– Мам, а отец успеет приехать? – Василиса стояла перед трюмо и расчесывала свои длинные, так надоевшие ей волосы. Она уже почти собралась. Надела по случаю проводов брата в армию свое новое нарядное платье, белое в мелкий темно-синий горошек. Не так давно они с мамой ездили в город и купили по случаю с рук.

Да, сейчас как-то все больше стали привозить товар, которого раньше было нигде не достать, и продавать его с рук. Даже к ним в совхоз стали заглядывать торговцы на машинах. Подъезжал с утра к дому легковой автомобиль, изрядно потрепанный жизнью и дорогами, с продавленными сиденьями, прокуренным салоном и обязательно орущей блатные песни магнитолой. Из него выходили похожие на цыган – почему-то Василиса себе именно так цыган и представляла, хотя видела их всего один раз на рынке в Краснодаре, куда ездила с родителями перед Новым годом, – сильно загорелые чернявые мужчины в неизменных кожаных куртках летом и зимой, в остроносых стоптанных туфлях на небольшом каблуке, узких, лоснящихся то ли от грязи, то ли от глажки брючках и синтетических рубашках. От них и пахло чем-то особенным и непривычным.

Мама говорила, что Васька ошибается и это не цыгане, а армяне, которые жили в соседней станице и которых с каждым годом становилось в этих краях все больше и больше. С ними всегда была женщина, а иногда и две. Полные, шумные, яркие и такие же чернявые.

Вообще, в станице большинство женщин были черноволосыми и загорелыми, и такими же большегрудыми, словно два небольших арбуза натягивали тонкую ткань платья, распирая его изнутри от любопытства – казалось, дотронься, и брызнет ярко-красный сок. Но станичниц нельзя было спутать с армянками. Из машин выходили шустрые, громкие и чересчур активные женщины с черными, как перезрелая вишня, острыми и цепкими глазами, видящими тебя насквозь. Их цветастые платья плотно облегали грудь, а тяжелые волосы были закреплены узлом почти на макушке или собраны в высокий хвост.

Приезжие зычными голосами зазывали хозяев ближних домов, открывали багажник с сокровищами и доставали оттуда современные вещи. Так были куплены почти все футболки брата и отца, несколько байковых халатиков для мамы и Риты, пара новых ситцевых платьев для Васьки, а также множество полезных в быту мелочей.

– Ма, мама! Ну ты что, не слышишь меня? Мы когда выходим? Папа приедет? – с раздражением крикнула Василиса, так и не дождавшись ответа на первый вопрос. Она уже справилась с прической и даже рискнула подвести губы маминой малиновой помадой, решив, что в такой день, да еще на людях отец промолчит и не будет ей выговаривать: «Опять свисток накрасила!»

«Что за выражение вообще? – она вздохнула. – И откуда он его взял? Хм, свисток…» Подумала, посмотрела на свое отражение. Платье ей действительно очень шло, выгодно подчеркивая уже оформившуюся фигуру, контраст талии и бедер, облегая небольшую аккуратную грудь.

«Да, вот об этом нужно думать, а не о помаде. Папа же еще платье не видел, как он к такому фасону отнесется? Поди, скажет, что я как голая?» Размышляя о реакции отца, Василиса подумала и взяла другую мамину помаду, бордового цвета, накрасила второй слой поверх малинового, подвернула губы, потерла их одну о другую, распределяя помаду. Покрутившись вокруг своей оси, осталась довольна увиденным и сбежала по лестнице на первый этаж.

– Ну мам!

Сентябрь наступил быстро. Она и не заметила, как прошло почти два месяца с того особенного дня в ее жизни, когда ей навстречу выехал всадник на белом коне. Тот день мог бы стать самым счастливым, если бы не одно обстоятельство, открывшееся ей не сразу, но решительно изменившее и даже сделавшее невозможным ее счастье, о котором она настолько размечталась, что даже успела его распланировать.

– Василиса, а ты куда собралась, да еще платье новое надела? – Галина Игоревна вышла с кухни, услышав голос старшей дочери.

– Как куда? Брата в армию провожать! Что за тупой вопрос? – Василиса чуть не сбила мать с ног, влетев в кухню и столкнувшись с ней в дверях. Отношения их были на грани. Ваську раздражала мать, как она теперь ее называла, правда только про себя, опасаясь произносить это вслух, хотя и вырывалось у нее иногда.

Именно мать поговорила тогда с отцом и не защитила ее, а еще больше настроила его против дочери. Да, именно так считала Василиса, хотя до этого у них с мамой всегда были доверительные отношения и она наивно думала, что они с мамой, а потом и с Ритой – это женский лагерь, а Игорь с отцом – мужской, у мужчин свои разговорчики и дела, а у них свои – женские. Но тот день изменил и это. Больше она не могла быть откровенной с мамой.

– Не стоит тебе туда идти. Я же прекрасно понимаю, кого ты собираешься провожать на самом деле, и не хочу оказаться в неловкой ситуации, в первую очередь ради тебя же. Он уйдет служить, и его не будет два года, а ты останешься. Мы все останемся, и нам тут жить. Два года – это очень много, дочка, столько всего изменится в твоей жизни, а ты сегодня можешь не сдержаться и будущее себе испортить.

Галя перегородила дверь обеими руками, не пуская дочь в кухню. Они стояли совсем близко, лицом к лицу. Ей так хотелось, как прежде, обнять и приласкать свою вмиг повзрослевшую и колючую, как куст перекати-поля, дочь.

– Пожалуйста, послушай меня. – Галя опустила руки и положила было их на плечи Василисы в попытке обнять ее и прижать к себе, как когда-то, совсем недавно.

– Ой! Как вы все меня достали! – грубо оборвала мать Василиса, сбросив ее руки, оттолкнув от двери. – Дай мне пройти; я что, в кухню уже не могу зайти?

– Не кричи, разошлась уж больно. – Галина вздохнула и отошла в сторону, пропуская дочь. – Вон я тебе завтрак оставила на столе, поешь, а я пошла. Игорь уже там, а отец чуть позже подъедет. Ты же дома простилась с братом, вот и достаточно, а туда нечего тебе ходить. Ой, ты и губы еще накрасила? – произнесла Галя, заметив косметику на лице дочери.

Она хотела еще что-то ей сказать, да передумала. Почему-то совсем не получалось у них найти общий язык, Василису словно подменили, а с ней – и саму Галю. Мысленно она говорила с дочкой мирно, ласково, хотела помочь своей маленькой Васеньке пережить эту непростую ситуацию, сердце разрывалось от боли за нее. Мало того что диагноз такой роковой у ее доченьки, так еще и с этим Пашей такая история приключилась. Угораздило же именно в него влюбиться, парней мало, что ли, в станице!

