накрывало своей нежностью, как уютным, а иногда и колючим покрывалом.

Василисе хотелось лететь к нему, видеть его, слышать его, просто находиться рядом. Но, словно бескрылая птица, она ничего не могла поделать. Обстоятельства и жизненный уклад, принятый в семье и в станице, были сильнее ее любви.

«А может быть, дело в Паше? Может быть, он напуган моей любовью?» – эту мысль она могла озвучить только самой себе. Такое не скажешь никому. Даже лучшей подруге. Раньше бы она обязательно поделилась своими сомнениями и тревогами с мамой, а сейчас мама не была на ее стороне. Мама спасала дочь от «неправильной любви», как она сама ей сказала, добавив, что не хочет, чтобы Василиса повторяла ошибки многих.

А лучшая подруга Наташа встречалась с мужчиной старше на четыре года. В общем-то, это не так страшно. Шестнадцать и двадцать – это большая разница в юности, но в будущем она сглаживается.

Сегодня же Наташа скрывала свои отношения с Семеном. Про тот случай, когда Василиса увидела ее с мужчиной перед замесом, они потом поговорили. Наташа сама завела тот разговор, решила поделиться. Сказала, что парень старше, познакомились случайно, он ее подвез на машине, захватив с остановки, когда она в город ехала и ждала автобус, что для нее все это не серьезно, а так, развлечься.

«У всех парни, а я что, хуже? Тем более он старше и с ним интереснее, чем с нашими малолетками, может, новое что-то узнаю». Наташа многозначительно повела глазами, рассмеялась и перевела разговор на другую тему.

Василиса не просто подозревала, а была уверена, что Наташа со своим парнем зашла гораздо дальше поцелуев. Это пугало Ваську. Она стеснялась говорить с подругой на эту тему, хотя сама нередко думала, как же это будет у них с Павлом, если от одного поцелуя в ней все перевернулось!

Она словно родилась заново, узнала себя и его с какой-то новой, необъяснимой стороны – казалось, между ними случилось некое таинство даже от такого мимолетного единения. Еще она думала о том, что так, как у них с Пашей, больше не может быть ни у кого.

До отправки автобуса с призывниками оставались считаные минуты. Матери, жены и невесты вытирали слезы и старались наглядеться и наобниматься впрок, не желая отпускать от себя любимых.

Отец Василисы обнял за плечи супругу, нежно поцеловал ее в висок, смахнул соленую, блестящую на солнце слезу, подхватил на руки хнычущую Ритусю, которая не совсем понимала, что такое «Игорек уезжает надолго, помаши брату ручкой», но, видя мамины слезы, решила, что ей тоже грустно. Все втроем они смотрели на готовый к отправке автобус, который увозил их сына в неизвестность.

Паша же только что попрощался с матерью. Сухо прижал к своей груди ее голову в белом платке, приобнял ее – низкорослую, чуть сутулую и по-домашнему уютную, родившую его поздно и рано овдовевшую.

– Ну, мам, все хорошо! Отслужу и вернусь. Не вешай нос! Слышишь? – Он поцеловал ее еще раз, повернулся и пошел к месту построения, переключившись на мысли о предстоящей поездке до военкомата.

Мать вскрикнула, вскинула руки, как потерявшая птенца наседка, и начала тихо по-бабьи выть, к ней бросилась женщина, стоявшая рядом, обняла ее и окликнула Павла. Тот вернулся к матери, прижал к себе ее голову, гладил, что-то нашептывая в белый уютный, пахнущий домом и детством платок… И вдруг, подняв глаза, заметил стоящую поодаль Василису, невольно залюбовался ее тонкой точеной фигуркой в облегающем платье, белом в синий горошек, яркие сочные губы выделялись на загорелом лице, глаза сияли, несмотря на тревогу и отчаяние, которые она буквально транслировала ему через те несколько метров, что разделяли их.

Внезапно, как в старом замедленном кино, краски вокруг для него поблекли, все стало черно-серым, кроме изящной фигурки девушки в белоснежном платье в горошек цвета ее пронзительных темно-синих глаз. Скорее машинально он продолжал гладить плечи матери, а сам смотрел, не отрываясь, на Василису, раздумывая, стоит ли подойти, оценивая обстановку, видя ее родителей, стоящих неподалеку, зная их мнение, помня о своих сомнениях, понимая, что если он сейчас поступит так, как велит сердце, и уедет, то она-то останется – и что с ней будет? «Маленькая еще, придумала себе все, а как подрастет, влюбится в кого-то, да еще и замуж выйдет до моего возращения», – решил он про себя и, взяв себя в руки, с трудом прервал этот магнетический обмен взглядами, чуть кивнул Василисе, поцеловал мать и пошел в строй.

«Здравствуй, Василиса!

Во-первых, о себе: жив, здоров, служба идет своим чередом. Ты меня извини, что перед призывом я был так сух с тобой и лишь кивнул у автобуса на прощание. Сейчас жалею о своем дурацком поступке. Первые твои письма меня удивили и обрадовали. Молодец, что догадалась взять у моей матери адрес. Издалека смотришь на многие вещи не так. Иногда мне кажется, что это происходит не со мной, настолько другая и непривычная здесь жизнь.

Нелегко служить в таких войсках. Говорят, что скоро по 70 километров с боекомплектом будем бегать. В пехоте, наверное, легче. Но ничего, выдержу, время покажет. Хотя иногда просто хочется сбежать. Но я выдержу. Я же казак.

Спасибо за твои рассказы про наших ребят и обычную жизнь в станице. Пиши.

Паша».

Однажды она стала невольным свидетелем близости подруги и ее ухажера. Василиса возвращалась домой и проходила мимо палисадника возле Дома культуры. Среди густо растущих кустов акации виднелось Наташино желтое платье в мелкий синий цветочек. Она его еще из Москвы привезла, и ни у кого в станице такого быть не могло, так что Василиса не ошиблась. Несмотря на ветки, вечер и плохую видимость, было понятно, что двое среди кустов акации близки. Это сопровождалось какой-то суетливой, запретной возней и хихиканьем. До сих пор, вспоминая об этом эпизоде, Василиса испытывала чувство стыда за то, что посмотрела в ту сторону, за свое воображение, услужливо дорисовавшее картину происходящего, и почему-то за Наташу. А еще было противно за саму себя, словно это она была в тех кустах.

Так между подругами появилось что-то запретное, какая-то недоговоренность, граничащая с обманом, своеобразная табу-тема, которую носила в себе Василиса, а Наташа, похоже, даже не подозревала о чувствах подруги.

«Привет, Василиса!

С огромным армейским приветом!

Немного о себе: жив и здоров. Пятые сутки отдыхаю в санчасти. Хотел не писать тебе об этом, потом стало уже легче и решил поделиться. Это часть армейской жизни. Уже хожу без костылей. Не бойся. Ногу я не сломал. Сам виноват. Мы бегаем каждый день по 20 километров. На ногах портянки. Правильно замотать их сложно. Все время сбиваются. Думал – ерунда. А когда бежишь, появляется мозоль. Обычное дело. Но с каждым днем они увеличиваются. Через несколько дней уже через силу бегал в сапогах. Однажды после такого бега снял сапоги, а нога так опухла, что уже ходить не мог. Сказал сержанту. Ребята отнесли меня в санчасть.

Таких случаев много. Сами виноваты. Но есть и такие ребята, которые с первой царапины норовят перебраться в тапочки. У нас таких не любят, а то и презирают.

Не переживай, пока получишь письмо, я уже буду в строю.

Спасибо за твои ежедневные весточки из дома. Письма нам приносят раз в несколько дней, кому-то вообще не пишут, кому-то редко, и только у меня целые пачки писем!!! Многие мне завидуют и спрашивают, что же это за девушка, которая пишет каждый день.

До новых писем. Твой Паша».

Костер потихоньку тлел, на горячих углях пеклась ароматная камбала, солнце ласкало лица подруг вечерним теплом, маленькая Рита, стоя по колено в воде, уговаривала креветок запрыгивать в старый чулок.

– Не любишь? Правда? Да брось ты! Фигню какую-то сказала. Как без любви-то? Вы же это… – Василиса с удивлением посмотрела на подругу, округлив глаза, намекая на близость отношений подруги с ее парнем.

– Вась, ну что ты придумываешь эту любовь! Ну подумай, какая может быть у меня любовь к Семе? Где я, а где он? И вообще, зачем? Зачем мне сейчас любовь?

– Не поняла… Что это значит? Что вы далеко друг от друга, или то, что он старше тебя? – спросила Василиса, а сама встала и прокричала Рите, чтобы та вылезала из воды: – Рыба почти готова, неси своих креветок, давай, а то ты сама как креветка.

– Да ладно! Не о возрасте речь, вот ведь наивняк ты! Я – москвичка, и образование получу нормальное, из станицы этой вашей уеду, как только смогу. У меня родители нормальные, у них накопления есть, деньги на сберкнижке.

– Ну и что? А к любви это все какое отношение имеет? Что не так с твоим Семеном? Погоди, погоди, давай-ка подробнее. Не думала никогда, что услышу от тебя такое. Помнишь, как еще недавно мы с тобой вместе мечтали, как замуж выйдем, дома в станице построим, мужья наши вместе пить будут, а детишки дружить… – Василиса не могла не удивляться подруге, настолько рассуждения Наташи отличались от ее собственных. Она попыталась перевести в шутку их серьезный разговор.

– А то! Он как был колхозником, так навсегда им и останется! Никуда он не поедет, учиться не станет, его только пиво интересует и регулярная физическая любовь. Типичный придурок! – Закончив свою пламенную речь, Наташа сладко потянулась, сидя на бревне, выпрямила аккуратные ножки-бутылочки, покрутила стопами, поднесла руку к бровям, соорудила «козырек» и глянула на медленно шествующее к закату солнце. – Как там у нас рыбка? Так интересно попробовать, что получилось!

– Рыбка? – Василиса переваривала слова подруги, у нее свербела мысль, как неожиданно, совсем с другой стороны может открыться в разговоре человек. – А рыбка вот-вот будет. Слушай, я вот не понимаю, а зачем же ты с ним встречаешься? Если замуж не хочешь?

– Замуж? – опять рассмеялась Наташа. – Ты что, серьезно? Ну, Вась… Конечно, нет, какой, нафиг, замуж? – Она обняла подругу одной рукой за плечи и прислонила голову к ее щеке. – Вась, прекрати, ты же не можешь у меня это серьезно спрашивать, правда? – Она заглянула в недоумевающие темно-синие глаза Василисы. – Или можешь?

– Не понимаю, зачем встречаться, если несерьезно. Ладно, бывает, парни так поступают, но это же как-то противно, а вот чтобы девушки… Не понимаю. Как без любви-то?

– Слушай, а у тебя с Пашей было? Ну, это самое было? – Голова Наташи продолжала лежать на плече подруги, босой ногой она ковыряла песок, в глаза не смотрела, спрашивала, будто что-то неважное.

– Тьфу на тебя, что ты такое говоришь! Я же тебе не раз рассказывала, как мы только начали целоваться и рыбаки на лодках нас спугнули. Ты что, не помнишь?

– Во-о-от! – победно протянула Наташа. – То есть если бы не рыбаки, то все было бы? А где любовь? Что такое любовь? Ты же не знала его совсем, а на остров потащила и целоваться хотела! А, вспомнила, ты же еще голышом купаться полезла. Нормально вообще так?

«Привет, Пашенька!

С солнечным приветом с твоей малой родины!

У нас сильно похолодало. На днях надолго отключали электричество, и вся станица вечером сидела в темноте. На окнах горели свечи и керосиновые лампы. Я подумала, что, если бы ты был рядом, мы могли бы тоже зажечь свечу и смотреть друг на друга в отражении пламени. Так красиво!

