Днем, да еще в зимний будний день перед праздниками на улицах станицы пустынно. Дети в садах или школах, взрослые работают, старики по домам сидят. Кто же в холод будет по улицам шататься? А мороз сегодня все крепчал и крепчал, радуя предновогодней погодкой станичников. Раньше на центральной улице гирлянды вешали. От столба к столбу протягивали черные провода с разноцветными лампочками, так нарядно получалось! Сразу настрой на праздник. Сегодня же лампочек не было, и даже елка возле Дома культуры была какая-то не такая. Простенькая елочка, без размаха.

Василиса не помнила, куда она шла, сколько ходила, не обращая внимания на онемевшие в валенках ноги, на окончательно покрасневшие скрюченные пальцы рук. Физической боли она не ощущала. Первое время она шла медленно, еле переставляя ноги, у нее совсем не было сил; хотелось опуститься где-то в закутке, осесть прямо на пушистый, такой нарядный не к месту снег, но этого она позволить себе не могла – тогда бы ее кто-то нашел и отвел домой.

А домой больше нельзя. Как? Как посмотреть ей в глаза, как вообще с ней и с ними всеми теперь говорить, общаться, жить?

Мысли сталкивались между собой, спорили за то, какая из них страшнее – потеря любимого человека или предательство матери. Слезы текли беспрестанно, она даже не пыталась их вытирать, глаза опухли и покраснели. Она хаотично перемещалась по улицам станицы, стараясь не попадаться на глаза редким прохожим, отворачивалась от них, ни с кем не здоровалась, словно потерявший ориентацию корабль, у которого отключились все навигационные приборы, и теперь он не знает, где его причал.

– На кладбище, мне нужно идти на кладбище. Да. Там на могилке и присяду. Да, это правильно. К тебе, я к тебе иду, подожди, сейчас, сейчас, мой хороший… – шептала она.

На кладбище она бывала с родителями каждую весну. Куда идти – понятно, только вот долго идти-то, да и снежно, но ничего, она дойдет. Все равно идти больше некуда теперь, а там ее ждет он… Да, единственный, кто ее может ждать, – это Паша, Пашенька ее… Ну как, как же так случилось? Почему? Почему он?! Она вздернула руки к небу, вопрошая у кого-то там наверху, призывая к ответу, требуя объяснить ей произошедшее.

Не найдя ответа, помяла, подышала на закоченевшие пальцы, засунула руки в карманы и побрела дальше.

Василиса вышла из станицы, оставив позади крайние дома, на улице начинало смеркаться, по полевой дороге кружила поземка, заметая ее следы.

Оставшись совсем одна, уставшая от своего горя и холода, она не выдержала и начала выть, поскуливая, тонко так, по-бабьи, как плачут и стонут от бессилия и безысходности столетиями по всему свету женщины, потерявшие любимых.

Да, на кладбище они всегда ходили в родительскую субботу, после Пасхи. Пасху она любила. Так красиво и вкусно. Весна. Куличи. Заранее луковую шелуху мама собирает. Под раковиной корзинка стоит, туда складываем и складываем после Нового года оранжевые лепестки. Потом достают эту невесомую рыжую перинку – и в старую кастрюлю, за годы потемневшую внутри полосами разного цвета – от светло-коричневого сверху до черно-вишневого на дне. По мере того как выкипает вода от этой шелухи, яички кладешь куриные, потом вынимаешь их, горяченькие, на блюде, раскладываешь и масличком каждое смазываешь… А тут уже и куличи поспели в печке. Куличики у бабушки самые настоящие, как она приговаривала. Тесто за сутки ставила, изюм и абрикосы сушеные добавляла, фундук и грецкие орехи…

Василиса судорожно сглотнула, вспоминая про куличи. Она уходила все дальше и дальше, совсем не думая о том, что темнеет, что до кладбища идти несколько километров.

…Потом белком с сахаром смазываешь «купола» куличиков, и как маленькие церквушки получаются. Красота. Так трудно было дождаться разрешения отломить кусочек. Бабушка с мамой… Мама… Нет у нее больше мамы. Как, ну как она могла не сказать?! Сделав круг в своих размышлениях, она опять горько зарыдала, уже никого не стесняясь, да и не было никого вокруг.

Да, куличики… На поднос бабушка скатерку стелила, все туда ставили, в каждый куличик по свечке, яички клали и в храм шли. А родители? Да, родители же не ходили! Ну да, коммунистам же нельзя в храм, а вот подлости коммунистам можно. Мысли о родителях, воспоминания о Пасхе – все это чуть отвлекло ее, она вспомнила, что очень холодно, остановилась, подняла воротник пальто, подумала было повернуть обратно, но упрямо пошла вперед. Нет, к ним она не пойдет. Нет, и все. Нельзя так, нельзя так с ней!