Да, диагноз настолько роковой, что Галя до сих пор, хотя уже больше года прошло после разговора с врачом, так и не смогла никому об этом рассказать, даже мужу, от которого ничего не скрывала. Несколько раз порывалась открыться, вроде и момент подходящий выбирала, а потом – ну никак не поворачивался язык произнести правду, озвученную ей в больнице.

Она часто примеряла на себя ситуацию дочери. Как бы она жила, узнав про себя такое? Примеряла, а представить все равно не могла. Ей было так плохо и страшно, весь смысл жизни для нее терялся в подобной ситуации, поэтому не могла она сама собственному ребенку всю жизнь и надежды порушить! Но чем больше она жила с этой тайной, тем более виноватой себя чувствовала, и от этого тоже раздражалась, срываясь то на младшую, то на старшую дочь, а иногда и на мужа.

Да, разладилось у них что-то в семье, и причиной тому была ее ложь, за что она себя корила, съедала и клятвенно обещала самой себе во всем признаться мужу, а там, с его помощью, и дочери. Потом они справятся, обязательно справятся.

Галя обещала, но каждый день откладывала этот разговор. То не к месту, то праздник в семье – зачем портить, то муж приболел – зачем расстраивать, то единственный сын в армию уходит – не до этого… А ложь притаилась в ней самой и выедала нутро, свернувшись холодной змеей на дне души.

– Дочь, – Галя попыталась быть спокойной, – давай ты дома останешься? Прошу тебя, не ходи туда, не рви свое же сердце… Представляешь, если скандал разразится на таком мероприятии? Там же полстаницы будет. Не нужно этого делать. – Она остановилась посреди кухни и, сменив было вспыхнувший гнев на материнскую ласку, молящими глазами смотрела на свою колючую девочку.

– Что вы все мной командуете? Тебе больше некем заняться? Иди уже, сына провожай, о нем думай! Или вон у тебя Ритка в саду дерется со всеми. Ее и воспитывай! А тут уже все – поздно, выросла Васенька! – Василиса со стуком поставила на стол кружку с молоком. Белая жидкость выплеснулась и потекла по столешнице. – Ну вот! – раздосадованно добавила Василиса. – Теперь мне еще и убирать придется. Иди уже! – буркнула она и принялась вытирать стол, недовольная собой: не хотела с матерью ругаться.

Галя раздраженно сделала пару шагов в сторону прихожей, остановилась в дверях, обернулась на Василису, еле сдерживаясь, чтобы не залепить ей пощечину. На мгновение задержалась и уже было хотела сделать шаг обратно в кухню, как вспомнила себя в возрасте Василисы… Как тогда с матерью и отцом ругалась! До истерик, швыряла чашки, уходила из дома, а все потому, что родители ее слышать не хотели.

Вспомнила, как выросла и уехала из дома, замуж вышла, а теперь иногда вспоминает о том времени и думает: вот ведь глупая была! Поначалу, в молодости, мать осуждала, а что ее осуждать-то? Тяжело ей было, все нервы выматывала ее Галюша со своей первой любовью… А сейчас, когда уж сама мамой стала, понимает, как непросто между мужем и дочерью дипломатию устанавливать. Ну, ничего, нужно пережить…

Буквально силой удержала себя, переключив внимание на сына, который сегодня уходил от нее на два долгих года. Вот кому сейчас внимание нужно и кто любви ее материнской ждет! А с Василисой после разберусь, решила она и вышла, аккуратно притворив за собой дверь, тем самым успокаивая себя и переключая внимание на Игоря и мужа, который должен был приехать к пункту сбора.

«Ох, не забыть бы ничего, еще и за Ритой нужно в садик забежать!» – Взяла с полки косынку, повязала на голову, глянула в зеркало – вроде не плакала, а глаза красные – и быстрым шагом вышла во двор.

Наступившая тишина охладила пыл Василисы. Она промокнула стол, долила себе молока и отрезала ломоть белого хлеба – это был привычный ритуал из обыденной жизни, той, в которой она была еще маленькой Васькой и не знала забот… Наивная! Тогда ей казалось, что проблем у нее – хоть отбавляй. Просто она не знала, какие бывают проблемы и как может разрываться сердце, и что такое сердце – тоже не знала.

«Она же все правильно говорит, обо мне беспокоится… Только как, ну как я могу не пойти? А если не увижу его больше? Как тогда жить-то?» – корила она саму себя, не вытирая, а размазывая молоко по столу, не соображая, что делает. Забежавшая в дом кошка, видимо, юркнула, когда мама выходила, теперь сидела под столом и подлизывала молоко, накапавшее на пол через щель в столешнице.

– Ну, что ты там притаилась и чужое подбираешь? – Василиса присела на лавочку, чуть наклонилась, протянув руку под стол, и попыталась погладить проказницу. Кошка, увлеченная молоком, от неожиданности вздрогнула и цапнула хозяйку лапой с выпущенными когтями. – Тьфу, вот ведь блин, еще и оцарапала! Брысь, брысь отсюда, говорю тебе! – Она стукнула по столу лежавшей рядом отцовской газетой. Кошка шуганулась и вылетела из-под стола.

– Ах ты какая! Чужое берешь и еще огрызаешься! – выкрикнула Василиса вслед убегающей кошке и тут же осеклась. – Чужое берешь? Как точно сказано. И не про кошку, – повторила она задумчиво.

Есть не хотелось. Хотелось выть и бежать к нему, что само по себе было глупо и бесполезно. Она это хорошо знала, и именно ее бессилие в сложившейся ситуации раздражало больше всего. Она любила Пашу. Да, именно любила, в этом не было никаких сомнений. А вот он…

В тот день, на излете июля, она решительно шла в сторону моря, передумав возвращаться домой. Солнце лениво опускалось за горизонт, балуя землю последними низкими розово-малиновыми лучами уходящего дня, на дорогу легли кружевные тени от подсолнухов, превратив ее в узорчатый ковер… Под аккомпанемент цикад, в приподнятом настроении Василиса приближалась к своему счастью, иначе и быть не могло.

Какое-то внутреннее чувство подсказало ей обернуться – воздух вокруг нее изменил свою плотность. Она узнала его по силуэту, против света лица было не разглядеть. Фигурка на лошади со светящимся золотистым нимбом белокурых волос – сколько всего дорисовывает за нас услужливая фантазия восхищенной женщины!

Он приблизился к ней, усмирил лошадь, от которой шел пар. Оба они – и лошадь, и наездник – будто только закончили восхитительный полет над землей и спустились к ней. Не сказав ни слова, он протянул ей руку, приглашая ехать с ним.