Вчера я зашла к твоей маме. Так интересно было с ней говорить о тебе. Раньше я стеснялась к ней ходить. А тут на днях мы встретились на почте, и она меня сама пригласила зайти.

Потом я узнала, что это наша почтальонша рассказала ей, как часто я пишу тебе. Вот такие дела. Не переживай, у Марии Петровны все хорошо. Мы с Наташей помогли ей дрова в дом занести. Холодно уже.

Думаю о твоих ногах. Мокрая мозоль – это очень больно. Знаю по себе. Мне как-то отдали туфли от двоюродной сестры. Малы они мне были, но очень нравились. Так я никому не сказала, что жмут, терпела и ходила в них. В кровь стерла ноги. Бабушка потом мне медвежьим жиром мазала. И где она его взяла?

Ты уже научился портянки заворачивать? Я тут у отца спросила как. Он мне показал. Попробовала и в валенки в этих портянках залезла. Хотела почувствовать, как ты ходишь. Очень неудобно оказалось, а ты еще и бегаешь! Герой!

До следующего письма.

Твоя Василиса, девушка с письмами».

– Перестань! – раздраженно осадила подругу Василиса. – Знаешь, если бы не Паша и мои чувства к нему, я, наверное, поняла бы тебя. До того дня, когда я увидела его как заново – ну, там, на замесе, – я сама размышляла, что такое любовь и как понять, что она пришла. А теперь я ни на минуту не сомневаюсь, что у нас именно любовь.

Василиса притихла, море чуть слышно шелестело волнами, потрескивал огонек в костре, легкий дымок доносил аромат готовой камбалы.

– Ага, у вас или у тебя? – сбавив тон, уже спокойнее переспросила Наташа.

– Письма его читаю – не те, что он вначале писал, а сегодняшние. А они, знаешь… Только ты никому не говори, я об этом вообще никому не говорю и читать их не даю, это только наше – мое и его… Но тебе скажу, хочу, чтобы ты знала. Эти письма – они совсем другие. Чувствую, понимает он меня, верит мне. Вернется когда, все по-другому будет.

– Ну, не знаю, по-моему, все это ерунда какая-то. Вот в книгах пишут про любовь, в кино показывают эти слезы на морозе, а в жизни что? Нет, не бывает так в жизни, это ты у нас просто личность такая трепетная, – подытожила Наташа. – А с Сеней я ради того, чтобы все попробовать, и мне просто нравится с ним целоваться. – Она выдержала паузу и продолжила: – Да и не только целоваться. И да, это очень круто, еще круче, чем в тех листочках было написано, которые я тебе давала читать. Помнишь? И ты, когда это с кем-нибудь переживешь, поймешь, что вся твоя любовь – глупости из книжек, а именно вот это, – Наташа провела, обозначила рукой контур бедра, – это и есть настоящее!

Заметив, что Василиса ее не поддерживает, Наташа решила сменить тему:

– Что там наша рыба? Смотри, сгорит!

Василиса взяла палку потолще и стала разгребать горячие угли, откапывая ставшее твердым огромное глиняное «блюдо» с рыбой.

«Привет, Василиса!

С армейским приветом Павел!

Получаю и с радостью читаю твои письма. Знаешь, они меня очень подбадривают. Заряжаюсь от них, и никакие трудности не пугают. Когда тяжело, вспоминаю твои глаза на нашем Птичьем острове. Спасибо!

Уже прошел почти год, как я служу. Наверное, ты бы меня теперь не узнала. Другой человек. Стала бы ты писать мне другому? Трудности меняют мужчину.

Сам спрашиваю и сам себе отвечаю, что ты бы стала. Сижу, перебираю твои письма и думаю, какой же я везучий: такая невероятная девушка меня любит!

Всю школу я мечтал служить в воздушно-десантных войсках, да еще и далеко от дома, чтобы страну посмотреть. Все сбылось!

Еще в 7-м классе прочитал в журнале у отца статью про десантников, и там было фото – ребята в беретах. Увидел и подумал, что буду тоже такой носить обязательно. Когда вернусь, увидишь. Хотя мы тут с ребятами в увольнительную пойдем в город. Я для тебя свое фото сделаю, и ты мне пришли свою фотографию. Так хочу тебя видеть, когда читаю твои письма!

До новых писем, твой Павел!»

Камбала шкворчала внутри глиняного «одеяла», кое-где глина потрескалась, и наружу выливался прозрачный аппетитный сок. Василиса взяла лежащий рядом увесистый камень и хотела было ударить по глиняному панцирю, уже замахнулась, но в последний момент передумала.

– Наташ, что-то Риту не видно. – Она привстала, отбросив камень, сделала несколько шагов в сторону моря. На сколько хватало глаз, девочки не было. – Рита! Рита!

– Ритуся, иди скорее! – подхватила Наташа.

Левее от костра, где сидели подруги, берег порос камышом, они и пришли именно сюда ради этого камыша и заводей, где водится рыба. Девочка ловила креветок на мелководье перед глазами сестры, высокую траву она побаивалась и в ту сторону не ходила. Берег в этом месте был пустынным, отдыхающие, которые приезжали погостить в станицу на лето, уже ушли с пляжа, а местные еще не пришли, да и на эту часть берега мало кто ходил.

– Вась, а может, она за камыш зашла, я посмотрю. Давай, ты направо, а я налево? – предложила Наташа, резко вставая. – Рита! Ри-и-ит!

– Может быть, хотя вряд ли, она боится туда одна ходить. – Василиса стояла у кромки воды, в раздумьях высматривая сестру.

– Знаешь, давай лучше ты направо, а я в камыши пойду и за них схожу, туда, за мыс, где не видно отсюда… А ты вдоль берега пройди до тропинки в станицу – может, она туда побежала. – Василиса вернулась к костру и палкой отодвинула рыбу подальше. – Блин, как мы не заметили, что она куда-то делась? Вот ведь малявка! Одни проблемы с ней!

Обеспокоенный происходящим, заметив странное поведение хозяйки, старый Юстас покинул облюбованное местечко в тенечке и, медленно переставляя толстые, уставшие от жизни лапы, посеменил к воде, принюхиваясь к ветру, тревожно поводя из стороны в сторону сухим кожистым носом.

Василиса шла вдоль берега, ноги увязали в песке, она уже не шла, а бежала, постепенно ускоряя шаг, ветер относил в сторону имя сестренки, которое она непрерывно выкрикивала. Рита не умела плавать. Казалось бы, как это возможно? Ребенок, выросший на море, должен уметь плавать с рождения. А Рита не научилась. Сколько раз они все по очереди пытались ее научить, но так и не смогли. В какой-то момент отец махнул рукой, сказав, что подрастет, будет с ребятней сама на море бегать, посмотрит на других и научится. Но Ритуся не научилась. Поэтому сегодня она и ходила по колено в воде – так для нее было безопасно, хотя иногда она забывалась и почти ныряла за своими маленькими верткими креветками, попутно смешно уговаривая их залезать к ней в чулок-ловушку.

Василисе показалось, что ветер донес обрывки как раз такого щебетания сестры. Она остановилась, тревожно прислушиваясь, а потом рванула в воду, огибая камышовые заросли. Именно там, в траве со стороны моря, она и обнаружила воркующую с морскими обитателями сестренку. По всплеску воды та увидела приближающуюся Василису.

– Вася, Васенька, не плещи! Ну вот, все рыбки убежали… – причитая, замахала свободной от чулка рукой на сестру Рита.

– А ну, марш обратно на пляж, дурында! Напугала нас! Куда ты ушла, кто тебе разрешил?! – разволновавшаяся Василиса дернула Риту за руку, вытаскивая ее из камыша, и даже занесла было руку, чтобы шлепнуть ее по мокрой попе. Заметив это, Рита увернулась, вырвалась и побежала по воде в глубь моря – благо тут очень мелко и можно метров двести идти по колено.

– Вот ведь наказание мне – за собой ее таскать! – с досадой пробормотала Василиса, а затем, обернувшись к берегу, громко, чтобы было далеко слышно, крикнула: – Наташ, Наташа! Я нашла ее, возвращайся!

Повернувшись обратно, чтобы поймать расшалившуюся сестру, она увидела, что девочки в том направлении, куда она побежала, нет, лишь круги на воде там, где она только что стояла.

– Рит, Рита! – Василиса кинулась к месту исчезновения ребенка и тут же сама оступилась, погрузившись почти по горло в воду, провалившись в подводную яму.

Васька ныряла и ныряла, яма оказалась глубокой, выше ее собственного роста. Каждый раз, выныривая за глотком воздуха, она судорожно оглядывала абсолютно спокойную морскую гладь, надеясь увидеть сестру. Мысли неслись с бешеной скоростью, время сжалось, и пространство изменило реальность. «Ну, где же ты, где!» – ныряя в непрозрачную воду, да еще и взбаламученную ею же, она судорожно ощупывала подводное пространство в поисках девочки. Василиса не понимала, сколько уже прошло времени – может, секунды, а может, и минуты, мозг отказывался об этом думать, приказывая нырять и искать, искать и нырять…

А Рита… Убегая от сестры, она ступала ножками по вязкому дну, такому мягкому и теплому, как животик их кота Мурзика, пока, сделав следующий шаг, не достала до этого самого дна и, оступившись, резко ушла под воду. От неожиданности она закричала, огромная масса воды цветущего ярко-зеленым цветом моря накрыла ее, заполонила ее рот, заглушив крик – и в тот же миг сознание покинуло ее, отключив от внешнего мира. Вместо него перед Ритой явилась другая картинка – в залитой солнцем комнате на широкой постели, застеленной уютным розовым пледом, в окружении забавных плюшевых зайчиков лежали мама, Василиса и сама Риточка, все в одинаковых ситцевых халатиках в мелкую ромашку, сшитых с запа́хом и на тесемках, по последней моде. Мамочка обнимала своих дочек, нежно проводила теплой рукой по голове, перебирая волосы, и пела песенку Мамонтенка, Василиса ей подпевала, а Рита лежала тихо, закрыв глаза, и слушала, слушала…

Вот рука нащупала под водой что-то похожее на водоросли, Василиса судорожно сжала пальцы, потянула на себя, одновременно отталкиваясь ногами, чтобы всплыть. Ей и самой уже не хватало воздуха, в висках стучало, темнота, страх и отчаяние отупляли и мешали соображать.

Вынырнув и вытащив за волосы невесомое тельце сестренки, она подхватила ее на руки, держа под мышками перед собой, голова Риты повисла на бок, она не дышала, была похожа на сломанную и выброшенную в море старую куклу. Страх парализовал Василису. Она начала трясти девочку изо всех сил, то прижимая к себе, то отстраняя от себя.

– Рита, ну Риточка, дыши, дыши, моя хорошая, прости меня, прости! – Василисе было так страшно и больно, что она не могла думать и дышать, забыла, где находится, не понимала, что ей делать, она прижимала сестру к себе и бежала по мелководью в сторону берега.

– Стой, не так, переверни ее вниз головой и положи на плечо, – как профессиональный спасатель, командовала Наташа, успевшая вернуться на крик подруги.

Юстас скулил рядом, беспокойно бегая вокруг, не понимая, что происходит.

– Хотя нет, лучше положи ее на спину. Да, вот так. Отойди! – Она нагнулась над девочкой и стала ритмичными движениями нажимать на грудную клетку, попеременно вдыхая воздух в рот Риты.

Василиса, бледная, словно обескровленная, будучи не в силах сидеть даже на корточках, подогнув ноги, буквально съехала на песок, к ней тут же подошел пес и стал лизать ей лицо.