– А потом уже, после Пасхи, значится, в родительскую субботу – на кладбище. Мы ведь малые, не понимали ничего, как праздник воспринимали, глупые. А какой же это праздник-то – на кладбище? За могилками ухаживали всей станицей, оградку подкрасить, листву убрать, цветочки прополоть. Мужики – по рюмашке, а как же, помянуть нужно, конфеты всегда с собой брали, «Каракумы» покупали в городе, кто придет… А все же заходили друг к другу, помнишь? Помянуть. Кто придет – конфетку и платочек обязательно в подарок на память, мать платочки эти заранее шила. Значит, на кладбище коммунистам можно было, ага, а в храм нельзя, значит, прикинь? Вот они, двойные стандарты в действии, как говорит нам тот – слышь, Паш, – он, да, он нам говорит, кто страну нашу ведет перестраиваться… А зачем? Чтобы люди погибали, чтобы Пашу моего… А… А-а-а-а! – Она и не заметила, как стала говорить вслух, выговаривая, причитая, изливая свое горе словами.

– Присяду я, Паш, хорошо? Ты подожди, я иду, иду, только вот чуть посижу, очень уж ноги замерзли, да и слабость какая-то… Сейчас посижу и приду к тебе, хороший мой… – Сладкая дрема накрыла ее снежным одеялом. Василиса осела в сугроб у дороги, не удержавшись, уже заснув, привалилась набок. Ей стало невероятно легко и тепло…

– Элла Леонардовна, так тут это, девчонка, по ходу, малая еще, худющая и совсем закоченелая.

Водитель Дома культуры из-за сильного снегопада решил проехать кружным путем и, увидев в свете фар на обочине дороги что-то черное, как почувствовал неладное и решил остановиться.

– Что, Николай Петрович? Что там? – Элла Леонардовна стояла на подножке в проеме открытой двери и старалась рассмотреть, что там заметил водитель и почему они остановились.

– Да девчонка, говорю вам, идите гляньте, можа, признаете.

– Господи, да это же Василиса! Ну, Василиса Бондаренко, дочка наших агрономов, ну дела! – Эля спустилась, наклонилась над девочкой, стала ее тормошить.

– Не пойму, что с ней! – обернулась она к водителю. – Ну, не стойте, давайте же ее в салон отнесем… Сколько уже она тут лежит? Скорее нужно.

В автобусе было тепло. Они ездили в город, на дорогу ушло около часа, Эля как раз замерзла и попросила водителя включить обогрев на максимум – как знала. Эля расстегнула пальто девочки, стала растирать ее тело интенсивными движениями, хлопая по рукам, щекам, тормоша и стараясь вернуть в сознание.

– Эля, Элечка? – одними губами прошептала удивленная Василиса, как только открыла глаза.

– Ну, слава богу, живая! – воскликнула Эля. – Николай Петрович, вы можете поторопиться? Нужно ее быстрее домой отвезти, родители там, поди, с ума сходят. Ты как тут очутилась, Васенька? Тебя кто-то обидел? Ты цела?

– Нет, нет, только не домой! – Услышав про дом и родителей, только что очнувшаяся Василиса подпрыгнула и вскочила, резво оказавшись у двери. – Выпустите меня, слышите, выпустите!

– Господи, да что это с тобой! Ну все, все, я поняла, домой не поедем! – Эля хорошо знала Василису и ее характер. Оценив ситуацию, она встала, подошла к девочке, обняла за плечи и силой усадила на сиденье рядом с дверью. – Николай Петрович, у нас тут смена маршрута, отвезите нас ко мне домой.

Василиса первый раз попала в квартиру Эллы Леонардовны. Маленькая и аккуратная, как и сама хозяйка, в светлых тонах, с уютной крошечной кухней и столом для двоих, не то что у них в доме. Все было каким-то игрушечным. Жила она на верхнем этаже двухэтажного кирпичного дома, построенного совхозом для приезжих работников. Жили они тут, как правило, до момента отъезда, если командировочные, либо до строительства собственного дома – если семейные и оставались в совхозе на постоянную работу. Эля же, приехав когда-то давно из Ленинграда, замуж в станице так и не вышла, дом не построила – не хотела, так и осталась жить в этом временном, а для нее единственном и постоянном жилье.

– Так, вот я тебе чайник поставила, смотри и слушай внимательно. – Эля вернулась с кухни и стала помогать заиндевевшей Василисе раздеться, по ходу раздавая указания. – Вот ведь, руки-то красные какие, пальцы аж посинели, жуть! Ты сколько времени на морозе?

– Не знаю… – От тепла девочка разомлела и вообще не могла соображать, ей хотелось только лечь.

– Ага, не знает она. Тебя точно никто не обидел? А то, может, нам в больницу нужно, а я тебя домой привезла?

– Нет, но мне домой никак, я не пойду домой. Если я вам тут мешаю, то просто уйду. – Она опять попыталась встать.

– Понятно. Значит, так, только обещай все сделать! Хорошо? Не закрывай глаза и посмотри на меня! Василиса! – Эля чуть повысила голос, чтобы как-то взбодрить свою лучшую ученицу. – Выпьешь горячий чай, там в чашке – бальзам на травах, он тебя прогреет, на столе стоит медвежий жир…

– Ой, а сколько времени? Пять уже есть? – Василиса очнулась, голос преподавателя дисциплинировал ее, заставил собраться, и она вспомнила: – Там же мелкая в саду, я Ритусю не забрала, вот ведь!