Василиса послушно, словно знала, что нужно делать, вложила ладонь в его крупную горячую руку. Чуть замешкавшись, она сообразила, как подняться, оперлась ногой о его ступню, словно о ступеньку, одно движение – и вот она уже сидит впереди него на лошади. Павел прижал ее к себе как-то воровато, по-деловому продолжая выполнять задуманное. Василиса хотела было обернуться и посмотреть ему в глаза, но, почувствовав телом ее движение, он сжал девушку еще крепче и прошептал на ухо низким бархатным и совсем незнакомым ей голосом:

– Не сейчас! Держись крепче! – И погнал лошадь вперед, то и дело оборачиваясь, будто бы ожидая погони.

Три молодых, гибких, тонких тела неслись по степи, как единый диковинный зверь, сливаясь с природой, встраиваясь в пейзаж, становясь частью пространства. Летели в сторону заходящего солнца, вдоль угасающего на глазах спокойного моря. Всадники наслаждались друг другом, подставляя лицо теплому, терпкому, пропахшему солью и полынью ветру. Василиса не замечала, удобно ей или нет, она была сосредоточена на своем спутнике, чувствовала спиной тепло Павла, игру его мышц, вжималась в него крепче, прижимая к себе руку, охватившую ее стан.

Паша же наслаждался властью над лошадью и близостью молодой женщины, вдыхал будоражащий его аромат ее шелковистых волос, прижимал к себе крепче свое украденное сокровище. В его поступке было что-то незаконное, даже пиратское, и это волновало еще больше, сносило голову, дурманило и… все оправдывало.

Буквально за час до этого Павел схлестнулся на пляже с Игорем. Конечно, за много лет их дружбы – а они с малых лет вместе – всякое бывало, но чтобы так – никогда. Дошло до драки. Нет, драки были и раньше, как же у мальчишек без этого? Но то были такие полушутливые баталии. Сегодня же их разнимали всем пляжем. Девчонки отчаянно визжали, парни их оттаскивали друг от друга в разные стороны, не понимая, из-за чего лучшие друзья вдруг схлестнулись.

Игорь повел себя резко еще у цистерны с водой. Паша видел, как он отчитал сестру при посторонних людях, в общем-то, ни за что и очень обидно. Хотя что уж тут лгать самому себе? Было за что. Только не Василису нужно было отчитывать, а его, Павла. О чем он и попытался сказать другу там, на пляже.

С миром подошел, хотел объясниться, сгладить ситуацию, успокоить Игоря, сказать, чтобы он не волновался и рассчитывал на его благоразумие. Понимал, что у каждого из них душа за Ваську болит. Она же всегда гордой была и с характером. Вон сколько они все вместе их мушкетерским кланом ей дурацких и даже унизительных заданий в детстве придумывали, чтобы она за ними не таскалась. Так Василиса все их задания старательно выполняла, боль терпела и обиды, лишь бы рядом с ними быть, выносливее любого пацана, хоть и маленькая девчонка. О-го-го характер какой!

А тут выросла она – Павел вспомнил ее косу невероятную цвета воронова крыла с синим отливом, как она волосы распустила и ловко заплетала их тонюсенькими пальчиками с овальными жемчужинами ноготков, и глаза ее пронзительно-синие, как ночное небо в июле, усыпанное искрами звезд… Как он раньше не видел, какого они цвета и как вспыхивают, когда она на него смотрит? Дурак был или слепой?

Игорь, как его увидел, сразу с кулаками полез, да и он не сдержался, надавали друг другу, еле разняли их. Вроде за одного человека переживают, а поцапались, как малолетки, не смогли поговорить.

Паша оседлал Белоснежку и погнал ее по степи, хотел успокоиться и побыть наедине с мыслями. Очень зацепила его сегодня новая Василиса, да и с другом поругался, получается, что из-за женщины, плохо это. Ветер, скорость, невероятный закат и просторы всегда его структурировали, упорядочивали мысли.

Он уже несколько месяцев помогал дядьке по отцу с его новой работой – тот водителем к каким-то ребятам устроился. Уазик ему выдали новенький. Чем они занимались, тот толком не объяснял, мутно все было как-то. Он пару раз пытался выяснить, но Никифорыч его резко осек, чтобы не лез не в свое дело, при этом иногда брал с собой: «Поедешь сегодня, там на подхвате нужно постоять, покараулить».

Работали преимущественно по ночам: приезжали на какие-то фабричные задворки в город или другую станицу, парни выходили, а они с отцом их ждали в машине, если было нужно, помогали мешки какие-то черные таскать. Раз кровь из мешка капала, а до этого выстрелы были, дядька потом его высадил на краю станицы, а сам только под утро вернулся, весь землей перепачканный. Что это было? Паша догадывался, особенно когда Никифорыч на следующий день матери пачку денег отдал и велел к бабке отнести: «На, на черный день отложи, только дома не держи, к родителям отнеси. Поняла?»

Тот разговор он случайно подслушал. Темные времена наступали. Взрослые только и говорили вечерами, что в стране больше нормальной жизни не будет.

От размышлений о том случае становилось не по себе, и он переключился на сегодняшний день. Вот Василиса с кружкой воды, Игорь в психах. Когда она развернулась и в слезах домой пошла, сердце зашлось, хотелось броситься ей вслед, успокоить, но сдержал себя тогда, чтобы еще больше ее не скомпрометировать перед всеми.

Мысли текли, выстраивались, всплывали всё новые вопросы, на которые не было ответа. Василису он увидел случайно, уже было повернув в сторону станицы. На перекрестке трех дорог ему почудилась девушка, идущая в сторону моря. На миг показалось, что это Васька. Но как? Как она могла тут очутиться? Решив, что обознался, хотел уже ехать на скотный двор, как Белоснежка, отказавшись слушаться, сама повернула в сторону фигурки на дороге.

«Вот черт, опять я себя оправдываю!» – промелькнула мысль. Сейчас, в этот момент их жизни, он меньше всего на свете хотел быть разумным и думать, что он делает. Ведь, собственно, он просто прокатил девушку на лошади… Что в этом криминального и непозволительного? Да ничего! Тем временем солнце уже почти село, наступали сумерки, а они уехали достаточно далеко от станицы и от пляжа, где вся их шумная компания отмечала замес.

Василиса замерла, прижалась к лошади и Павлу, боясь шелохнуться, подставляла лицо ветру. Думать о том, что же будет дальше, ей не хотелось. Вдруг он передумает быть с ней, развернет лошадь, отвезет домой, простится просто как друг ее брата, и получится, что она все придумала… А она не придумала, это ее мужчина, и он приехал за ней, когда она решительно шла к нему.

Она все-таки решила было спросить, куда они едут, а потом поняла, что ей все равно, главное, что он рядом, и пусть это длится очень долго. Время изменилось. Оно растянулось и стало недосягаемым для понимания, и только по окончательно исчезнувшему за горизонтом солнцу можно было догадаться, что уже вечер. Темнота не спешила опуститься на разогретую за день землю. В июле еще долго достаточно светло для того, чтобы разглядеть друг друга.