«Ну, ну, Риточка, дыши, дыши… – молилась она про себя, облокотившись без сил на старую большую собаку, как на единственную поддержку. – Господи, прошу тебя, если ты только есть, я все сделаю, буду очень хорошей, только верни мне Риту, прости меня за все, Господи!»

Глухой булькающий звук вырвался наружу изо рта девочки вместе с фонтаном бурой воды, Рита перевернулась на бок и начала судорожно кашлять, покраснев, сотрясаясь всем телом.

– Маленькая моя, хорошая, девочка моя, прости, прости меня… – причитала Василиса. Слезы текли по ее лицу, она то и дело смотрела на стоявшую рядом Наташу с благодарностью в глазах, вся в слезах, прижимала сестру к себе.

– Вась, ну все, хорош, ты ее пугаешь, она же не помнит ничего, – тихо произнесла Наташа, присев рядом с подругой, нагнувшись к ее уху, чтобы девочка не слышала. – Ее нужно отвлечь, чтобы она забыла. Я знаю, при мне уже было раз такое, давно, правда, я сама еще маленькая была.

Рита очнулась. Она почему-то была не в зеленом море, по которому бежала и хотела рассказать сестре про цветную водичку, а на руках у Василисы. Сестра трясла ее и плакала. Мамы не было рядом, никто не пел песенку Мамонтенка… Испугавшись, что ее сейчас будут за что-то ругать и что Василиса плачет из-за нее, Рита тоже заплакала.

– Рита, Рит, а ты кушать будешь? Рыбка твоя готова! Идем? – добавила уже громко Наташа.

– Рыбку? – картавя, сквозь кашель, который продолжал ее душить, воду, выходящую толчками из горла, и горькие слезы-градины, смешанные с соленой водой, произнесла Рита, просиявшая оттого, что ее не заругали. – Пойдем! Рыбку буду!

В какой момент жизни наступает то самое событие, которое через некоторое время, оглянувшись назад, мы назовем роковым? Оно меняет нас, и мир вокруг становится судьбоносным, тотальным. Проживая его в моменте, мы даже не представляем, что именно после этого все пойдет не так или не туда. Хотя откуда нам знать, как наши жизнь и судьба сложились бы, не случись эта, казалось бы, мелочь? После того как момент настал, время сжимается, события накапливаются одно за другим, нанизываясь на пик жизни, словно кассовые чеки на гвоздь, торчащий из грубой неотесанной деревяшки.

Какая-то мелочь, несуразность – вот ты пошел не направо, а налево, встретил кого-то, кто по какой-то неведомой причине оказался рядом, – и вот ты уже не там и не с тем, с кем хотел быть, вот уже и рядом с тобой чуть не произошло что-то страшное, от тебя не зависящее, а дальше…

Зависит ли это от нас, или уже предрешено там, свыше? Если подумать, то как одно яблоко могло изменить идею всего мироздания или перевернуть чью-то судьбу?

Грандиозность происходящего закручивается по спирали, подхватывая и втягивая в неумолимое движение не только тебя, но и родных, близких, твой дом, село, город, страну. Все разительно меняется и летит в тартарары. Жизнь никогда не будет прежней. И ты – ты тоже не будешь. Колесо времени запущено.

– Миш, посмотри, вот так нормально? Нравится тебе? – Галина еще пару раз взмахнула кисточкой, и у волка на белой маске из папье-маше появились достаточно кровожадные зубы и красный язык, прикрывающий их с одной стороны. Чуть подув на влажную краску, она взяла маску и приложила к лицу сидящей на лавке рядом с ней старшей дочери.

– Ой, мамочка, он же сейчас нас съест! Какой страшный волк! – запищала Маргарита, увидев Василису с мордой волка вместо лица. Малышка крутилась рядом со взрослыми, ей очень хотелось тоже что-нибудь раскрасить, и мама, конечно же, дала ей альбом, краски и кисточки, но рисовать самой было не так интересно, как наблюдать за родителями и сестрой.

– У-у-у-у, я серый волк, где тут маленькие вредные мыши?! – Василиса поправила на себе маску, встала и, подойдя к сестренке, стала щипать ее за руки, плечи, попу, после чего та, радостно завизжав, вскочила с лавки и стала бегать вокруг стола, дразня страшилище.

– Не догонишь, не догонишь! – Она показала «волку» язык и юркнула под стол, спугнув разомлевшего от тепла печки кота.

Ежегодно родители готовились к новогоднему карнавалу. Всех работников совхоза собирали в большом Доме культуры на веселый праздник с официальными речами, награждениями передовиков труда и концертом, в котором принимали участие сами работники. Шуточные номера, самостоятельно написанные песни, поставленные танцы.

Приходить нужно было обязательно в карнавальном костюме. Так было заведено кем-то давным-давно. Кто это придумал, уже и не помнили, но традицию соблюдали. Все любили этот праздник, похожий на показанный в фильме «Карнавальная ночь», так полюбившемся многим. Сама по себе причастность к такому грандиозному событию, длительная подготовка, обсуждение предстоящих выступлений уже были праздником. В завершение вечера устраивали конкурс карнавальных костюмов с довольно значительными призами, за которые действительно стоило побороться. Все обладатели костюмов привлекали всеобщее внимание, ставя небольшую сценку с участием своего персонажа, зрители аплодировали и голосовали за того, кто больше всех понравился.

В начале каждой осени мама обращалась к знакомому художнику, который, по задумке родителей, изготавливал основы масок – вылепленные из папье-маше лица или морды будущих персонажей. В этом году мама решила стать Красной Шапочкой, а папа – волком. Для своей роли мама заказала маску с лицом девочки – красные щечки, аккуратный носик, губки бантиком. Маму было не узнать – это тоже было важно для конкурса, чтобы зрители гадали, кто скрывается под маской. Она сама себе сшила платье, передник и ту самую красную шапочку. Для папы же изготовили основу маски в виде морды волка, и теперь мама доводила ее до ума.

Ежегодно родители Василисы становились призерами конкурса карнавальных костюмов и приходили домой то с шикарным сервизом, то с хрустальной вазой, то просто с дипломом. За их костюмами на следующий год стояла очередь, многие, рассчитывая на победу, хотели пощеголять в мастерски выполненных нарядах, тем более – призеров прошлого года. Поэтому на родителях лежала еще большая ответственность – нужно было держать марку победителей.

Вечерами или по выходным, переделав все дела, мама садилась за стол, раскрашивала морду волка, слой за слоем рисовала лицо Красной Шапочки, придумывала, из чего сделать лохматую волчью шевелюру. Тут папины волосы не подходили, хоть он и чернявый от природы, но уже изрядно поседел. Ранняя седина в деда, говорил он, да и сами волосы поредели. Он шутил, что волк из него никудышный, только разве что рычать может. На что мама отшучивалась:

– Зато не съешь никого! Хотя с такими зубищами – кто знает! – Высунув от усердия кончик языка, она расписывала маску, доводя до совершенства сходство со страшным поедателем Красных Шапочек.

Костюмы шились не только для родителей, но и для детей. В этом году – а наступал уже 1991 год – с ними не было Игорька, вот уже чуть больше года он проходил службу.

– Давайте обсудим, – предложила мама еще в конце октября. – Ритуся, ты кем хочешь быть на Новый год?

– В саду сказали, что все девочки будут снежинками.

– Вот и хорошо. Значит, сделаем тебе платье снежинки. У меня такой красивый отрез гипюра есть, тетя Лида отдала, у нее от свадебного платья Машки осталось. Вот и сгодится нам. Будешь самой лучшей снежинкой!

– Не хочу снежинкой, как все; хочу принцессой! – захныкала Рита.

– Ты уже принцесса, вон сидишь и вечно только и делаешь, что хнычешь, – парировала Василиса, подняв голову от конспекта. – «Скушай, деточка, яйцо диетическое!»

С этого учебного года она поступила в техникум на вечернее отделение и устроилась на работу в бухгалтерию совхоза. Мама договорилась с приятельницей, и дочку взяли на обучение. Теперь Василиса сидела по полдня в окружении важных и занятых женщин – все как одна с высокими прическами из темных, почти черных волос, похожими на замысловатые за́мки. Василиса украдкой рассматривала эти витиеватые сооружения из волос, размышляя, как же можно добиться такой высоты и как с ними спать? Прически напоминали гнезда загадочных птиц. Что там было внутри? А они вообще расплетали их когда-нибудь? Каждый день прически бухгалтерских дам были неизменными, будто это какие-то шляпы, которые безволосые женщины надевали на себя после завтрака и шествовали с ними на работу.

Обладательницы причесок важно возвышались над своими рабочими местами, упираясь огромной грудью в край стола, беспрестанно щелкали счетами, стучали по калькуляторам, шуршали бумагами и пили бесконечный чай, за печеньем и хлебом к которому Василису беспрестанно посылали в ближайший к конторе магазин, куда, нужно сказать, она с удовольствием бегала – это было намного интереснее, чем сидеть в душной комнате, обильно ароматизированной духами «Красная Москва» и терпким женским по́том в содружестве с лаком для волос.

– Васька, ну что ты заводишься опять? Рит, ты и будешь принцессой – принцессой-снежинкой. Да? Па-а-ап, подтверди! – Галя переадресовала вопрос сидящему с газетой мужу.

– А то! Иди-ка сюда, иди, иди к папе. – Он усадил на колени подошедшую Риту. – Ты папина и мамина принцесса. Поняла? А мама тебе сошьет лучший наряд снежинки, и в нем ты будешь самой красивой принцессой.

– Обещаешь?

– Обещаю! – торжественно произнес Михаил Васильевич, для пущей убедительности чмокнув дочь в нос и вернулся к своей газете.

– А ты, Васенька, кем будешь в своем «олледже»? – спросила Рита, коверкая слово. Она, обняв отца за шею, сидела у него на колене и болтала ногами.

– Я тебе не «Васенька»! Бли-ин, сколько можно! Мам, ну скажи ты ей! – огрызнулась Василиса. Она пыталась решить задачу по математике, у нее никак не получалось, все-таки год учебы пропустила, и было очень трудно вспоминать. – И вообще, я спать пошла, мне на работу вставать, а до этого еще кур за Игоря кормить и нашу принцессу в сад вести. О боже! – Она захлопнула учебник, шумно встала из-за стола, прошла мимо отца с сестрой, специально задев сидящую на руках Риту.

– И еще! Я никем не буду на этот Новый год, дома останусь, что мне там, в этом вашем техникуме, делать? С девчонками в снежинки играть? Нет уж, лучше я полы помою или еще где-нибудь уберусь, вы уж мне придумаете, чем заняться.

– Дочь, ну ты чего? Подружилась ведь уже с девочками, да ты и так их знаешь, многие же из твоей школы перешли.

– Мам, ты издеваешься? Да? Я же старше их всех. Они сразу после десятого, а я, – она недовольно покосилась в сторону матери, – я старая уже, чтобы с ними в игры играть, да и некогда мне!

Чуть постояв в нерешительности у двери из кухни, она вспомнила, как хорошо, тепло и уютно они с родителями раньше вместе сидели – картинка живо предстала у нее перед глазами, – рукодельничали, или играли в домино, или просто пили чай за разговорами… Передумав уходить, она села обратно за стол и открыла учебник.

– Василис, так нехорошо, – вступил в разговор отец. – Ты же можешь помочь группе своей, танец поставить или номер какой-нибудь. У вас там есть самодеятельность-то?

– А, про танцы вспомнили? Ну да! То не пустили меня в институт поступать и к Элле ходить запретили, а то теперь танец поставь. Это же несерьезно всё. Ты забыл? – Василиса ворчала, не поднимая головы от учебника.