– Половина пятого, успеем еще. Продолжаю, смотри на меня и слушай! – Она щелкнула пальцами перед носом девочки, привлекая ее внимание. – Медвежьим жиром разотрешь ноги, помнишь, как в классе, когда сильно уставали? Вот так же грудь разотрешь и руки, в комнате кровать, залезешь под одеяло, плед не снимай – и спать. Спа-а-ать! До моего прихода, там потом разберемся.

– Да, да, я все поняла, – послушно ответила Василиса.

Когда Элла Леонардовна вернулась, Василиса уже спала в ее постели. Нос и щеки были явно обморожены, они выделялись ярко-красными пятнами на бледном лице, глаза припухли, сохранив следы слез.

Василиса лежала, свернувшись калачиком, словно маленький ребенок, да и похожа была совсем не на девушку, а на маленькую девочку, заснувшую, чтобы забыть про свою обиду и обидчиков, с верой в то, что, когда она проснется, все исправится и мир будет прежним.

Элла посидела на краю кровати, любуясь красивыми чертами лица девочки. Да, она очень любила Василису и расстроилась, когда родители запретили той продолжать занятия и поступать в институт культуры в Краснодаре. Спорить тогда не стала, родителям виднее, просто один раз попыталась поговорить с Галиной Игоревной, стараясь объяснить, что у девочки талант даже не столько танцовщицы, сколько преподавателя. Она удивительно хорошо все схватывала и могла объяснить другим на каком-то своем, особом языке танца и жестов, структурировать знания, донести даже до тех, кто не хочет, увлечь предметом. Из нее получился бы прекрасный педагог или режиссер, у нее было свое видение и творческий подход. Это определенно был дар, и его следовало развивать.

Галина Игоревна тогда выслушала, покивала головой, сказала, что сама тоже в молодости мечтала быть артисткой, а стала агрономом, как отец велел, и не жалеет. Полюбила свою профессию, мужа через нее нашла, всю жизнь на одном месте работает и в свои сорок с небольшим счастлива, чего и дочери желает. Поэтому она, конечно, обсудит это с мужем, но, зная его ответ, сразу говорит, что Василиса ни в какой институт культуры не поедет и на танцы больше ходить не будет.

– Нечего ерундой заниматься. Мы ее танцевать отдали, чтобы в детстве дурью не маялась и чтоб осанка хорошая у нее была, что и вышло. А теперь ей профессия нужна такая, чтобы потом женой и хозяйкой хорошей стать, а не по стране с гастролями мотаться. Женщина для семьи рождена, – добавила Галина Игоревна, потом вспомнила, что сама учительница танцев не замужем, и осеклась, подумав, что некорректно выразилась. – Ну, не все, конечно, но наша дочь – точно именно для этого и рождена, второй быть, то есть замужем, и никакие танцы тут не нужны. В бухгалтера пойдет. Всегда с работой будет. А вам спасибо! Вы к ней как к дочери относились, я вам благодарна.

Сегодня, когда Элла поехала к родителям Василисы, предварительно зайдя в сад за младшей Бондаренко, она ожидала, что разговор будет непростой, и даже хотела бы его избежать, но ей было так жаль Василису, которая была похожа на несчастную маленькую озябшую птичку, найденную в сугробе. А уж кому, как не хореографу, знать потенциал и жизнестойкость этой девочки! За почти двенадцать лет занятий в какие только ситуации они не попадали, сколько мест с гастролями объездили. Василиса – настоящая. И сейчас ей нужна была помощь.

Галина Игоревна очень удивилась, увидев на пороге Эллу Леонардовну и младшую дочь.

– А где Василиса? Что случилось? – обеспокоенно спросила она. – Вы проходите, проходите, извините, у меня тут не прибрано, я как раз готовлю салатики разные на завтра. Завтра же карнавал, мы с мужем уйдем, а к девочкам друзья и братья с сестрами придут, праздник будет, вот вкусноту им готовлю.

– Да, спасибо, пройду. – Она сбросила с себя шубку в прихожей, скинула сапожки и прошла в кухню за хозяйкой. – Сама не знаю, что случилось, как раз у вас хотела спросить.

– Так а Василиса-то где? За вами идет?

Элла рассказала, как нашла девочку, замерзшую и заплаканную, в сугробе, что та категорически, до истерики, отказывается идти домой и она решила пока не усугублять конфликт и оставила ее у себя, что пришла разузнать, в чем дело, и совместно решить, как действовать.

– Ой! – всплеснула руками Галина, вытерла влажные руки о фартук и присела на табуретку рядом с гостьей. – Рита, Рит, ты иди к себе, поиграй там или картинку нарисуй. Снеговика, помнишь, ты хотела снеговика нарисовать?

– Так вы знаете, что случилось? – переспросила Эля, дождавшись, когда младшая девочка уйдет к себе.

– Ей, наверное, кто-то рассказал, вот ведь… Да, зря я так поступила, муж-то предупреждал, но я решила, что Новый год, праздник все-таки, а она и так грустная все время из-за этого.

– Из-за чего?

– Да из-за Паши Каштанова. Погиб он. Схоронили уж как неделю, а я знала и не сказала ей. Она же ему письма писала, уж год как, каждый день почти, хоть и скрывала от нас, что так часто, но я-то видела.

– Павел Каштанов? Это который на службе погиб, его на той неделе хоронили? Да? А Василиса его девушкой была?