Лошадь устала. Паша дал ей возможность идти медленным шагом. Они продолжали молчать, прижавшись один к одному, боясь нарушить личную, такую юную и хрупкую тишину, не находя слов в этой их новой истории.

Василиса рассматривала местность. «Скоро будет Птичий остров!» – догадалась она про себя. Откуда он знает? Это же ее место! Именно здесь она скрывалась ото всех, когда бывало тошно или плохо, именно сюда она сбежала от отчаяния и беспомощности когда-то давно, лет в четырнадцать, из-за очередного конфликта с отцом, который не позволил ей ехать в Москву на соревнования по бальным танцам – мол, мала еще одна ездить, и нечего тебе в большом городе делать без родителей. Выбежала из станицы на кручу, долго шла вдоль обрывистого берега, потом спустилась к морю и брела куда глаза глядят, пока не увидела причудливые гнезда на изогнутых белых подпорках и стаи серебристых чаек, легкой дымкой кружащих над выступающим в море островом. Так и обнаружила это место, где потом встретилась со старой женщиной, которую больше никогда не видела, но запомнила навсегда.

Паша остановил лошадь, аккуратно спустил Василису на землю – ей было неловко от его прикосновений, и она опять поймала себя на мысли, как же все изменилось за сегодняшний день. Раньше они запросто вместе плавали, дурачились, играли в салки на зыбучем песчанике, в котором утопали загрубевшие от босой летней жизни пятки, ноги подворачивались, и, осалив, они растягивались на горячем песке, валились с хохотом друг на дружку, ничего такого не ощущая.

Ловко соскользнув с белого крупа лошади, Павел оказался рядом с ней, покачнулся на попавшей под ногу сухой травяной кочке, потерял равновесие и приобнял замершую Василису, удержавшись о ее плечо.

– Спасительница моя! – рассмеялся он, и в его глазах опять зажглись те самые «ее» лучики, которые она уже не раз видела сегодня, не переставая удивляться, как же все годы их детских игр и совместных шалостей она ничего такого не замечала. – Знаешь, куда мы приехали?

– Да, – тихонько ответила Василиса, покраснев от смущения и волнительного жара, обдавшего ее изнутри.

– Да? Удивила! Думал, что только я знаю это место.

Паша взял ее за руку, лошадь за уздечку и медленно повел по дороге на сам полуостров, раскинувшийся на несколько километров вдоль лимана.

– Тебя, наверное, Игорь сюда приводил? Это же наше с ним место, мы тут частенько засиживаемся!

– Нет, я даже не знала, что он тут был. Сама нашла, когда из дома сбежала без оглядки и вся в соплях; видимо, долго нужно было бежать, вот и обнаружила. Отсюда прилично до нашей станицы.

– Ладно, давай представим, что ты не знала? – Паша ускорил шаг, оставив Василису одну на тропинке, отошел на несколько метров, взмахнул рукой, указывая в сторону острова, и продекламировал, словно конферансье в цирке с поводьями лошади-артистки в другой руке:

– Дамы и господа, добро пожаловать на Птичий остров!

Он выдержал паузу, наблюдая за ее реакцией, потом стремительно вернулся на тропинку, нагнулся к ней и полушепотом спросил:

– Знаешь, почему так называется?

Природа вокруг замерла, лишь камыш, густо росший вдоль всего острова, тихо шуршал от легкого ветерка, подсвеченный бликами луны в отражении от моря… Паша говорил очень тихо, словно боялся нарушить мелодию этой волшебной тишины.

– Думаю, что да, – смущенно улыбнулась Василиса, глядя на него снизу. – Мы с тобой и сами, как те птицы, прилетели в свое место.

– И правда как птицы… – Он дотронулся до ее щеки тыльной стороной ладони, медленно проведя пальцами по овалу лица, с трудом удерживаясь, чтобы не впиться в эти детские полураскрытые, чуть пересохшие губы цвета переспелого персика. Она и пахла почему-то именно персиками, и даже соленый ветер, который нагло протискивался между ними, охлаждая влюбленный пыл и призывая к благоразумию, не смог унести этот персиковый аромат.

– Ты знаешь, там был дом. Видел? – Она почувствовала, что он удерживает себя от поцелуя, и хотела было обидеться – все-таки он считает ее малолеткой! – а потом решила принять игру. Сдержала порывистое желание обнять его обеими руками за шею, притянуть к себе, ощутить его запах, почувствовать вкус губ, узнать наконец-то, как это – поцеловать мужчину… Интересно, а Наташа целовалась уже с тем типом?

– Дом? Вряд ли, ты что-то путаешь. Здесь же весной все затапливает. Какой же дом? – удивился он.

Они медленно шли в глубь острова. По пути им встретилось достаточно крепкое, хоть и высохшее от морской воды и засилья камыша дерево. Таких высушенных деревьев было множество. Когда-то Птичий остров был частью суши, поросшей степной растительностью. Время, ветер, море и люди сделали свое дело. Намытый веками ракушечник люди выбирали для своих нужд, упорные волны подмывали осыпающиеся от ветра берега карьеров, ландшафт менялся, проявлялись новые очертания берега и косы. Сколько столетий или десятилетий ушло на создание природой этого небольшого намывного острова – неизвестно. Тут и там серебрились в отражении лунного света причудливо изогнутые стволы деревьев, обесцвеченные солнцем, отполированные ветром, облюбованные птичьими стаями. На ветках-канделябрах располагались корзины гнезд, бережно собранные птицами из тонких белых веток, выброшенных морем, и хрусткого, просоленного камыша.

Павел привязал к дереву Белоснежку, и дальше по чуть заметной тропинке среди камышовых зарослей они пошли вдвоем. Путь им освещала серебристая монетка луны, сменившая на небосводе уставшее за день солнце.

Василиса допила молоко. Сидела, задумчиво глядя в окно. Мать ушла. Отец приедет на сборный пункт, да и вообще, там будут сегодня все. Может быть, и правда не стоит идти. Но как? Как не идти? Он же уходит так надолго, и еще неизвестно, куда его отправят служить. Вдруг это будет так далеко, что он и в отпуск не сумеет приехать, и она не увидит его долгие два года!

Пока размышляла, начала убираться на кухне. Ей так всегда легче думалось – видимо, от матери переняла. Та когда ругалась с отцом – хотя и редко, но бывали такие моменты у родителей, – так всегда начинала что-то лихорадочно мыть, перемещаясь по кухне. Кухня – такое место, где всегда есть что прибрать.

– Господи, как же хорошо, что наши вывели войска из Афгана, как повезло моему Пашеньке!

Об этом только и было разговоров в станице перед этим призывом. Василиса не раз пыталась расспросить отца, с кем и почему мы воюем. Отец интересовался политикой, читал свежие газеты и смотрел новости по телевизору. Противный, командный голос диктора, одни и те же, как ей казалось, события, обсуждаемые по нескольку раз за день, частенько ее раздражали.