– Доча, не нужно так с отцом говорить. Тебе никто не запрещал танцами заниматься.

– Как это не запрещал? То есть я, по-твоему, сама не пошла в институт культуры в прошлом году поступать? Да? О! Это новое что-то!

– Конечно, сама не пошла, – спокойно продолжил отец. – Тебе же не до этого было. Ты забыла?

– А, понятно! Теперь мы все про Пашу будем говорить! Нашли основной источник моих бед? Нет, ну вот реально достало меня все это! Сколько можно?! Я же просила вас! – Она снова вскочила, еле сдерживая слезы от несправедливости, прошла через всю кухню и, хлопнув дверью, поднялась к себе в комнату.

Наступила тишина. Лишь часы с кукушкой и маятником отсчитывали время, тихонько тикая. Галя продолжала раскрашивать морду волка, Михаил читал в кресле, Рита, сидя у отца на коленях, засунула палец в дырку на платье, изобразив куколку в юбочке, смешно сгибала и разгибала палец, чуть напевая себе под нос.

– Пойду поднимусь к ней. – Галя со вздохом встала из-за стола. – Что с девчонкой творится? Не узнать!

– Мамочка, это же наша Васенька, ой, то есть Василиса. Гляди, гляди, как у меня баерина танцует.

– Не баерина, а балерина. – Галя подошла к мужу и погладила младшую дочь по белокурой голове.

– Ну, что ты молчишь? – обратилась она к мужу.

– Не ходи пока, путь чуток остынет, а то поругаетесь.

– Может, ты сам поговоришь с ней?

– Не, меня оставим на потом. Вначале ты, а потом уж и командир. – Миша взял за руку стоящую рядом жену, притянул к себе и чмокнул в щеку. – Иди, ты сама справишься, там ваши женские темы, а потом уж и я. Только смотри не ругай ее и не учи. Просто поговори как мама. Ей именно это нужно. Поверь мне. Хорошо?

Галя тихонько поднялась на второй этаж, прошла по коридору до комнаты дочери.

Как же красиво они с мужем сделали дом. Всё по ее вкусу! Мечтала ли она когда-нибудь о таком доме? А мебель! Как им с этим гарнитуром тогда повезло. И ведь живут одни, без родителей. Надо же! Нет, пожалуй, и не мечтала. Она остановилась возле трюмо, вспомнила, как маленькая Василиса таскала у нее губную помаду, вынимала из шкафа туфли и театрально шествовала к зеркалу, шаркая каблуками по деревянному полу.

– А вот вам и артистка! – И каблуком по полу пристукивала.

Может быть, и правда зря ее в театральный не пустили, может, талант у девки-то? Да, не смогла я Мишу убедить. Встал на своем: нет, и все, мол, не профессия это. А теперь что? Времена-то какие! Выучится она на бухгалтера, а работать куда пойдет? Не пойми что в стране происходит. Вон совхоз уже третий месяц зарплату никому не платит… Куда они девают только, эти деньги? А артисткой? Нет уж! Артисткой еще хуже, заключила Галя.

Она стояла под дверью комнаты дочери, то ли не решаясь войти, то ли оттягивая момент неприятного разговора. Ей хотелось приласкать дочку. Но как это теперь сделать?

Василиса уже совсем не та маленькая Васенька с длинными черными косами и пышными бантами. Хотя, может, она как раз надумывает себе? Ведь раньше они могли часами валяться и болтать, как подружки. Куда ушло то время? Теперь они частенько кричали друг на друга, а потом в слезах расходились.

Дверь в комнату дочери была приоткрыта: видимо, опять замок разболтался. В узкую щелку была видна кровать, стоявшая изголовьем к окну, милые ситцевые шторки в ромашку, ночник на тумбочке, рядом с ним раскрытая книга.

«Опять Толстого перечитывает. Хорошо хоть, не ”Анну Каренину“, теперь Наташей Ростовой грезит… Нужно спросить, разговаривала ли Наташа так с матерью», – подумала Галя и усмехнулась.

Василиса лежала на постели. Узенькая кровать, которую ей купили еще года в четыре, была уже маловата ей по росту. Поролоновый матрасик, обтянутый зеленой мебельной тканью, подушка в изголовье, лакированная спинка темного цвета. Диванчик раздвигался в обе стороны по мере роста ребенка. А тут ребенок уже и не ребенок, а раздвигать пионерский диванчик – всё, некуда.

Слезы высохли. Она лежала и размышляла, отгоняя от себя мысли о Паше и его последнем письме. Вот что было причиной ее внутренней тревоги и обиды, которую она щедро выплеснула на родителей, а теперь чувствовала себя препротивно.

«Здравствуй, Василиса!

Из сурового мужского коллектива с суровым мужским приветом пишу тебе я. У нас тут все без изменений. Служба, служба и еще раз служба.

Спим иногда всего по три часа. Все остальное время бегаем с автоматами и рюкзаками – в полном боекомплекте, прыгаем с парашютом. Положено по два прыжка. А я всегда больше прыгаю. Опять про твоих птиц вспоминаю, когда из вертолета шагаю в небо. Боевые приемы изучаю. Жаль, в школе их не знал. Шучу.

Каждый раз думаю, о чем тебе написать. День похож на день, не то что у тебя. Знаешь, находясь далеко от дома, я начал по-другому думать о том, что у меня есть. Какое-то осознание пришло, что ли.

Твои письма – что-то светлое и родное. Так здорово, что ты пошла учиться в техникум и вышла на работу. Смешно написала про теток в бухгалтерии, которым ты булки носишь. Читал и улыбался. Веселая ты!

Долго думал, все-таки решил написать тебе это. Я не хочу это скрывать.

Ты не жди меня.

Знаю, что звучит резко, и не хочу тебя обидеть. Ты очень хорошая девушка. Добрая и нежная. Читаю твои письма и не могу поверить, что ты пишешь в них обо мне и для меня. Не достоин я тебя и не хочу обнадеживать. Да и мало ли что может со мной случиться – может быть, я больше не вернусь в нашу станицу. А ты встретишь другого парня и будешь счастлива.

Уже целый год ты ждешь меня. Мне жалко твою жизнь. Вдруг, когда мы встретимся снова и ты лучше узнаешь меня, то расстроишься и пожалеешь о времени, которое потратила. Ведь мы совсем мало встречались, хотя и знали друг друга с малолетства. Но это другое.

Сегодня мы оба изменились. Не знаю, что еще написать. Тяжело на душе.

Даже не знаю, как закончить это письмо.

Спасибо тебе за письма. Паша».

– Мам? Заходи, я слышу тебя.

Галя прошла в комнату дочери, притворив за собой дверь, хотела было присесть на стул, задвинутый за письменный стол, уже взялась за его спинку, чтобы отодвинуть… Посмотрела на заплаканные глаза Василисы, материнское сердце сжалось, в очередной раз напомнив о тайне дочери, которую она до сих пор никому не открыла, а так и носила в себе, отчего было холодно внутри, неуютно. Ощущение собственного предательства не покидало Галю, но еще страшнее было признаться – непонятно, как тогда жить ее девочке. Чуть постояла и шагнула к постели дочери.

– Мыша, ну ты как? – Галя присела на край диванчика.

Василиса на мать не смотрела. Она лежала на спине, положив подушку повыше и согнув ноги в коленях, ковыряла мозоли на тонких пальцах. Загар с рук еще не сошел, хотя за то время, что она проводила летом на солнце, все ее тело становилось бронзово-коричневатым, пропитанным солнцем, и только полоска от трусиков напоминала о том, что на самом деле она не такая смуглая, скорее белокожая – светлая полоска под бельем была молочного цвета с чуть розоватым отливом, и, каждый раз раздеваясь, она сама пугалась этой вдруг выступающей на контрасте белоснежности.

Наиболее напитавшимися солнцем были руки. Изящные пальцы, вытянутые миндалевидные ногти с молочным перевернутым полумесяцем у основания, чуть отросшим более светлым краем, под которым вечно просвечивала грязная полоска. Ее она не могла вывести даже проверенным и надежным бабулиным способом – долькой лимона или кашицей из щавеля, который нужно было помять пальцами, чтобы кислый зеленый сок обесцветил въевшуюся темень. Вишневый и свекольный сок, земля при прополке цветов и огорода, нагар от сковородок, печная сажа – все это намертво въедалось и портило ее руки. А теперь еще и цыпки. Тонкая загорелая кожа рук была шершавой, с малюсенькими красными трещинками от домашней работы. Стирка белья с перепадами температуры от кипятка, в котором вываривалось и отбеливалось постельное белье, до ледяной, сводящей пальцы колодезной воды для заключительного полоскания до белизны с голубоватым отливом и скрипа. А с этого лета добавилась осетрина на ее… нет, не голову, а на спину и руки. Василиса срывала ногтями заскорузлый валик кожи вокруг миндалин ногтей, скусывала твердые мозоли на кончиках пальцев.

«Ну почему, почему девчонки могут ходить на пляж, на дискотеку, ездить в город, гулять с парнями? Наташе вон даже джинсы ”Монтана“ купили… А я с такими шершавыми, покоцанными, какими-то невдалыми руками уже, по-моему, даже сама себе не нужна, не то что Паше! И конца-края этому не видно», – размышляла Василиса, с отчаянием рассматривая свои руки, вспоминая письмо Паши, свою жизнь, разговор с родителями.

Перестройка и начало политических реформ докатились и до станицы. В новостях кричали о новом курсе на ускорение социально-экономического развития, на деле же все разваливалось. Никто не понимал, что происходит и как жить в новых условиях. Весной 1990 года из состава СССР вышли Литва, Латвия и Эстония, в августе за ними последовала Армения. «Кто следующий?» – шептались все вокруг.

Всё, во что верили, чем жили и за что боролись советские люди, постепенно трансформировалось в нечто новое. Кто-то этому радовался, кто-то боялся наступления хаоса, а кто-то просто наблюдал. Находиться же в стороне не мог никто – так или иначе все зависели от государства, работали на него и кормились от него. А тут…

Происходящие перемены в стране негативно отразились на работе совхоза и укладе жизни всей станицы. В июле этого года еще и сухой закон отменили, хоть в станице он и не особо ощущался, самогон все равно втихаря гнали во многих домах, осенью делали настойки и обязательное домашнее вино – виноград же нужно на что-то перерабатывать. Но во время кампании по борьбе с пьянством в местных магазинах алкоголь не продавали, да и местные пропойцы стали вести себя чуть потише, а тут, с отменой сухого закона, казалось, запили даже те, кто никогда не пил, – то ли от горя, то ли от безысходности, то ли от вседозволенности.

Зарплату в совхозе платить перестали, одновременно ввели талоны на самые необходимые товары из того, что не выращивалось работниками в подсобном хозяйстве. Инфляция буквально сжирала деньги, которые накапливались на счетах совхоза. Жить было не на что, хотя все по-прежнему работали.

Этим летом отец Василисы со своими братьями начал рыбачить на постоянной основе. Ежедневно часа в четыре-пять утра он уходил в море на старой черной просмоленной и пахнущей ветром лодке, приладив к ней купленный по случаю с рук новый мощный мотор, необходимый для выхода далеко в море, где ставили сети. К семи ему нужно было вернуться, выгрузить свой улов и ехать на основную работу.