– Да уж какая девушка! Сама себе придумала невесть чего, ну что там за любовь в семнадцать может быть-то? Да и не встречались они до армии. Не знаю, ерунда какая-то, но она слышать ничего не хотела, как дикая какая-то стала. А тут болела она, грипп у нее был, тяжелый такой, с температурой высокой, под тридцать девять, мы уж боялись, что все заболеем, но вроде пронесло… А тут и новость эта, а она и так в бреду мечется, ну я ей и не сказала, подумала, что поберегу пока, после праздников как-нибудь аккуратно скажу, момент выберу. А она сегодня первый день из дома вышла, сестру в сад повезла, видимо, встретила кого, ей и сказали. А что, она у вас теперь? Вы ее домой шлите. Что же она еще и вас стесняет? Я тут с ней сама поговорю, да и отец скоро приедет.

Василиса проснулась от какого-то шума. Похоже, что чайник свистит. Странно. Дома нет свистка на чайнике. Она огляделась, не сразу спросонья сообразив, где находится. Ей было тепло, мягко, кровать какая-то большая, точно не ее. Она хотела было встать и пойти на свет на кухне, а потом… Потом все события сегодняшнего дня разом восстановились в памяти, обрушив на нее ушат горя, про которое во сне она забыла. Глаза тут же защипало, слезы от обиды, жалости к себе, невозвратности произошедшего полились крупными каплями. Она заплакала громко, навзрыд, с гулкими подвываниями, давая выход всему накопившемуся.

– Вот и умничка, – услышала она знакомый голос.

Эля прошла в комнату, включила маленький уютный торшер, стоявший в углу комнаты, словно сказочный гриб с оборочками. Мягкий розовый свет наполнил комнату.

– Плачь, моя девочка, плачь, сколько плачется, нужно выплеснуть это из себя, вот тебе платок и вода. – Эля присела рядышком на кровать.

– Можно я рядышком с тобой посижу и расскажу тебе одну историю? – Элла забралась с ногами на кровать, подложила себе под спину подушку. – Вот смотри, как мы с тобой уютно устроились. Да?

– Не хочу истории, все это фигня, ваши истории, не нужно меня успокаивать! – всхлипывая, ответила Василиса, а сама посмотрела в Элины глаза, полные настоящего, искреннего сочувствия, пододвинулась к ней поближе, положила голову ей на колени и, смирившись, притихла, продолжая чуть всхлипывать.

– Вот мне сейчас почти сорок – на твой взгляд, я, наверное, очень старая. Лежи, лежи. – Она чуть поправила, возвращая к себе на колени, голову пытавшейся опровергнуть ее слова Василисы. – Мне же тоже было семнадцать, и я хорошо помню, что я тогда думала. Да, о чем я? Ага, было семнадцать, на тот момент я уже работала в театре, стремилась стать примой, выступала на сцене и продолжала учиться, благо в Ленинграде у меня для этого были все возможности и задатки. Думаешь, я не знаю, какие слухи обо мне ходят по станице? Знаю, конечно. Так вот, я тебе расскажу правду. Я никому ее не рассказывала, больно это все и тяжело, да и зачем рассказывать, что это изменит?

– А почему мне расскажете? – Происходящее было настолько необычным, что Василиса переключилась со своего горя на рассказ Эли, которую она практически боготворила. Она вообще больше таких, как Эля, не встречала. Эля была неземной, стальной и очень нежной, только она эту нежность таила глубоко в себе, а Василиса это чувствовала. И тут такой разговор… Невероятно!

– Потому что время пришло, и эти слова будут не зря, они тебе нужны, я знаю.

Элла унеслась мыслями в свою молодость, в свой родной город, где она любила. Гриша был не из ее театра и не из училища, как можно было подумать, – у балетных такое принято, а про отношения примы и главрежа ходят легенды и анекдоты, но это был не ее случай. Слава богу, минуло.

Ей было чуть до двадцати, она уже танцевала ведущие партии, подавала большие надежды и жила только балетом. Во всем себе отказывала, изнуряла тренировками и репетициями, отслеживала вес и растяжку. Чего только они не придумывали, чтобы быть в форме. Не ели сутками, пили одну воду перед премьерами, чтобы не набрать лишние сто граммов, тянули друг друга, садясь сверху, выворачивая суставы и ступни, поначалу – до слез, а потом и слезы заканчивались.

Все девочки, которые уже вышли из училища и работали в труппе, были стальными, обычным людям не под силу проходить все эти экзекуции на пути к мимолетному триумфу на сцене. Кроме физических лишений, любой театр, а театр балета – в особенности, это всегда закулисная жестокая и циничная борьба. Ей повезло – да, иначе, как именно везением, она не может это назвать, – каким-то чудом, без подковерной борьбы и подлости, на которые она от природы была неспособна, не хотела и не умела никого подставлять и двурушничать, ее утвердили на главную роль.

В этой роли на сцене, в минуту полета ее души, исполнения мечты, ее увидел Гриша. Он в тот день пришел в театр случайно. Начальник, отбывший в срочную командировку, отдал свой билет и попросил сопроводить старенькую маму. Гриша сидел в третьем ряду партера, а над ним парила в воздухе богиня. Он не помнил ничего. Ни как назывался спектакль, ни как ворчала мама начальника, которую он чуть не забыл в зале, когда побежал выяснять имя той божественной птицы, что порхала над сценой.