– Па, а с кем и почему мы воюем? – спрашивала она несколько раз, увидев мельком что-то об этом в новостях или услышав в станице об очередной трагедии. Отец обычно любил поговорить, объяснял долго и обстоятельно, иногда с рисунками и чертежами – брал листок и огрызок карандаша из-за печной трубы, раскладывал на кухонном столе и вычерчивал схемы, если она про что-то сложное спрашивала или просила помощи с уроками. Но на вопросы про Афганистан отвечал уклончиво, хотя со своими братьями обсуждал происходящее. Повзрослевшая Василиса с интересом прислушивалась к разговорам взрослых на семейных праздниках, а потом обсуждала это с подругами, чтобы разобраться в том, о чем отец с матерью умалчивали.

– Выполняем наш интернациональный долг, дочка. Мала ты еще. Вырастешь, объясню. Там наши ребята – герои. Об этом помни.

– Пап, а Игорь тоже туда пойдет? – спросила она в прошлом году, когда брат вернулся из военкомата. – Это так страшно, пап, там же война? Настоящая?

Она знала, что матери получали обратно своих сыновей в металлических ящиках с запаянной крышкой – «груз двести». Когда она это слышала, вся обмирала, представляя себе, как ее отец или брат – уже не человек, а «груз», лежащий в железном ящике. Хоронили сыновей и в их станице, и об этом все молчали – не принято, будто стыдно говорить, а ведь они на войне погибли, это же подвиг.

Длилось это уже около семи лет. Раньше Васька маленькая была и не понимала, да и попросту не замечала. Теперь же, когда у нее был Паша, да и брат в армию собирался, она с ужасом думала, куда их отправят служить. Вдруг все опять изменится?

А еще у них в станице есть Мишка, он в ее школе учился, старше Игоря на несколько лет. Вернулся из Афгана без одного глаза и теперь работает в управлении совхоза, помогает с документами. Игорь с ребятами встречались с ним, и он рассказывал, как попал туда. Не всех срочников отправляют «исполнять интернациональный долг». Кому как повезет. Вот он вытянул несчастливый билет. Как там будет и кого туда отправят – никто не знает. Можно на соседних койках спать, тебя заберут, а твой сосед останется. Мишу с сослуживцами три месяца готовили в учебке ВДВ недалеко от Ташкента, а потом вертолетами перебросили на север Афганистана в гвардейскую десантно-штурмовую бригаду. Игорь рассказал ей про Мишку не так давно, как раз когда Василиса в очередной раз повздорила с братом из-за своих отношений с Пашей.

– Ты знаешь, знаешь, как я тебя ненавижу?! Что ты меня все время учишь и контролируешь?! – Когда разговор заходил о ее благоразумии и прекращении отношений с другом брата, Василиса, словно дикая кошка, начинала отстаивать свое право на собственный выбор, и никакие доводы не работали. Игорек ее тогда усадил рядом – они как раз на велосипеде к морю поехали и Юстаса с собой взяли – и попытался в очередной раз высказать свое мнение.

– Вась, мне в армию через месяц или два уходить, я должен, будучи там, знать, что с тобой все в порядке. Ты же понимаешь, что Пашка – не твой герой. – Он чуть помолчал, подбирая слова. – Да вообще не герой, блин! Два года, ну вдумайся, целых два года! Зачем тебе два года ждать человека, который тебя не… – он осекся.

Василиса, поняв, куда он клонит, попыталась вскочить, но брат успел схватить за руку и усадить ее рядом с собой.

– Сядь и слушай меня: не знаю, когда мы еще вот так сможем поговорить.

Юстас, почуяв, что между ними что-то неладно, стал крутиться рядом – прямо пес-миротворец – и норовил лизнуть теплым шершавым языком то одного, то другого, потешно виляя хвостом и неуклюже наступая лапами им на ноги.

Василиса вспомнила, как она была маленькая, а Игорек таскал ее везде за собой, и Юстас их охранял… И таким теплом повеяло от этих воспоминаний, что она, вздохнув, села обратно рядом с братом на выброшенное морем, изъеденное временем и ветром дерево, ласково погладив постаревшего пса по лохматой челке.

– Ладно, слушаю, что там еще у тебя, – примирительно проворчала Василиса, положив руки на колени, как примерная ученица. – Выкладывай свою правду.

– Ну, смотри, сама попросила. – Игорь задумчиво смотрел вдаль.

Потом он ей долго рассказывал историю про Афган, и она никак не могла понять, к чему все это. Зачем ей знать про Мишку, оставшегося без глаза? Про то, как он получил это ранение и теперь, по сути, инвалид? Слушала внимательно, а про себя думала, что Игорек специально тему от Паши в сторону увел, чтобы потом, в конце, вернуться и сказать ей главное, для чего затеял этот разговор. Уж очень хорошо она знала брата.

– Ну так вот, Мишка рассказывал, что в один из дней – он тогда уже несколько месяцев там был, ну, понимаешь, где – разведка доложила, что мимо расположения их батальона должен пройти вражеский караван с оружием. Ночью весь батальон подняли по тревоге, сказали, что разведчики, которые пошли проверять информацию, попали в засаду, идет ночной бой, отстреливаются они… – Игорь достал из кармана брюк пачку сигарет и, не спеша, прикрывая ладонью пламя спички, прикурил сигарету. – Да, и смотри мне тут, не смей закурить, а то я вижу, как Наташка твоя уже втянулась в это дело, и тебя, поди, научит. Узнаю…

– Убьешь, я в курсе. – Василиса не смотрела на брата. Взгляд ее был устремлен в даль. Она слушала про мало знакомого ей – все-таки он был прилично старше и парень, – но, в общем-то, известного Мишу. История, которую рассказывал брат, никак не укладывалась в ее голове, не верилось, что это могло происходить с человеком, который учился с ней в одной школе и живет на соседней улице. Получалось, что, пока она росла, ходила в школу, гуляла с собакой, читала книги, спорила с родителями, пила и ела, в конце концов, вот такие простые Миши, чьи-то братья и сыновья, были в таком пекле, выполняли долг. А если ее Паша…

Игорь молча курил, думая, продолжать ему или нет, сможет ли он убедить Ваську оставить мысли о Павле. Это отец попросил вразумить сестру: «Нас с матерью она не слушает. Ты же сам понимаешь, зачем шестнадцатилетней девчонке ждать из армии взрослого парня? Да вся станица будет над нами смеяться. Он потом вернется и женится на ровеснице… А Васькина репутация? Нам замуж ее нужно выдавать. Вон Лешка Семенов ходит, на нее заглядывается. Я уж и с отцом его говорил, подрастут оба – и сосватаем. Хорошая пара будет, дом им справим, детишек она нарожает. А Пашка твой… Ты же знаешь, что Никифорыч, дядька его по отцу, с криминалом связался и племяша туда втянул. На него тут дело хотели завести, мне Степаныч сказал, участковый наш, так договорились они, денег дали и в армию его отправили. Парень-то только с матерью растет, нужно кому-то за ним приглядывать. Только пригляд такой, криминальный, кому нужен-то? Ну и нам зачем такие проблемы в семье нужны? Он потом вернется, и догадываешься, чем будет заниматься? Тут в стране черт-те что твориться начинает с этой рыночной экономикой. Поговори с ней, сынок».