Старая чугунная, когда-то белоснежная, а сегодня уже с черными сколами и потертостями ванна, в которой Василиса с братом в детстве весело плескались во дворе, пускали кораблики и маленьких резиновых уточек, заполнялась доверху огромными рыбинами с зеленоватой скользкой кожей, острыми шипами на спине и длинными любопытными носами, бывающими только у осетров. Рыбины не помещались в ванне, хотя она казалась Василисе огромной. Несколько осетров лежали друг на друге, теснились, выталкивали один другого, свешивая с двух сторон носы и хвосты. Теперь, помимо коровы, птицы, младшей сестры и прочих утренних хлопот, Василису ждали осетры и солнце. Солнце было ее врагом, ведь оно прогревало уснувших навсегда грустных рыбин, отчего они моментально портились и становились непригодными для продажи.

Подоив корову, Василиса выпроваживала ее на выпас, потом убирала за птицей, поила ее и кормила, собирала в сад Ритусю, благо та завтракала в саду и кормить ее не было необходимости. Мама с папой уходили на работу, когда сестры только вставали. Проводив Риту, Василиса возвращалась и подходила к ванне с ждущим ее адом.

Рыбины были очень тяжелые, ей казалось, что они весят больше, чем она сама. Они величественно возлежали в ванне, подставив утреннему солнцу королевские лоснящиеся бело-зеленые бока с витиеватым, поистине царским узором и гребнем-короной. Василиса каждый раз замирала перед ними, ей было страшно приступать к порученной работе, было что-то неправильное и какое-то грязное во всей этой затее.

– Жуть, какие тяжелые и огромные! Сколько же лет вы плавали в своем море, пока вас, бедняг, не выловили? И зачем только попались, теперь и вам, и мне морока! – причитала Василиса, пытаясь обеими руками вытащить осетра из ванны, прижать его к себе и, не уронив, дотащить до уличного дощатого стола, приспособленного отцом под разделку.

Рыба выскальзывала, впиваясь шипами в руки, сдирая кожу. Однажды она ее не удержала, и та плюхнулась на песчаник, устилавший двор, словно насмехаясь над Василисиным стремлением разделать рыбу на ровные куски, превратив в аппетитные балыки. Василиса встала над дурацкой рыбиной, раздумывая, как теперь быть. Рука и нога, по которым рыба соскользнула вниз, задев тонкую Васькину кожу своим наждачным боком, оставив за собой саднящие и кровоточащие розовые царапины, болели и требовали внимания.

– Вот черт! Еще и исцарапалась вся, теперь будет бог знает сколько заживать! – Она в сердцах стукнула рукой по ванне. – Нет, ну не могли мимо как-то проплыть, зачем только полезли в эту сеть, дурни любопытные!

Поднять скользкого осетра с земли было практически невозможно: не хватало сил. Она кое-как, взявшись за хвост, опять не защитив ничем руки и ободрав о шипы ладонь, дотащила рыбину до стола, оставив дорожку на песчанике, которую потом пришлось заметать и восстанавливать гладкую поверхность двора, чтоб не хуже, чем у всех.

«Артель ”Напрасный труд“ – это про меня, – думала она каждый раз, когда выполняла поручение матери – Лишь бы соседи удивлялись. Боже, зачем это все?!»

Кое-как затащив носатого осетра на стол, она начинала разделку.

Отрубить голову и хвост. Счистить «жучки» – твердые острые шипы на спине и боках осетра. Обязательно вытащить длинную белую жилу, проходящую по всей длине позвоночника, иначе через четыре-пять часов после вылова из моря она начнет гнить и набираться ядом. При этом нужно вытянуть так, чтобы она не разорвалась. Затем вспороть брюхо.

– Тут нужно быть аккуратнее; если внутри икра, тихонько достаешь ястыки и складываешь в таз. Вместе с матерью позже ее обработаешь, сразу в холодильник неси. Это сокровище. С икрой очень бережно, нам ее нужно потом правильно засолить и в трехлитровые банки закупорить, – наставлял отец.

Дальше следовало вытащить хрящевой сустав, отделить мясо, разделав на балыки, пересыпать их солью и убрать в холодильник.

Первый раз отец показал ей сам, как нужно действовать. Она сразу поняла, что и ему непросто отсекать ножом неподдающуюся осетровую голову, которая сопротивлялась всей толщиной спинного хряща, упираясь длинным носом в неизвестность.

– Вот тебе специальный нож. Острый и тяжелый. Смотри не поранься, он правда очень острый, иначе ты не сможешь сделать качественный, аккуратный балык, а это и есть самое ценное из всей рыбины, ну, после икры, конечно.

Теперь она уже справлялась лучше отца, но чего ей это стоило, знали только ее руки и спина.

Когда осетры наконец-то заканчивались, превратившись в стройные ряды балыка, на дне ванны оказывались хмурая тарань и тарелка-камбала, которые тоже требовали безотлагательной чистки и засолки – солнце уже шпарило вовсю.

– Вот ведь, конца-края этому нет! – вздыхала Василиса. Несмотря на свои причитания и стенания, трудности и боль, связанные с чисткой рыбы, ей нравился результат. Разделанные и пересыпанные солью, упругие, с янтарным жирком балычки она размещала в эмалированные судочки для засолки, а потом относила рыбную продукцию их мини-заводика – как шутила мама – в погреб. Аккуратно спускалась по стертым ступеням в прохладную темноту, размещала на полках один к одному судки или кастрюли с засоленной рыбой. После мать их доставала, бережно упаковывала в коричневую хрусткую бумагу, плотно укладывала в сумку, чтобы отец после ехал в город их продавать. Дело это было опасное – как сама ловля, так и реализация.

– Это же браконьерство! – Галя была категорически против масштабов рыбозаготовки, которую устроил муж. – Ты с ума сошел, что ли?! Да никаких денег не нужно! Если тебя посадят, как мы тут сами будем, и с тобой что станет?

– Стоп. Спокойно! – отвечал отец. – Что ты разнервничалась? Вот именно, что «никаких»! Ты понимаешь, что уже несколько месяцев никаких денег и нет. Да, у нас есть какой-то запас на сберкнижке, и полный погреб заготовлен. Но если это продлится еще полгода, а деньги будут обесцениваться с такой же скоростью, то как мы будем жить? Ты думала?

– Да, но…

– Галь, ну какие тут но? Мы с мужиками всё обсудили, будем осторожны, инспекторов наших всех в лицо знаем, если что – договоримся. Всё. Всё, я сказал. – Он прижал к себе свою Галюню и поцеловал в белокурую голову.

Договариваться приходилось, и не раз. Станица-то хоть и большая, но все равно все друг друга знают, люди разные. За рыбой – благо ее еще полно было – отправились все кому не лень.

В начале девяностых осетровых – осетр, севрюга, белуга – в Азовском море действительно было еще много, благодаря активной работе государственных рыбоводных заводов в восьмидесятых годах. Каждый из них выращивал и выпускал в море молодь этих ценных рыб, восполняя популяцию. К девяностым был отмечен значительный рост численности и биомассы осетровых. Но настали трагические и тяжкие времена – как для осетровых рыб, так и для людей.

Результат же ловли у каждого свой, и его утаить сложно. Пересеклись в море или на берегу, когда выгружали улов. Пара слов, взглядов, потом кто-то кому-то передал, посетовал – и вот… Рыбным инспекторам тоже зарабатывать нужно и сдавать государству отчеты о борьбе с браконьерами. Еще и милиция останавливала для досмотра машины по пути в город, дорога-то одна. Патруль стоит: «Откройте багажник».

Так Мишу с одним из его братьев и взяли буквально через три недели их нового «бизнеса». Потом еще местные рэкетиры наехали, мол, нужно делиться. Еще вчерашние приятели и односельчане оказывались по разные стороны. Ни те, ни другие толком не понимали, чем же они занимаются, пытаясь урвать свой кусок в этой всеобщей перестроечной вакханалии, которая, как огромная гидра, захватывала всю страну.

Вроде все было как в обычной, их прежней жизни. Одни, привыкшие всегда работать и обеспечивать семьи, оставшись без зарплаты в совхозе, пошли промышлять рыбой – ну, уж чем могли. Занимались, по сути, браконьерством, организовав на этом свой маленький, а кто-то со временем даже большой бизнес по расхищению государственных природных ресурсов. Они теперь были вроде как ничьи, поэтому к ним подходили с позиции – после нас хоть трава не расти, абсолютно не задумываясь о том, что будет с морем и рыбой через пять – десять лет.

Другие же – те, что всегда искали пути попроще и полегче, знали, где и что урвать, – воспользовавшись тотальным развалом и, по сути, отсутствием власти, перешли на темную сторону, стали «доить» тот самый молодой бизнес – пришло их время! Члены преступной организации – рэкетиры, пользуясь незащищенностью своих же односельчан, крышевали их, вымогая себе мзду.

Среди них был и дядька Павла, так что Миша не ошибся, когда просил сына перед уходом в армию поговорить с сестрой: знал, что спутался Пашка с бандитами и уже успел оружием воспользоваться. Может, просто припугнул кого, а может, и серьезнее что-то, но точно не той дорогой он пошел.

Так в Азовском море наступила эпоха дикого истребления ценных пород рыб, преимущественно осетровых. Браконьерство достигло неслыханных масштабов и не обошло стороной семью Бондаренко. Постепенно, зарабатывая на своем промысле, браконьеры сбивались в бригады, оснащались импортной техникой, приобретали мощные лодочные моторы, навигационные приборы, ставили сети в открытом море. Коррупция государственных органов, призванных контролировать рыбодобычу и охранять осетровых – с одной стороны, рэкет и дань бандитам – с другой. Вот так вело борьбу за выживание обычное местное население.

Бандиты шантажировали рыбаков, изымали приличный процент дохода от вылова рыбы, угрожая рыбакам и их семьям.

Несмотря на все эти трудности, мужики все равно продолжали свой рыбный промысел – семьи-то кормить нужно было.

Василисе обо всем этом ничего не было известно. Ей просто было жаль царей-осетров, которых она ежедневно была вынуждена разделывать, помогая родителям.

Со стороны она видела совсем другую картину.

Издерганного отца, посеревшего то ли от недосыпа, то ли от алкоголя, который он стал все чаще и чаще «дегустировать», как он сам это называл.

Вечно спешащую, раздраженную и ничего не успевающую маму – суетливую, лебезящую перед отцом и частенько орущую то на нее, то на маленькую расшалившуюся Риту.

Куда ушло то время, когда они собирались всей дружной и большой семьей – с дядьками и их женами, с многочисленными двоюродными братьями и сестрами, с бабулей и дедом – у них в огромном пустом дворе за дощатым дедовским столом? Где то время, когда мама заходила к ней вечерами и они говорили перед сном по душам, как две подружки, хихикали и заговорщически прятались от отца в огороде, а он ходил, аукал и искал своих девчонок?

Почему теперь все не так? Оттого, что она выросла? Потому что Игорь ушел или оттого, что Рита появилась? Из-за чего все эти изменения и как вернуть все обратно? Может, это она виновата в том, что отец стал таким безразличным, а мама ее просто-напросто игнорирует?

Да еще и Наташа вся в своих отношениях с Семеном; и хоть теперь они учатся в одном училище, но видятся совсем мало, Василиса же все время занята, ей и погулять-то некогда.

«Может, завтра на пляж вместе сходим, если успею справиться со всеми поручениями. Ну сколько так может еще продолжаться?!» – думала Василиса. Вопросы жили в ее голове, роились, как пчелы в улье, не оформляясь до конца в одну четкую мысль. Оставаясь без ответов, они ее тревожили, ставили в тупик, и Василиса отгоняла их в дальний уголок памяти, вспоминая зеленоглазую Скарлетт О’Хару, которая в одиночку сражалась со всем миром, оставаясь пронзительно красивой и сильной.