Он носил ей цветы на каждое выступление почти полгода, пока она наконец не согласилась с ним встретиться вне театра. Почему отказывалась? Она точно знала, что это ей не нужно. Ничто не должно отвлекать от цели. А цель ее была четко обозначена, и она шла к ней всю жизнь. Это был крупнейший театр Ленинграда, стать в нем примой – это достичь всего, и она была в полушаге.

Вначале ей было с ним неинтересно, хотя внешность, конечно, впечатлила. С таким рядом идешь и гордость испытываешь просто от его присутствия, мол, какой мужик рядом со мной, девчонки балетные обзавидовались. Он был невысоким, про таких скорее говорят – статный, но рядом с ней он казался выше, чем был. Она-то была пигалицей, хотя в балетные стандарты попала, так волновалась, будучи подростком, и все-таки до требуемого минимума в сто шестьдесят один сантиметр дотянула. Еще он был широкоплечим, с мощным, накачанным торсом, – она, когда первый раз рядом с ним оказалась, подумала, что, может, легкоатлет какой-то, а он оказался заместителем главы чего-то там, политикой занимался – в этом она не особо разбиралась.

Он очень много с ней говорил и был при этом чертовски обаятельным – скромным, не выпендрежным, что ли, несмотря на свой вечный деловой костюм и дорогое пальто, – ей даже было неудобно с ним рядом гулять, чувствовала себя оборванкой какой-то на его-то фоне. Говорил он очень тихо, боясь ее напугать собой, хотя потом, когда перестал стесняться – а он ее, представляете, оказывается, стеснялся поначалу, – разошелся, шутил много, шумный такой стал, раскрылся совсем по-иному. Тогда она и пропала? Нет, не тогда.

Эля была интернатовская. Не совсем сирота в реальности, а по факту – та же сирота. Мать вышла замуж второй раз, когда ей было пять лет, она только начала заниматься балетом. Это была их с мамой общая мечта, и она ее воплощала за двоих.

С отчимом отношения не сложились. Ну не мог он полюбить чужого ребенка. У Эли была своя комната, весь день девочка была на занятиях, как-то свыклись, он ее не замечал, а она научилась не лезть на глаза. Когда ей было десять, она уже училась в спецшколе, а жила дома – так разрешали только тем, кто хорошо успевал по всем предметам. Ей было трудно, но хотелось быть с мамой, и она старалась изо всех сил. Но однажды маму увезли с аппендицитом, и ее не стало. Отчим почти сразу определил девочку в интернат, на выходные не забирал, так она и стала неофициальной сиротой, жительницей интерната, зато все свое время занималась и жила только балетом.

До Гриши она себя совсем не любила. То есть вообще об этом не думала. Смотрела на свое тело как на инструмент. Сможет ли оно совершить прыжок или нет, изогнется, как натянутая тетива, или не выдержит. А что там красивого? Узловатые суставы, натруженные с детства, воспаленные и вечно ноющие, прямая спина с хрусткими позвонками, кисти с синеватыми проступающими венами, голова с вечно прилизанными и собранными в пучок волосами? Потная, уставшая, лишь только на сцене она преображалась и становилась прекрасным лебедем, которым и воспарила над ошеломленным Гришей. Именно так она о себе и думала.

– То есть вы вообще, вообще себе не нравились? – Василиса слушала внимательно, стараясь не уходить в свои мысли. Эля рассказывала так красочно, будто фильм смотришь.

– Знаешь, я на себя смотрела совсем не так, как он. Это через него я смогла разглядеть себя настоящую. Он мне подарил в первую очередь меня саму, а через это – себя.

– Не понимаю… – задумчиво протянула Василиса, прижавшись покрепче к Эле. Она согрелась, сон придал ей сил, чувство безысходности не исчезло, оно оставалось внутри, где, наверное, поселилось навсегда… Просто рядом была Эля, и ей было не все равно. Это успокаивало Василису, она расслабилась, обмякла и даже чуть отвлеклась от своего горя.

У балетных детей, которые с малолетства вместе, мальчишки и девчонки, на одних репетициях и в одних раздевалках, совсем другое отношение к близости и к телу как инструменту этой близости. Спят друг с другом лет с четырнадцати, и это никого не пугает и не смущает, тем более в интернате. Конечно, к ее двадцати у Эли уже были мужчины из своих, балетных. Это было как поддержать друга или разрядиться, про любовь, как правило, никто и не думал.

С Гришей было все по-другому. Он ее не хотел, то есть как мужчина не проявлял никакого интереса – не приставал, не пытался обнять. Так ей казалось. Это удивляло и даже раздражало. Они просто встречались, гуляли, заходили в ресторан, ей самой такое было почти недоступно, да она и не ела там толком ничего, но ходить любила. Ей нравились интерьеры, сервировка, отношение к ней, как к человеку – уважительное.