– Ну что? Переварила? Продолжать или скучно уже? – Игорь затянулся второй сигаретой, Юстас успокоился и растянулся у них в ногах, потягивая большим влажным носом рыхлый морской ветер, пытаясь прочувствовать всю коллекцию запахов странствий.

– Зачем ты так? Я Мишу знаю и даже не подозревала, что он такое пережил, теперь только и думаю что про тебя и Пашу… А взрослых, взрослых мужчин туда не призывают? Папа, он же тоже служил? – тихо ответила Василиса, перестав хорохориться. Ее слова отнес ветер. Она подумала и добавила: – Да, и про Пашу, как бы вам всем не хотелось этого. Я же знаю, что тебя отец отправил со мной беседовать. Слушаю, насчет повинуюсь – не знаю, но слушаю. Ночной бой там идет, и разведчики в засаде, – напомнила она.

– Да, в засаде, – задумчиво протянул Игорь. – Знаешь, я вот рассказываю тебе Мишкину историю, чуть украшаю, сглаживаю ее, чтобы тебе понятнее было и не так жутко, а сам думаю о том, в каком разном мире живет каждый из нас… Как так получается? – Он помолчал, потрепал по холке уснувшую в ногах, наконец успокоившуюся собаку. – Я скоро уйду, даже не знаю, куда и что там со мной будет, а вы тут останетесь, и для вас ничего не изменится… Ну, кроме отсутствия меня, – добавил он после паузы. – Скучать-то будешь, сестренка? – Игорь обнял ее за плечи и чуть ущипнул за кончик носа, как в детстве.

– Ой, что ты щиплешься! – Василиса положила голову на плечо брата, вытянула ноги и задумчиво посмотрела на хмурившееся небо. – Наконец-то дождь будет, отец обрадуется. Ну, давай, что там дальше было, интересно!

– В Афгане очень темно по ночам, не как у нас. Представь себе, что темень жуткая, просто выколи глаз, темная азиатская ночь. Понять, где кто находится, можно только по вспышкам оружия – вокруг стреляют из автоматов, гранатометов и пулеметов, по этим вспышкам противник себя выдает, ну и ты сам тоже. И в том ночном бою на одну из вспышек от Мишкиного пулемета прилетела ответная пуля. – Игорь замолчал, затянулся сигаретой. – Зачем я тебе это рассказываю? Наверное, не о том с тобой говорю. Никак не могу к главному перейти, зная, как ты упираешься. Ладно, по фигу, все равно ты меня не услышишь.

– И что? Ранило его? Тогда глаза он лишился? А как же он выбрался оттуда? – Василиса притихла, даже злиться перестала на брата, примеряла на себя и дорогих ей людей ситуацию, в которой оказался Мишка. Игорь еще так подробно рассказывал, не верилось, что он не фильм пересказывает, а историю реального парня, который жил рядом с ними.

– Спас его боевой товарищ, замкомвзвода. Броню и шлем пробила пуля, из автомата стреляли, нашего калаша, но в Китае выпущенного.

– Ужас какой! А что, кто это – замкомвзвода? Заместитель командира, что ли?

– Да, так и есть. Он вытащил Мишку из машины, перебинтовал и в укрытие перенес. Так тот и выжил, благодаря товарищу.

– Зачем ты мне только все это рассказал? Я и так пла́чу по ночам, а теперь мне еще страшнее будет. Это он от того ранения глаз потерял? Пуля в глаз попала?

– Вот сюда его ранили, – Игорь дотронулся пальцем до своей скулы, – а вышла пуля за ухом, чуть мозг не задела. Тут ему повезло, конечно, но глаз пришлось ампутировать, ну, удалить. Он сейчас с пластиковым ходит, я видел, когда он очки снял и показал нам с пацанами.

– Жалко как Мишку! Он, наверное, и не женится теперь, кто же за инвалида пойдет? Хотя я бы, наверное, смогла… – Василиса совсем притихла, только шум волн и слышался. «Верно Игорек говорит, они уйдут, а у нас тут все по-прежнему будет – солнце, море, песок и сады. Удивительно…»

– Ты давай это мне… Смогла бы она! Не нужно тебе. Вась, я тебе не как брат, а как друг говорю: я Пашку с малолетства знаю, да и ты тоже, он хороший парень, но не орел, как наш отец из фильма какого-то говорит. Не нужен он тебе. Я, как друг, не могу тебе всего рассказать, просто поверь. Не жди его, не стоит он того. Приглядись, сколько парней вокруг, вон, например, Лешка Семенов – ты ему очень нравишься, а он – нашим родителям.

Игорь опять достал смятую пачку сигарет, покрутил ее в руках, раздумывая, закурить или нет, сказать ей еще или хватит.

– Знаешь, я тебе не случайно про Мишу рассказал. Не хотел бы я в том бою на месте Миши рядом с Пашей оказаться. Не хотел бы. Может, так поймешь.

– Семенов? Игорь, ты сам веришь в то, что говоришь мне? А как же любовь? – проговорила Васька так тихо, что Игорь расслышал только последнюю фразу, посмотрел на нее с сожалением и сочувствием, вздохнул, смял в сердцах пачку сигает и засунул ее обратно в карман брюк.

Василиса притихла. Она сегодня слушала брата и почти не возражала, удивляясь сама себе. Как-то много на нее сразу всего свалилось. Их встреча с Пашей, неожиданное сопротивление всех родных, постоянные разговоры с отцом, напряженная обстановка между родителями – что-то происходило, и это было связано не только с ее историей, а с чем-то еще. Брат повзрослел, в армию уходит, а все его обязанности на ком? На ней будут. С другой стороны, и хорошо, некогда будет рыдать и страдать. А Паша? Она будет ему писать и ждать будет, этого ей никто не может запретить, и забрать его у нее никто не может.

Вечер окончательно накрыл Птичий остров своим уютным покрывалом. Птицы угомонились, в наступившей тишине лишь тихо шуршал ракушечник, потревоженный набегавшей волной, чуть слышно пел камыш, и изредка вскрикивала какая-то диковинная птица. Они шли, взявшись за руки, и каждый думал о своем, хотя со стороны могло показаться, что мысли их одинаковы и друг о друге.