«Об этом я подумаю завтра!» – как точно сказано. Книгу ей дала почитать Эля, они не так давно пересеклись. Бывшая преподавательница танцев по каким-то делам приходила в техникум, где училась Василиса, и застала свою любимую ученицу одиноко сидящей в гардеробе под висящей на вешалках одеждой. Они поговорили буквально пять минут, Эля смотрела на Василису каким-то особенным взглядом своих глубоких грустных глаз. У нее всегда были загадочные глаза. Смотришь в них – и хочется не отводить взгляд, понять, что там на дне, о чем думает эта тонкая, хрупкая женщина с солдатской выправкой и безупречной осанкой. Глядя на Элю, Василиса тоже пыталась выпрямляться и ходить вот так вот – с гордо поднятой головой, расправленными плечами, ставя ступни чуть с вывертом, контролируя колени и осанку, но хватало ее ненадолго, несколько шагов – и опять отвлеклась, плечи поникли, ноги закосолапили… В общем, не балерина она. Не балерина.

После разговора Эля сходила в библиотеку техникума и вышла с книгой, которую Василиса теперь уже прочитала несколько раз, открывая для себя все новые и новые грани характера Скарлетт и ее любви к Батлеру. В чем-то она узнавала себя. Как Эля поняла, что именно эта книга сейчас спасет ее? В общем, и говорили-то они ни о чем – так, пара обычных фраз…

Галя с утра хотела успеть как можно больше, вставала около пяти, хотя ложилась в двенадцать, а то и в час – домашние хлопоты не позволяли лечь раньше. Да, многое на себя взяла уже подросшая дочь, но на матери всегда основные обязанности. А она? Она не успевала ничего! Мише нужно было собрать что-то с собой на рыбалку, а он, бывало, и в три, и в четыре уходил, приходилось вставать, провожать, а потом она никак не могла заснуть. Она ставила вариться яйца, вываривала свое нижнее белье, чтобы не при всех и не вечером – неудобно это как-то, бегала между курятником и огородом. Огород – это такое дело, только заглянешь огурчик сорвать и помидорку к завтраку, а там подвязать что-то нужно, полить, вредителя увидишь… Тут же куры из загона выскочат, ой, а там белье кипит и кашей горелой пахнет…

Самой на работу собраться надо, все-таки руководитель, хоть и в садах, а выглядеть она всегда старалась прилично. Прическа, макияж, платье выглаженное, туфли. Да, потом на работе она их снимет, но до работы же – через всю станицу и в автобусе с людьми. Ну и девчонок разбудить – и так совсем с ними не видится, завтрак сделать.

– Ма-а-а, ты где? – Сквозь сон Василиса опять почувствовала запах гари. Не дождавшись ответа, она вышла на кухню в трусах и майке, растрепанная, со сбившейся косой на плече и розовым следом от подушки на щеке.

– Ну точно! Опять сгорели!

– Васька? А ты что так рано? Спала бы еще, тебе же сегодня позже на учебу. – В кухню буквально влетела еще неприбранная мама – в халате, надетом поверх ночнушки, и с полным хаосом на голове – она так и продолжала делать химическую завивку. После сна волосы буквально прилипали к голове, будучи еще и закрученными в мелкие кудряшки. На тумбочке уже пыхтели термобигуди, ожидая своего часа.

– Да уж проснулась! – Василиса деревянными щипцами для белья выудила из выварки то, что еще час назад было мамиными новыми трусами. – Вот, завтрак готов! – Второй рукой она ловко подхватила стоявшую тут же мамину любимую тарелку с еловыми веточками и шишками от какого-то японского сервиза – на работе кто-то подарил, плюхнула на нее «жареные» трусики, отгоняя от себя едкий дым. – Приятного аппетита!

– Ой, доча! Ну как же я опять?! – запричитала Галя, увидев свою же тарелку с пригоревшим бельем, глянула на Василису. Обе вначале замерли, а потом рассмеялись.

– Да ладно, мам, ты ж не нарочно, я знаю. – Она поставила тарелку на стол, подошла и обняла мать. Галя стояла не шелохнувшись. «Да, ради этого момента можно было все трусы сжечь», – подумала она и приобняла дочку в ответ, притянув ее к себе. – Вон какая вымахала красотка, выше матери уже. Ну что, чай будем?

– Ага, с трусами! Особый семейный деликатес, – засмеялась Василиса и пошла ставить чайник.

– Ты по-прежнему ему пишешь? – Галя решила начать разговор с острой и трудной для них темы, зная, что именно это является причиной тревог дочери.

– Пишу. А что?

– А он тебе?

– И он мне. Не дождетесь!

– Ну зачем ты так? Мы же за тебя переживаем.

– Мам, вот ответь мне, ты папу любишь? – Василиса выдернула ноги из-под руки облокотившейся на нее мамы, села рядом на кушетке, положила локти на колени и смотрела впереди себя, намеренно не встречаясь взглядом с матерью.

Галя молчала, раздумывая, как верно ответить и к чему Василиса задала этот вопрос: в последнее время она не говорила, а провоцировала.

– Хотя какая уж между вами любовь! Прости, глупость сморозила. – Не дождавшись ответа, Василиса резко встала, сделала пару шагов – комнатка была маленькая, и до письменного стола со стулом подать рукой.

– Ты так считаешь? Почему? Только у тебя может быть любовь? – Галя усмехнулась, сидя на кушетке и смотря на дочь снизу вверх.

– Да, то есть нет, конечно, но у вас ее нет. Я что, не вижу? – Василиса села на стул, развернув его лицом к матери, положила ногу на ногу и с умным видом продолжила рассуждать.

– Забавно. – Галя сдерживалась, чтобы не осадить дочь. – А ты, значит, знаешь, что такое любовь?

– Конечно, знаю! И это не постель, как ты считаешь! – почти выкрикнула Васька. Она чувствовала, что распаляется, сама этого не хотела, но те переживания, что она испытывала в последние дни, недели, месяцы, искали выход, клокотали в ней, плакали, стонали и рвались наружу.

– Разве я тебе говорила когда-нибудь про постель?

– Нет, а ты мне вообще что-то говорила? Ты помнишь?

– Мыша, давай мы спокойно поговорим, я же не враг тебе. – Галя задумалась и почувствовала себя виноватой, она ведь и правда никогда не говорила с дочерью об отношениях мужчины и женщины вот так просто, по душам.

– Да, не враг, но и не друг. Не друг, слышишь? Уходи. Я не хочу говорить. С тобой не хочу, с вами не хочу. Просто не-хо-чу! – ответила Василиса сквозь слезы, которые, словно дождевые капли, накапливались в глазах, переполняли их и стекали ручейками по щекам, капая на руки.

– Ну что ты, что? Не нужно так… Мне тоже больно. У меня внутри все болит за тебя. Ты же – мой кусочек. – Галя встала, подошла к дочери и присела перед ней на корточки, заглядывая в глаза. Василиса отвела взгляд.

– Ладно, не хочешь, тогда потом поговорим. Просто знай: многое в мире совсем не такое, каким тебе кажется, ты просто еще не понимаешь. Точнее, мало что понимаешь. – Она с трудом поднялась, положила руку Василисе на склоненную голову, чуть перебирая волосы пальцами, чмокнула ее в макушку.

– Все уладится, поверь мне. А сейчас давай спать. Вставать рано всем. Люблю тебя. – Галя бесшумно покинула комнату Василисы и только в коридоре, не совладав с собой, заплакала. – Вот и поговорила…

«Здравствуй, моя сказка!

Это, наверное, сумасшествие – делать то, что сейчас делаю я – писать тебе письмо.

Но я думаю, что ты поймешь и простишь меня, ведь ты – единственный на этом свете, кто меня понимает и кому я хоть чуточку нужна.

Я знаю, что ты не любишь меня. Ты мне сам это написал, и я поняла. Но даже при этом ты относишься ко мне гораздо лучше всех тех людей, которые заверяли меня в своей сумасшедшей любви и преданности. Я чувствую себя виноватой перед тобой – за свои чувства, за навязывание, за свои письма и слезы. Я даже к маме твоей ходила несколько раз, а ты этого не просил. Прости.

Вот ты говоришь, что ты – не тот человек, который мне нужен, а я точно знаю, что это не так. Никого более доброго, нежного и заботливого я не встречу никогда в жизни. Я ощущаю себя частью тебя, и поэтому для меня просто мир рушится, когда ты говоришь, что мы должны расстаться, а при мысли о том, что у тебя будет какая-то другая женщина, а у меня – другой мужчина, мне становится так плохо, что я всеми силами стараюсь ее отогнать от себя. Помню наш поцелуй и чувства. Пусть он был единственный. Но я уверена, что ты тоже понял и почувствовал, что это и есть настоящее, то, чего ждет каждый человек. Я и представить себе не могу, что до тебя будут дотрагиваться чужие руки и губы. Не могу думать о другом мужчине рядом со мной.

Мы, конечно, расстанемся, сразу все и всё было против нас, и я знала это с самого начала, но обманывала себя. Пусть это произойдет когда-нибудь потом, не скоро. Я не знаю, что я значу для тебя, но ты для меня – и папа, и мама, и мужчина – словом, все.

И если я потеряю это все, да еще из-за собственной глупости, то просто не представляю, чем это закончится.

Сама не знаю, зачем я тебе все это пишу, ведь, как ты говоришь, тебя интересуют совсем другие проблемы, чем меня. Наверное, я, скорее всего, никогда не отправлю тебе это письмо, драгоценный мой, иначе ты меня запозоришь и совсем разлюбишь, да, да, разлюбишь. Мне кажется, ты все-таки любишь меня, но по-своему. Хотя после твоего последнего письма я думаю, что ты переменил отношение ко мне.

Мне кажется, я тут пишу какой-то сумбур, да еще с ошибками.

Читая твои письма, вспоминая о тебе, мне так тебя все время жаль, хочется пожалеть и приласкать… Ты внешне такой сильный, несгибаемый, веселый, а внутри, по-моему, ты совсем другой, и тебе тоже хочется, чтобы тебя обогрели и пожалели. То, что я к тебе испытываю, это не любовь, а что-то более высокое и одухотворенное.

Я чувствую тебя на расстоянии, – когда у тебя неприятности или тяготы, мне становится тревожно, а когда что-то хорошее, у меня поднимается настроение, и меня даже никто дома не узнает, такая я становлюсь вдруг веселая. В каждом из нас есть часть души другого, и пусть это не любовь, но это лучше, чище и прекраснее.

И пусть у наших отношений нет будущего, как ты решил, но пусть они будут. Думаю о тебе и храню нас в своем сердце.

Мой самый удивительный и замечательный на свете!

Только твоя Василиса».

Хорошо, что в этом году такой снежный декабрь, пусть влажный и ветреный, но главное, что снежный. Значит, и Новый год будет светлым и по-настоящему праздничным.

Вся станица накрыта большим ажурным, будто связанным из козьего пуха белоснежным платком. На торчащие там и тут причудливые черные ветки голых вязов с неба лениво опускаются тяжелые влажные хлопья, чтобы отдохнуть на своем неумолимом пути вниз. Присев на ветку, они засыпают, прижимаясь друг к другу, да так и застывают в своем безмолвном слиянии, превращая деревья в сказочных исполинов. Поля спят под уютным, пухлым снежным покрывалом, значит, весной любопытные зеленые всходы дружно выскочат из влажной черной земли, начнут быстро набирать силу, трогаясь в рост, питаясь живительной влагой. Снег в радость для всех.

С момента того разговора с мамой прошло почти два месяца. Конец декабря. Неделя до Нового года. Завтра родители идут на карнавал.