Как-то она поймала себя на мысли, что все чаще и чаще думает о нем, ждет их встречи, хочет услышать его голос, ощутить тепло руки, в которую она вкладывала свою, и потом долго идти, ни о чем не думая, слушая его разговоры, соглашаясь, улыбаясь – да, с ним она стала улыбаться и удивляться. Чему? Всему! Каплям дождя на его щеке, горчичным кленовым листьям под ногами, первому инею на черных резных оградах мостов, хрупкому льду на каналах ее родного, но, по сути, до Гриши неизвестного ей города, который они открывали вместе в их редкие вылазки.

А вот близости не было. Постепенно от отрицания и невосприятия Гриши как мужчины, через любопытство и недоумение, она пришла к желанию. Да, она страстно хотела его. Если он невзначай дотрагивался до ее щеки, поправляя платок, Элю пронзало насквозь. Находясь с ним рядом, вдыхая его особый запах – терпкий, солоноватый, с нотками дорогой кожи и кофе, который он так любил, она, словно заколдованная, мечтала и предавалась самым откровенным фантазиям о том, как он наконец-то возьмет ее.

Когда же это случилось, она поняла, что никогда в жизни не была так счастлива.

Она ощущала себя красивой, необходимой другому человеку, который любил не только ее тело или душу, а ее всю – целиком и безусловно. Цель стать примой и триумфально блистать, убивая себя для людей, которым все равно, кто ты, которые, выйдя из зала, забудут тебя, спеша к своим любимым, к своим семьям, детям, родителям, – эта цель потеряла для нее смысл.

– И что же вы сделали? Ушли из театра?

– Да. Был огромный скандал. Если бы не Гриша, я бы, наверное, не пережила, хотя именно ребенок, наш будущий ребенок, поставил точку в моем безумном и уничтожающем желании служить сцене.

Эля расчувствовалась, обняла Василису, взяла ее руку в свою, гладила тонкие пальцы девочки.

– Может, на кухню пойдем? Мне, пожалуй, нужно кофе выпить с тем бальзамом, что-то непросто дается моя история.

Когда она узнала о беременности, они встречались уже почти два года. Он не раз предлагал ей выйти за него замуж, выступать реже, дать себе отдых, а то и вовсе уйти. Она воспринимала эти разговоры в штыки, ведь это была ее мечта и ее жизнь. Хотя теперь она все чаще задумывалась, ее ли это была мечта на самом деле. А может, она просто ничего другого не знала и не умела? С Гришей она узнала другую, настоящую жизнь и отношения между людьми. Он ее берег, баловал, старался помочь, откормить – «Помню, помню, что тебе нельзя; а что можно? Давай куплю, что можно!» – отогреть.

Вот отогреть у него получилось лучше всего. Она оттаяла, как Кай, заколдованный Снежной королевой. А теперь еще и ребенок. Он у нее внутри, и он – их совместное счастье. Как только узнала, больше не сомневалась. Балет убьет ее ребенка. Ей больше нельзя голодать и танцевать. В один день, со скандалом она уволилась из театра. Их с Гришей быстро расписали. Пышной свадьбы не было, да она и не хотела, ей некого было приглашать, а его высокопоставленных друзей она стеснялась. Но у нее было лучшее платье и лучший на свете муж.

– Как красиво, в сказках так бывает, – прошептала Василиса. Они обе уже сидели на кухне. Василиса залезла с ногами, подвернув их под себя, на гобеленовый кухонный диванчик-уголок, обняла руками чашку с сердечком и маленькими глоточками пила крепкий чай с «Рижским бальзамом», травяной аромат которого заполнил пространство кухни.

– Да, ты знаешь, а я ведь и правда тут, в станице, никому об этом не рассказывала: трудно было об этом говорить, да и зачем?

– Мне страшно подумать, что же было дальше, если вы тут и одна… – Василиса вернулась в свое горе, слезы тут же наполнили глаза, и, пытаясь сдержаться, она стала пить чай частыми глоточками.

– А дальше была жизнь. Знаешь, сейчас я к этому отношусь совсем не так, как в тот момент. Именно поэтому и решилась с тобой поговорить. Долить еще чаю?

Они жили вместе в его квартире с видом на Мойку. Утром она варила манную кашу, Гриша любил именно манную и с вишней. Замороженную вишню она сама обнаружила в магазине неподалеку от их дома. Ходила туда за ней днем, ощущая, как внутри шевелится их любовь. Покупала вишню и свеклу на борщ. Да! Она научилась готовить борщ! И даже – о боже! – она могла есть борщ! Соседкой оказалась очень милая, интеллигентная и такая же миниатюрная, как Эля, старушка, она и научила ее готовить, жалея юную и прозрачную женушку Гриши, которого она знала с младенчества.

До родов оставалось еще три месяца. Грише предложили перевод за границу на более высокую должность. Нужно было лететь вдвоем. А у нее – осложненная беременность… Как он там вообще в ней помещался, их малыш, как он удерживался в ее измученной годами тяжелого труда плоти? Гриша отказался, потому что ей нельзя было лететь, а один – нет, не захотел, их же теперь трое. Его отправили в краткосрочную командировку в другую страну.

– Три недели, малыш, всего три недели – и мы снова навсегда вместе. – Эля застыла с чашкой у окна, голос ее дрожал, она сама еле сдерживала слезы и теперь уже жалела, что затеяла этот разговор. Разве так нужно было утешать эту раненую девочку? Вот дура-то, а вроде взрослая женщина.