– Вон, смотри, там есть остатки фундамента, дом когда-то стоял, в нем семья жила, а потом что-то случилось. Идем, я тебе покажу! – Василиса ускорила шаг, увлекая Павла за собой в глубь острова.

– Надо же, я много раз тут был и не видел никогда. Откуда ты узнала?

– Мне рассказала одна женщина, которую я тут встретила. Странная она была. Вроде не старая, а выглядела и говорила как старуха. Длинное холщовое пальто, соломенная шляпа с большими полями, еще руки – тонкие изящные пальцы, словно высохшие, кожа тонкая, как бумага папиросная. Большие, глубоко посаженные карие глаза, абсолютно белые волосы, торчащие из-под шляпы. Я когда ее тут встретила, так перепугалась, а она спокойно мне так говорит: «Иди ко мне, деточка, я уже чай поставила». От этого еще страшнее тогда стало.

– Вот это да! А ты что?

– Сначала было бежать хотела от нее, а потом посмотрела, что спокойная она, улыбается, чистенькая какая-то, и так приятно от нее травами пахло, а самое главное, наверное, почему не убежала – птицы вокруг нее разгуливали разные. Чаек много, цапли на длинных ногах не улетали, а сидели рядом с ее костром, в ногах, чуть поодаль. Ну, я и осталась, тем более что устала, пока сюда дошла, сам знаешь, как это далеко от станицы, а еще обратно идти. Чаем она меня напоила и про остров этот рассказала. Имя еще у нее было какое-то необычное, забыла уже и вспомнить не могу никак. Хочу вспомнить – и не могу.

– Подожди, не беги так, давай медленно пойдем, тут под ногами то кочки, то ветки, споткнешься еще. Расскажи про женщину.

– Мне тогда было лет четырнадцать, с отцом поругалась, причину сейчас уже плохо помню, но тогда казалось, что все – мир рухнул. Бывает же так! У тебя было?

– Да, особенно по малолетству. Сейчас я уже как-то спокойнее, что ли, стал.

Василиса оступилась и вскрикнула. Павел подхватил ее под локоть, в полумраке, в отблесках отраженного от воды лунного света лицо ее казалось словно вылепленным из тончайшего фарфора.

– Какая же ты красивая! – выдохнул он. От Василисиного вскрика взмыли со своих гнезд несколько птиц, шумно рассекая воздух крыльями.

– Идем, еще чуть осталось, – потянула она его за собой и продолжила рассказ: – Мы долго разговаривали с той женщиной. Неожиданно для самой себя я ей рассказала про родителей, про себя, как мне тяжело, как не понимает меня никто. Она слушала внимательно, не перебивая, и лишь смотрела на меня с одобрением. У меня было чувство, что я ее хорошо знала когда-то, что она меня ждала на том острове, чай готовила, костер разожгла…

Василиса шла медленно, грея свою руку в ладони Павла. В том, как он ее слушал, смотрел на нее, было что-то завораживающее. С одной стороны, она знала Пашу много лет, и для нее было обыденным поделиться с другом брата своими мыслями, с другой стороны, она рассказывала ему свои очень личные переживания, которые скрывала ото всех, даже от мамы и от лучшей подруги, а с ним ей хотелось говорить и говорить.

– Она попросила меня подойти, заглянула мне в глаза своим цепким и спокойным взглядом, взяла за руку и провела сухими холодными пальцами по моей ладони, считывая узор судьбы. В тот же момент поднялся ветер, камыш зашуршал то ли тревожно, то ли успокаивающе, птицы, мирно сидящие рядом, поднялись в воздух, закрутив его вихрем, подняв с земли сухие листья, зашумели, закричали разными голосами…

От страха я пригнулась и спряталась у нее в коленях. Так и сидела, а старуха гладила меня по голове и рассказывала историю этого острова и моей жизни. Под ее голос я заснула, и сейчас даже не могу сказать, не приснилась ли мне и сама женщина…

Вот, смотри, пришли. Видишь, кирпичная кладка виднеется из песка. – Василиса отпустила руку Павла и, несмотря на полумрак, ловко запрыгнула на почти полуметровый остов фундамента, протянув другу обе руки. – Залезай, тут и комнаты были, пойдем, не бойся.

Павел поднялся за девушкой, осматриваясь по сторонам. Он чувствовал себя ответственным за нее – маленькая она еще, да и сестра друга. Надо бы домой ее отвезти, сейчас ведь кинутся искать, поздно уже, но Василиса была так увлечена происходящим, так искренна, юна и хороша собой.

– Давай костер разожжем? Ты, поди, замерзла, да и голодная, наверное.

– Ну уж и замерзла! Тепло же на улице, июль все-таки. Ты не думай, что я какая-то неженка! – рассмеялась Василиса, но тут же одумалась, решив, что костер и его забота – это очень романтично. – А хотя – давай костер!

Они вместе ходили по пустынному берегу среди птичьих гнезд, то и дело вспугивая какого-то уснувшего удода, хохотали, догоняли друг друга, увязая босыми ногами в еще теплом песке, насобирали сухих веток, сложили их колодцем, и Паша разжег небольшой костер. Стало действительно очень уютно и тепло.

Павел притащил бревно, расположил его возле костра и притянул Василису к себе, усадив ее рядом.

– Ты надень рубашку, сними ее с пояса: прохладно уже. Да, жаль, здесь фрукты никакие не растут, устроили бы пирушку. – Он помог ей попасть в рукава рубашки, стал бережно застегивать пуговицы. – Вот, так лучше! – провел руками по ее плечам, разглаживая ткань, с трудом удерживая себя от поцелуя.

– Вспомнила! – Василиса опять покраснела от его прикосновений, опустила руки, дав ему возможность застегнуть ее рубашку. – У меня есть яблоко!

– Яблоко? – удивился Паша.

– Вот, держи! – В свете костра, под шум ночного прибоя, растрепанная, в мужской рубашке, босая, Василиса протягивала ему свое яблоко.

– Ты как… – Павел хотел было сказать про Еву из Эдемского сада, потом, решив, что это будет слишком прямым намеком, промолчал.

– Да, она самая! – просияла Василиса. – И ты – тот самый, и мы одни на Земле! – Тут она уже закричала, переполошив птиц: – И я знаю, что у нас тут будет дом и мы будем в нем счастливы! – Васька закружилась у костра в красивом пластичном танце, вторя всполохам пламени.

– Держи, искусительница. – Паша с хрустом разломил яблоко на две половины и одну из них протянул девушке.