Рита – снежинка, в саду уже был утренник, и она действительно блистала в сшитом мамой платье из белоснежного гипюра с оборками по подолу и рукавами-фонариками. Такого не было ни у кого.

Мама – Красная Шапочка в чудесном клетчатом платье с передником и красном чепце, папа – серый волк в черном лохматом парике, добытом где-то мамой напрокат, в широком кожаном ремне с пистолетом и в блестящем сером плаще, который мама сшила из остатков ткани для укрытия теплиц – необычно и недорого получилось. А Василиса – она действительно решила никуда не ходить.

Паша больше не писал ей. То письмо было последним. А свое она пока так и не решилась отправить. Ее волновали и тревожили его старые письма, она выучила их все почти наизусть. Перечитывала уже сотни раз письмо-расставание, искала смыслы между строк, вела с ним постоянный мысленный диалог, то обвиняя, то оправдывая попеременно себя и его, обижаясь на него до слез, убеждая себя, что так, видимо, им суждено.

«А гордость? Где моя гордость, в конце-то концов? Вот Скарлетт, разве она бы бегала за своим Реттом? Нет. У них была такая красивая игра. И сложная жизнь. А у нас? Сложная жизнь есть, а вот игры никакой нет. Просто ничего нет».

«Нет, и все. Точка. Да. Он ставит точку, а я? Разве любовь может стать точкой, последней точкой? А если он и правда меня не любит?» – размышляла Василиса, когда в доме все засыпали и она, уложив Риту, тоже могла побыть сама с собой в комнате, лечь на кровать, приоткрыть штору и продолжить свой диалог с луной – ее верной сообщницей.

«Ты – единственный, кому я нужна… Нет. Он любит меня, а это все – так, слова, лишь слова», – уговорила она себя в очередной раз.

Письма хранились в верхнем ящике стола, в самой глубине, задвинутые коробкой от леденцов. Как-то она ездила в Ленинград на танцевальный конкурс, и там они ходили в большой магазин возле Красной площади – самый главный в стране, как сказала Эля, которая их возила на тот конкурс и повела гулять по городу, когда они выиграли, заняв первое место в своей возрастной группе. Среди изобилия сладостей, к которым она была, в общем-то, равнодушна, Василиса выбрала и купила эту круглую жестяную коробку серебристого цвета, потратив на нее все свои деньги, накопленные на поездку, да еще те, что мама ей дала в дорогу. Так уж красиво там было все выставлено, что она не удержалась!

На крышке были нарисованы синие лучи, которые расходились в стороны от красной пятиконечной звезды, как от солнца. Внутри лежали полупрозрачные, разноцветные, присыпанные сахарной пудрой леденцы. Вернувшись домой, она угощала ими маму и папу, сестру и брата, отнесла бабушке, бережно открывая коробку, вдыхая лимонно-ванильный аромат, доставая по одному свои сокровища – золотистые зернышки. Такие удивительные были конфетки. Они и назывались как-то диковинно – «монпансье».

Леденцы быстро закончились, оставив навсегда впечатления о Москве – большом шумном городе со множеством огней и спешащих людей, о конкурсе, где все их поздравляли и каждой подарили по большому букету белых роз – они потом в гостинице, где жили все коллективы, приехавшие на конкурс, размещали розы в больших белых ваннах в номерах, бегали по этажам, просили ведра, и весь этаж пах этими цветами их триумфа. Эллочка была так счастлива, что постоянно улыбалась и всех благодарила, и Василиса больше никогда не видела ее такой сияющей.

Коробку она сберегла. В ней теперь хранились ценные вещи. Комсомольский билет и значок, которые в девяностом были уже не актуальны в ее жизни – все вокруг разительно менялось и становилось другим, диковинные почтовые марки с птицами – на белом фоне попугай, на другой – павлин с разноцветным хвостом, на третьей… Все разные. Она их когда-то, может еще в третьем классе, выменяла на какие-то другие марки у одного мальчика, так и хранит до сих пор. Еще там лежали бумажные деньги, которые были раньше, теперь они – лишь память, можно было бы Рите отдать в кукольный магазин играть, да обойдется.

И вот за этой коробкой, в темной глубине ящика она хранила самое дорогое и ценное, что было у нее сегодня, – Пашины письма в потрепанных путешествием через всю страну конвертах, пахнущие его сигаретами и казармой, чужими руками, которые сортировали их на почте, и еще чем-то неведомым. Она бережно перевязывала небольшую пачку синей ленточкой, перетягивая крест-накрест и сооружая бантик-розочку. Розочка была своеобразным замком с секретом. Никто не умел делать такую. Ну, мама точно не умела.

Василисе иногда казалось, что родители в своих переживаниях за дочь могут дойти до копания в ее вещах. А по розочке она сразу поймет, брал кто-то ее сокровище или нет. Откуда, как, почему в ней родились такие сомнения? Ведь они всегда доверяли друг другу. Папа на семейных субботних советах, где они обсуждали планы на неделю и каждый делился тем, что интересного и важного у него произошло, всегда напоминал им, что главное правило в их семье – не врать друг другу и не брать в долг.

Сейчас же все было по-другому. Василиса частенько вспоминала тот разговор с братом перед его уходом в армию. Она тогда сказала, что Игорь уйдет, а у нее все останется по-прежнему. Всего-то чуть больше года прошло, а как она ошиблась!

Отец все так же редко бывал дома. Он работал с раннего утра в совхозе, выполняя свои обычные обязанности главного агронома доверенного ему участка, а вечерами продолжал рыбачить. Зимой шла килька и хамса, ее тоже хорошо покупали.

Зимняя рыбалка опасна не только из-за проверяющих инспекторов и рэкетиров, а еще и из-за погоды. Хотя в декабре море уже замерзло, и рыбалка была приостановлена до ближайшей оттепели. Морозы несколько дней держались почти двадцать градусов. Ветер, на удивление, стих, словно забыл про их станицу или решил дать им отдохнуть перед новой атакой.

Ветра, бывало, дули по семь дней кряду, влажные, промозглые, сбивающие с ног, от них не было спасенья. Ветер слепил глаза, продувал самый теплый тулуп, уютно устраиваясь под одеждой, пробирая до самых костей. Порывы пропитанного морской влагой воздуха сдували с улиц снег, сгоняя его от одного забора к другому, выдували снежный покров с полей – тут и приходили на помощь лесополосы из жерделы и акации. Они не давали ветру унести белое покрывало, превращаясь в снежных стражников с торчащими из сугробов верхушками веток.

Море замерзло, превратившись в царство Снежной королевы, того и гляди Кай с Гердой пожалуют. В том году лиманы – соленые мелкие озерца на береговой линии – превратились в каток. Так бывало не всегда. Должны совпасть мороз и отсутствие ветра. Теперь вся ребятня после занятий бежала в сторону пляжа с коньками. Зима в станице была морозная и короткая, успеть бы накататься!

– Рит, Ритуся… – Василиса по пути в ванную заглянула в комнату сестры. Та спала, накрывшись с головой, и только светлые волосы разметались по подушке, ребенка видно не было. Из-под одеяла свесилась тоненькая, почти прозрачная ручка, которая за ухо держала когда-то белого зайца.

– Ритка, вставай! Хватит дрыхнуть! Смотри, заяц твой сейчас убежит! – Василиса зашла в комнату и потянула зайца из рук сестры за серую лапу.

– Ну Вась, – Рита выглянула из-под краешка одеяла, – ну еще чуть-чуть, ну пожалуйста!

– Не-а, всё, вставай! Я иду в душ, и всё! Жду тебя чистить зубы, вставай давай, ленивец! – Василиса направилась к выходу из комнаты, остановилась и потянула за край одеяла, стаскивая его с сестренки.

– Ой, а что это на тебе? – Под одеялом обнаружилась Рита в маминых черных лакированных туфлях с каблуками. – Ха-ха! – звонко рассмеялась Василиса.

– Я же принцесса… – пролепетала Рита. Она села на кровати, ноги в туфлях лежали на простыне, майка и трусики сбились, волосы наэлектризовались и стояли нимбом над головой. – Только маме не надо говорить, она заругает.

– Ну ты даешь! Да уж, именно так и выглядят принцессы! – Рита была такая смешная и трогательная в этом наряде, спросонья, и солнечные лучи заливали всю комнату, освещая маленькую сцену-кровать, где царила «принцесса».

– Давай уж, залезай, пойдем вместе. – Василиса нагнулась, обвила рукой тельце сестры, подхватила ее на руки, усадив себе на бедро, как совсем малышку. – Ух ты! Тяжелая какая стала, принцесса!

– Васечка! Любименькая! – Рита обвила руками шею сестры, обняла ее обеими ногами, удерживаясь на ней, как маленькая обезьянка, чмокнула в щеку и прижалась головой к плечу.

– Ну, туфли, может, оставим? – засмеялась Василиса и закружила Риту по комнате.

На улице сегодня было морозно, но чуть потеплело. Ветра по-прежнему не было, и идти по легкому морозцу, наступая на свежий, чистый, щедро насыпанный с неба этой ночью снег, было приятно. Снег скрипел под ногами в такт шагам, Рита гордо восседала на санках, накрытая клетчатым пледом, под которым она держала кулек с пирожками – везла угощение для ребят.

Василиса тащила санки, утопая валенками в снегу. Снежинки, медленно кружась, падали ей на щеки и губы, она их слизывала и улыбалась, глядя на чуть видное из-за туч солнце. У нее было прекрасное настроение. Такое бывает, когда ты очень долго над чем-то думаешь, сомневаешься, коришь себя, а потом наконец-то приходит осмысление, а за ним и решение – тут-то и наступает покой.

Василиса долго болела, подхватив какой-то вирус или переохладившись еще перед Новым годом, тяжело, с температурой, кашлем, никак не могла справиться. Болезнь получилась затяжной, и теперь было особенно приятно пробежаться, почувствовать силы, которые стали возвращаться, и насладиться свежестью морозного воздуха.

И вот теперь, когда наконец-то ей разрешили выйти из дома, она решилась отправить Паше то письмо. Удивительно, но она правда смогла сдержаться и ни разу его не перечитала. Как написала тогда, почти два месяца назад, запечатала в конверт, проведя влажной губой по сладковатой полоске желтого клея, прогладила пальцами для надежности, так больше и не открывала.

Это было совсем на нее не похоже. С ее-то мнительностью… Но в этот раз она твердо решила, что переписывать там нечего. Письмо это было написано из самого сердца.

Что она теряет? Он уже ей все сказал, вон сколько не пишет, так она ему отправит кусочек своей души. Примет – значит, все верно она сделала, а нет – значит, так и должно было быть, а любовь – ее любовь, – она в ней и останется, любить его никто ей запретить не может, даже она сама.

– Вася, Вась… – позвала Рита.

– Что? – Василиса обернулась. Рита на санках была похожа на маленький сугроб, из которого торчали один красный нос и два тонких белесых хвостика с белыми нарядными бантами из-под кроличьей шапки.

– Ачену чайки, потону што чай любят?

– Рит, ну откуда зимой чайки? Может, хватит?

– Они белые, как снег.

– А, понятно, логично, конечно! – усмехнулась Василиса. Наклонившись вперед, она тащила за собой санки, торопилась, хотела отвезти Риту побыстрее и успеть забежать на почту, чтобы отправить сегодня письмо. Тогда ей станет окончательно легко, оттого что она поставит свою точку или, наоборот, положит начало чему-то новому в их отношениях. Так откровенно она еще никогда Паше не писала. Никому она так откровенно не писала и не говорила. Он поймет, он просто не может не понять.

– Ачену? Вась? – Рита смешно выговаривала слова, коверкая их на свой лад.