– Он что, не вернулся? А ребенок как же? – Василиса встала, подошла к окну, обняла Элю за плечи. Василиса была намного выше и за счет роста казалась взрослой, а эта хрупкая женщина будто, напротив, стала маленькой, они словно поменялись местами. Теперь Василисе хотелось поддержать и успокоить Элю, забыв на это время о своем горе.

– Да. Он не доехал до места назначения. По дороге из аэропорта случилась авария, в такси въехала фура с бензином – водитель не справился с управлением, да, и на их автобанах такое, оказывается, бывает. Никто не выжил.

Она замолчала, высвободилась из объятий девочки, села за стол. Обняла руками чашку с горячим напитком и продолжила, глядя словно сквозь Василису в окно.

– А ребенок не захотел быть со мной или не смог, а может, не пережил мое горе. Родился раньше времени и умер, а с ним умерла и я.

– Эля, мне страшно и больно. Я правда не знаю, что нужно говорить в такой момент. Я сегодня, когда про Пашу узнала, – слезы покатились из ее глаз, она шмурыгала носом, но продолжала сквозь слезы, – я вначале не поверила, думала, ошибка какая-то, а потом услышала, что мама знала и не сказала мне, и это известие, оно… Оно еще больнее… Ну как, как она могла так поступить?!

– Ну тихо, тихо. Скажу тебе как есть, так и скажу, по-взрослому. Больно будет долго. Ты дай себе плакать, не держи это, не запрещай себе слезы. Только срок дай. Я тогда не знала, да нет, просто не умела проживать горе. Как оказалось, я и горя-то не знала… Мама умерла – я еще маленькая была, да мне и не дали с ней проститься, еще в интернате столько всего на меня навалилось, что просто некогда мне было рыдать, а потом… Потом уже поняла, что меня балет и интернат спас.

А когда Гриши не стало, меня соседка та буквально из петли вытащила и отчитала. Сказала, что Гриша теперь – мой собственный ангел-хранитель на небесах, что смотрят они оттуда на меня с сынишкой и радуются, если мне хорошо, а если мне плохо – плачут. Я же не поверила ей, кричала, что это все глупости, а потом думала, вспоминала Гришу, наше хорошее, его заботу, любовь и тепло, и так мне хорошо от этого становилось… Я стала гулять нашими маршрутами, варить себе кашу с вишней, разговаривать с ним. Так что ты рыдай, только срок поставь, а потом загрузи себя работой и помни: когда ты плачешь, и он, – она показала ладонью на небо, – плачет, а еще он хочет, чтобы ты была счастлива, сделай это для него. Поняла?

– Я не знаю… Это так трудно и больно. – Василиса притихла, слезы сами по себе устали течь или закончились. – А мама? Что мне делать? Я не могу больше там жить.

– Я была сегодня у твоей мамы. Она – хороший человек. – Эля подсела к Василисе, развернулась к ней лицом и говорила тихо-тихо, глядя в глаза. – Она тебя очень любит, не бывает мамы, которая не любит своего ребенка. Все, что она делает, это для тебя. Просто она мыслит по-другому, она другой человек. Попробуй понять. Тихо, тихо, – остановила Эля начавшую было возражать Василису.

– Все, моя хорошая, на сегодня нам хватит. – Эля налила им в чай еще по чайной ложечке бальзама. – Допиваем и идем спать. А завтра – домой. Ага?

– Люблю вас, – решилась сказать Василиса, помолчала и тихо добавила, глядя Элле в глаза: – Очень люблю. Жаль, я раньше стеснялась сказать…

Время быстротечно. Мчится, как течет полноводная река весной, сшибая все на своем пути, не думая ни о чем, лишь бы освободиться от сошедшей в нее лишней воды. Словно ускоренные кадры кинопленки, пролетела зима, а за ней и весна, и вот уж лето забрезжило яркими красками и ароматами сочных кубанских фруктов. Юность тем и замечательна, что время сжимается и в короткий период выдает нам событий на целые годы вперед, стремительно меняя нас, наполняя, формируя и воспитывая, если, конечно, мы принимаем его.

Только что закончилась гроза, отгремела, отшумела, наполнив все вокруг восхитительной влагой, прибив вездесущую пыль охристого цвета, которая была неотъемлемым сопровождением знойного лета.

Ее любимый Птичий остров, их место, омытое дождем, было еще прекраснее. Им пришлось прерваться на время дождя и спрятаться под небольшим навесом, который Паша натянул загодя. Под навесом он соорудил стол и две лавочки, а она принесла из дому вязаную скатерть и пару тарелок с чашками. Получилось уютно. Пусть пока только навес, но уже их. Так хорошо и ловко все ладилось в его руках, работал с удовольствием, старался для нее, конечно, они же строили свой дом, где будут только они и их остров.

Он вернулся возмужавшим, окрепшим, что ли, – уходил мальчик, а вернулся мужчина. Она стояла и любовалась его ловкими движениями, ладной фигурой, загорелыми плечами с упругими мускулами. Паша собирал солому, складывал ее на берегу, недалеко от фундамента того заброшенного дома, который она ему показала. Они будут делать саман. Глины у них много и воды тоже. Всё есть. Вместе будут строить. Никого звать не будут. Не хотят свидетелей своего счастья, а то вдруг посмотрят, осудят и украдут или сглазят. Люди разные. Вон кто-то опять на лодке плывет мимо и в их сторону смотрит.