– М-м-м-м, какое сладкое! – протянула Василиса, прищурилась и с полуулыбкой посмотрела на Пашу, заигрывая с ним, облизывая губы и вытирая ароматный сок с подбородка тыльной стороной кисти. – Да, про дом, я должна тебе все рассказать, раз уж мы тут… Это точно не случайно, – уже по-деловому продолжила она, усаживаясь поудобнее на бревне. – Это место называют Птичьим островом, потому что тут пристанище свободных легкокрылых птиц. Ты знаешь, что у птиц не всегда были крылья? Да, да, Господь создал их с красивыми, радужными перьями, маленькими и большими, изящными и неуклюжими – разными. Кто-то из них – со сладкими, звонкими голосами, они поют чудесные песни, а кто-то – лишь крякает или заливисто кричит по утрам. Но у всех птиц не было крыльев. Они могли только ходить по земле и смотреть на небо над своей головой, лишь мечтая воспарить и приблизиться к теплому и яркому солнцу.

Узнав их мечты, Господь создал для них крылья, положил их перед птицами и сказал: «Возьмите эту ношу и несите ее». Птицы испугались, в недоумении ходили, рассматривали крылья и пытались примерить. Потом одна за другой смирились, разобрали каждая свою ношу и приспособили крылья к себе. Им было очень тяжело и неудобно, крылья соскальзывали, падали, не хотели удерживаться на теле, приходилось прижимать их к сердцу и прилагать немало усилий для выполнения наказа Господа.

Прошло время, крылья стали сливаться с телами птиц, становились единым целым с ними. Еще через некоторое время птицы поняли, как пользоваться крыльями, и воспарили высоко над землей, став наконец свободными и счастливыми. Так их тяжелая ноша превратилась в способность летать…

Эту легенду рассказала мне та женщина. Она говорила еле слышно, а я то ли спала, то ли дремала, но сквозь сон хорошо понимала, что она говорит. Я и сейчас помню ее слова: «Ты, девочка моя, как та птица, в жизни твоей я вижу много испытаний, данных тебе судьбой, это твоя ноша. Когда ты будешь видеть ее, тебе будет страшно, но ты не бойся, вспоминай про меня, наш остров и свободных, воспаривших птиц».

«Не отказывайся никогда от своей ноши, и она превратится в крылья, а ты станешь счастливой и свободной птицей. Помни, что, каким бы тяжелым ни было бремя, оно принесет тебе благословение, как этим птицам».

Василиса закончила говорить. Она была серьезной и задумчивой. Таинство того загадочного вечера вновь посетило ее, ей даже показалось, что где-то там, вдали, она видит сквозь камыш светлое пальто и шляпу с широкими полями. Она поежилась, словно озябла, и прижалась крепче к плечу Павла.

– Да, странная история. Никогда такого не слышал. Красиво про птиц… Ноша превратится в крылья. Ты веришь? – Он обнял ее и поцеловал в голову, зарывшись лицом в волосы. Он уже познал женщин, и сейчас ему было очень трудно сдерживать свой животный мужской порыв желания молодого тела. Ему нравилась эта девушка, но он не был влюблен, скорее испытывал физическое влечение и любопытство. Он видел, что с ее стороны все совсем не так. Не хотел ее обидеть и в то же время, зная, что скоро уйдет в армию, не имел права ее обнадеживать. «Нужно держать себя в руках, дружище», – приказал он самому себе, помня об Игоре, станичном укладе и о том, что Василиса – не просто девчонка, а сестра друга и ее обидеть нельзя.

– Да, я часто вспоминаю ее слова. Иногда думаю, что мои трудности – не зря, хотя какие же у меня трудности? Так себе, а вот впереди – кто знает, что нас там ждет.

– Ты не такая, как все, удивительная, самая удивительная из всех, что я встречал, – неожиданно для самого себя сказал он и добавил чуть слышно: – Да наверное, и встречу.

– Ой, смотри! Смотри же скорее! – Василиса вдруг вскочила, легкая, тонкая, как те птицы, о которых она только что рассказывала, и помчалась к воде. – Ты видишь? Видишь?

Вода перед ними начала мерцать, кромка прибоя зажглась миллионами крохотных звезд, словно звездное небо продолжилось в воде. Лунная дорожка переливалась маленькими мерцающими огоньками.

– Ух ты! Как рано в этом году! Вот где и правда волшебство! Ну конечно, я же с волшебницей и на сказочном острове! – улыбаясь и подыгрывая девушке, подхватил Павел удивление Василисы.

– Айда купаться! Что? Что ты стоишь, потом будем жалеть! – Она скинула с себя одежду, оставшись в трусиках и бюстгальтере, выделявшихся светящимися полосками на гибком загорелом теле, и понеслась к морю. Павел даже не успел ничего ей ответить, настолько стремительно она влетела в воду.

Он, не торопясь, снял с себя брюки и рубашку, сложил их на берегу и медленно вошел в воду, специально держась чуть поодаль от девушки, сдерживая порыв догнать ее, обнять, подхватить на руки и целовать, целовать, настолько все происходящее одурманивало его.

Наплававшись, они вылезли мокрые на берег, он лег на песок у костра, а Василиса села, подобрав под себя по-турецки ноги, и стала отжимать тяжелые волосы. Поймав восхищенный взгляд Павла, рассмеялась:

– Ты на меня так смотришь, будто я ненастоящая. Даже не знаю, как реагировать, на меня никто так никогда не смотрел… Что делают под таким взглядом? Ты знаешь? – Она хитро улыбалась, продолжая закручивать жгутом тяжелую косу. Природное кокетство, живущее в каждой женщине, вдруг проявилось в ней непреодолимой привлекательностью – сверкающие глаза, обворожительная улыбка, обнаженное молодое тело, влажное, горячее после заплыва, длинные языки струек воды, стекающей с мокрых волос, и запах – запах любви и молодости. Василиса выглядела как умелая искусительница. Знала ли она об этом, или просто природа включила свой мудрый божественный механизм, который не подвластен нам?

– А вот что! – Павел потянулся к ней, схватил за руку и повалил на песок, сел рядом, удерживая обе ее руки у нее над головой, словно распяв ее на песке, медленно наклонился и, глядя в испуганные глаза, приблизился к ее губам и начал медленно, растягивая удовольствие, смакуя ее, целовать.

У Василисы закружилась голова – от чувств, волнения, порхающих где-то внутри нее шаловливых стрекоз… Она совсем забыла, что говорила про птиц и про дом, который у них обязательно будет тут, на острове, про родителей и брата, которые ее сейчас, наверное, ищут, про Наташу и обиду на нее – про все и всех забыла Василиса, поддавшись влечению и отдаваясь его умелым, нежным, сочным губам, пьющим ее, вкушающим медленно и с наслаждением.

Птицы опять взлетели и закричали в ночи, сотни огней в небе и на воде вторили им, тотчас вспыхнув. Плеск воды, голоса, ржанье Белоснежки вдали.

– Нас кто-то заметил. – Павел отпустил ее руки и обернулся в сторону воды.

В темноте чуть угадывался силуэт уходящей вдаль вдоль берега рыбачьей лодки и тянущийся за ней светящийся след.