– Ачену, ачену, атану! – Василиса засмеялась, передразнивая сестру. – Не знаю почему! Чайки, и всё. Помолчи лучше, а то горло заболит на морозе. Держись, сейчас занос тебе устрою.

Она зашагала быстрее, почти побежала, ускоряя санки, потом притормозила, удерживая шнур, за который везла их, пропустила летящую на санях сестру вперед и резко развернула санки, дернув шнур на себя. Полозья развернулись на месте, поднимая фонтан снежной пыли, накрывая Риту ворохом снежинок, она завизжала от страха и восторга, крича:

– Еще, еще занос!

– Меня папа в детстве так крутил, и Игорек, когда в сад возил, как я тебя сейчас. Здорово? – Они продолжили путь.

– Вась, а бабуля голубцы из голубей делает?

– Рита, зима на дворе, а у тебя сплошь птицы на уме, ты что? О чем думаешь?

– О Кольке… – задумчиво ответила Рита.

– О каком Кольке? – Василиса остановилась и присела рядом с санками.

– Ну, там у нас в группе Коля появился, новенький. Он меня все время обижает, а я о нем думаю… – тихо проговорила Рита, на ее носу таяли снежинки, ресницы были покрыты инеем от дыхания, она трогательно хлопала глазами и хлюпала замерзшим носом.

– О, так это нормальная история, он обижает, а ты думаешь. Все хорошо, не трусь! – Василиса улыбнулась и чмокнула сестричку в красный нос.

– А любоф? Это любоф? Да? – с надеждой, как показалось Василисе, спросила Рита.

– Любовь – это когда жить без него не можешь. Ты можешь без Коли? – серьезно спросила Василиса.

– Могу, – чуть помолчав, ответила Рита. – Я без тебя не могу и без мамочки с папочкой, без Игорька не могу, скучаю. Колю я не знаю совсем.

– Вот. А когда поймешь, что не можешь без кого-то, то это и есть любовь. Все, поедем в сад. А Коле этому, если он тебя обижать будет, скажи, что Василиса придет и с ним разберется. – Она поправила на сестре шапку, съехавшую набок, подсунула обратно выбившийся из-под шапки платок, смахнула с пледа снег, встала и потащила санки вперед.

– А я вот не могу, не могу без него. Дышать даже не могу… – добавила она тихо самой себе, прикоснувшись рукой к сердцу, где в нагрудном кармане пальто лежало ее письмо, на мгновение остановилась, запрокинула голову вверх, свободной рукой в варежке придерживая вязаную шапку с помпоном, чуть постояла, высматривая солнце и ощущая, как снежинки прикасаются к ее щекам.

Почтовое отделение в станице было стареньким. Все никак его не могли отремонтировать, а теперь уж, в этой перестроечной катавасии, верно, никогда и не дождется ремонта одноэтажное деревянное здание с двумя окнами, покосившейся дверью и облупленной белой вывеской «Почта», бог весть сколько висевшей на синих досках.

Василиса не опускала письма в почтовый ящик, прибитый на двери, а отдавала их лично в руки Марусе, молоденькой почтальонше, чуть старше самой Василисы. Так будет надежнее, решила она. А то еще потеряют, когда вытаскивать будут, или прилипнет там, где-то внутри ящика, а она расстроится, будет думать, что он не отвечает, а он просто не получил. Да, в руки – так надежнее. И она почти каждый день, целый год – господи, сколько же писем она отправила! – забегала к Марусе со своим новым письмом, там же получала ответ от Паши, если он был. Низенькая, кругленькая, как яблочко, с розовыми щечками и модным каре, Маруся в этом случае всегда встречала Василису особо радостно, махала перед ней письмом и заставляла плясать. Они обе хохотали, если никого на почте не было, Василиса исполняла пару потешных па и получала свое сокровище, быстро убирала в сумку и бежала домой, где можно было закрыться в комнате и не спеша, находясь наедине с ним, прочесть.

Так было еще два месяца назад. Сейчас же Маруся, увидев Василису, удивилась и обрадовалась. Хотя нет, было что-то странное в ее взгляде, как-то по-другому она ее встретила – не так, как обычно. Может, обиделась, что Василиса долго не заглядывала? За этот год девушки подружились, обменивались станичными новостями, чуть сплетничали, как все девчонки, а тут такой перерыв в общении, будто она с Марусей дружила только из-за отправки писем, хотя, в общем-то, это было правдой.

– Ой, Василиса?

– Привет, Марусь! Как дела? К Новому году готова? – весело с порога поприветствовала знакомую раскрасневшаяся от быстрой ходьбы и мороза Василиса.

– Да, все хорошо у меня. Спасибо! А ты чего? – Маруся выглядела странно, про таких говорят «лица на ней нет», она словно выдавливала из себя слова, прятала глаза, боясь взглянуть на Василису.

– Не поняла вопрос. Как чего? Письмо принесла. Вы письма принимаете, девушка? – шутливо сказала Васька, театрально переигрывая, вытащила конверт из-за пазухи. – Вот! Отправь, пожалуйста, побыстрее. Мне очень важно, – сложив губы уточкой, имитируя детский голосок, попросила она.

– Кому? – Маруся протянула руку за письмом.

– Представляешь, все тому же, – улыбнулась Василиса. – Марусь, ну ты что? Какие-то странные вопросы. Давай уже, быстрее штампуй и всякое там, что нужно, чтобы сегодня ушло.

– Так ты не знаешь? – Маруся наконец-то подняла глаза и решилась посмотреть на веселую не к месту Василису. – Правда, что ли, не знаешь, неделя ж, наверное, уже прошла…

– Чего я не знаю? – Василиса облокотилась о деревянный прилавок и смотрела сверху на сидящую внизу на стуле Марусю. – Ну что, что я должна знать? Ты сегодня точно какая-то странная.

– Он же погиб. Уж неделя, как схоронили, – почти шепотом сказала она, глядя Василисе в глаза, думая, что делать и как она сейчас отреагирует. Маруся уже год наблюдала за этой удивительной девушкой, с которой ее познакомила собственная профессия. Она не знала, о чем та пишет в своих столь частых письмах, но чувствовала, что это точно любовь, и такая, которая не каждому человеку дается в этой жизни.

– Кто погиб? Нет, я не поняла, кто-то погиб? А я тут при чем? Почему я должна знать? – Василиса лихорадочно соображала, пытаясь осмыслить полученную информацию, в глубине души понимая, что именно сказала Маруся, но не принимая этого, отрицая саму возможность случившегося. – Как это – погиб?

– Похоронка матери его пришла, и вместе с ней, почти одновременно, груз двести доставили, похороны же были. Как тебе не сказали? В закрытом гробу хоронили на нашем кладбище, вроде так… Мне мать рассказала, она с тетей Машей, матерью его, общается, той сейчас совсем плохо. Прости, я думала, ты знаешь. – Начав говорить, Маруся уже легче произносила то, что вообще непросто сказать любому человеку, а тут именно ей выпало сообщить о смерти любимого своей знакомой, стать вестником беды.

– Ты вставай, вставай, вон стульчик у меня тут, сейчас, сейчас водичку, тихо, тихо… – Маруся подхватила под мышки Василису, обмякшую от шока и осевшую на стоптанный, грязный от снега линолеум.

– Как? Как погиб? В Афган же больше не посылают? – Она смотрела на Марусю мертвыми, неподвижными, холодными синими глазами, смотрела и не видела, словно сама умерла. Кровь отлила от лица, на бледной белоснежной коже глаза казались бездонными. Был человек – и нет человека. Темные волосы выбились из-под шапочки, и на контрасте с ними лицо казалось фарфоровой маской.

Маруся кое-как оттащила Василису на стулья около окна. Сама присела рядом с ней.

– Он на боевом посту погиб. Они эшелон охраняли с каким-то ценным грузом. У каждого вагона – по патрульному. Нападение извне было, трех часовых убили и оружие похитили. Один из них – твой Паша. Мне мать рассказала, она уже неделю у тети Маши живет, та совсем плохая, после похорон ни одного слова не сказала, молчит и плачет. Ужас просто.

– А похороны? Что же не сказали? Как так? – растерянно спрашивала Василиса у Маруси, лихорадочно перебирая в голове тех, кто мог знать и не сказал ей. – Может, нарочно не сказали? Все против были, а теперь, теперь что уж…

– Не знаю, Вась, сама не пойму, я думала, ты знаешь, потому и не приходишь больше, а тут вона что. Вроде мать твоя знала, я ее встретила на днях, и она справлялась о здоровье тети Маши. Может, забыла тебе сказать? Хотя… как такое забыть? Говорю тебе, и самой страшно от слов таких…

– Да, спасибо, я поняла, я пойду, нет, ты не останавливай меня, мне душно… – Василиса встала и, пошатываясь, пошла к выходу, на ходу раскрывая ворот пальто. – Что-то тут у вас совсем нечем дышать.

В голове не умещались две такие страшные новости.

– Забыла? Думаешь, забыла? – Василиса почувствовала внутри себя поднимающийся от ног жар, который охватывает ее тело, в глазах потемнело, и стало действительно нечем дышать. – Как, как же это все?..

Она открыла дверь, впустив внутрь ворох настырных снежинок.

Все изменилось. Ветер, которого не было уже так давно, не давал выйти на улицу, сбивал с ног, размазывая по лицу слезы, недавно ласковые и пушистые снежинки острыми иглами впивались в покрасневшие от мороза и горя щеки.

Руки обжигало холодом, она забыла рукавицы на почте, возвращаться не хотела, шла и шла вперед, не видя куда, не обращая внимания на замерзающие на щеках слезы, – когда обморожена душа, где уж думать о слезах.

– Василиса, Василиса, постой! – Ветер донес ее имя.

Словно во сне, она остановилась, не оборачиваясь, соображая, кто ее зовет.

– Вот, тебе было письмо, оно еще до всего этого пришло, но ты не заходила, я тебя ждала, а сейчас забыла отдать. Вот! Бери. Ты прости меня, прости, пожалуйста… – Маруся сунула в ее покрасневшие, скрюченные пальцы такой привычный конверт с его почерком, порывисто приобняла и убежала обратно, будучи не в силах проживать с этой любящей девушкой ее горе.

«Здравствуй, моя милая Василиса!

Бедненькая моя, как же ты там жила без моих писем? После того моего письма, которое я написал тебе, как последний дурак, ты больше мне не пишешь. И правильно делаешь. Нужно было так меня наказать. Идиота.

Не получая твоих писем, я понял, как тебе было тяжело без моих.

Как там кто-то из классиков сказал, в школе проходили: имея, не храним, потерявши, плачем. Так, что ли? Я не очень учился, ты знаешь. Так вот, прости меня! Да, прости. Этот долгий месяц я думал, да, думать не вредно таким придуркам, как я, думал и читал твои письма.

Мне повезло, что ты выбрала меня. Не каждому в жизни достается любовь такой девушки, а я так тебя обидел.

И вообще, у меня радость. Мне пообещали отпуск. Ребята, правда, отговаривают. Отпуск 15 суток плюс по 2 дня на дорогу туда и обратно. Кто его не берет, может на 19 суток раньше дембельнуться. Но я решил взять и приехать к тебе, моя любимая. Как еще я могу тебя порадовать и извиниться за свою жестокость?

Так что на Новый год я обязательно приеду. Буду стараться не накосячить и получить обещанный отпуск.

И еще, думал, потом тебе скажу. А сейчас решил: что ждать? Ты мне сегодня снилась! Представляешь, мы были на Птичьем и вместе месили саман. Дом строить собирались. Вот. Необычный сон. Мне такие не снились раньше. А тебе? Что снится тебе?

До встречи, любимая!

Твой Пашка!»