Ребенок в ее животе зашевелился, требуя к себе внимания. Животик аккуратненький, торчком стоит – пацан будет. Верно, пацан, говорили все, кто видел их вместе, а они теперь уже не расставались, везде за руку ходили вдвоем, то есть втроем. А теперь не ходят никуда, решили, что с острова не уйдут. Зачем им пересуды?

– А вдруг двойня? У нас в роду была двойня, там, где-то у прадеда, что ли, мне мать рассказывала. – Паша смотрит на нее и улыбается. Подходит, присаживается на корточки и гладит живот: «Сын, сынок…»

Какой же он у нее красивый и как она счастлива! Ну и пусть, что дождь, даже лучше. Они сейчас укроются под навесом и будут рыбу жарить, у них очень много рыбы – осетры и белуга, а потом камбала, вон какая огромная, выпрыгивает из ванны и по песку в сторону воды, шустрая!

– Я сейчас, сейчас, Пашенька, я умею! – Она вскакивает и прыгает на рыбу, прижимая своим животом к песку. Замерев, лежит и не понимает, а ребенок, ребенок-то почему не шевелится? И тут видит, как он по воде шлепает босыми ножками ровнехонько в ту сторону, где яма подводная и вода зеленая-зеленая…

– Паша… Паша-а-а! Спаси его, ну пожалуйста! – И она захлебывается, нет, задыхается. Воздуха, воздуха ей не хватает, и в животе пугающая пустота. Она обхватывает руками живот и сквозь слезы смотрит виновато на Пашу, уходящего от нее в туманную морось, оставшуюся после ливня.

– Нет! Нет, не-е-е-ет! – кричит она, хватая руками воздух.

Этот новый, 1991 год Василиса встретила в постели. Она так тяжело и трудно не болела никогда. Наверное, организм не выдержал той беды, которая обрушилась на нее, да еще мороз, да еще нервы и ссора с родителями, да и из предыдущей простуды, которая тоже была тяжелой, она только выкарабкалась, а тут новая напасть. Одно к одному, но, как оказалось, может, и к лучшему.

Наутро после разговора с Эллой она вернулась домой, хотя и не хотела, но ее учительница танцев была так убедительна в своих уверениях о лучших побуждениях матери, к тому же сама проводила девочку до дома, что той ничего и не оставалось, как послушаться. Тем более что ей уже было очень плохо, она вся горела и была не в силах спорить с матерью и возражать отцу. Может, сам ангел-хранитель, который у нее теперь появился, уложил Василису в постель.

Галя дежурила у кровати дочери, сменяя влажные компрессы на ее горячем лбу, заваривала веточки и сухие ягоды малины с янтарным медом, отпаивая свою доченьку. И Василиса пила из ее рук маленькими глоточками, как в детстве, такая трогательная и несчастная в своем огромном горе. Заходила бабуля, приносила какие-то мази, травы, растирала худенькое тело внучки целебными маслами и настойками, которые она сама же и готовила в своей небольшой кухне, увешанной сухими пучками летних трав.

– Ш-ш-ш… Молчи мне, молчи. Рот не открывай, ага, вот так, да, больно, я знаю, знаю, терпи, трава помогает, не успеешь оглянуться, уж побежишь к своим подружкам… Вон, Наташа твоя ходит и ходит каждый день, а Галя-то ее не пускает, – приговаривала Серафима Игнатьевна, растирая сильными, натруженными морщинистыми руками спину и грудь Василисы. – Ага, кашляй, вот и хорошо, хворь, значит, выходит. Эка чего удумала! На морозе в поле лежать, эка тебя угораздило, так и сгинуть было недолго.

– Ну и надо было сгинуть, и зачем только меня Эля нашла, – скорее подыгрывая бабушке, чем возражая, ворчала Василиса. Тепло от мази разливалось по ее телу, кашель клокотал в груди, невыносимо хотелось спать.

– Ишь ты, умная какая! Ты Господа-то не гневи, то не нам решать, когда и кому сгинуть! – Бабушка Сима и сама уже вся вспотела, устала, а продолжала массировать внучку, будто отдавала ей свою жизненную силу, успокаивала руками, отвлекала, проминая до косточек разгоряченное от температуры тело.

– Лучше бы он меня забрал, а не Пашу, этот твой Господь… Ой, ой, что ж ты так больно-то! – причитала Василиса ноющим голосом, ей опять стало себя жаль, слезы подступили, сил сдерживаться у уставшего от недельной температуры организма не было никаких, и она зарыдала.

– Ну все, хватит… Да хватит! – в сердцах, не выдержав боли от активных растираний, почти крикнула Василиса, убирая от себя руки Серафимы Игнатьевны.

– Хватит ей! Лежи и терпи, враз на ноги тебя поставлю, не то что эти ваши дохтора. – Она уже заканчивала, теперь просто гладила Василису своими чуть шершавыми, потрескавшимися за годы домашней работы ладонями. Провела по спине, плечам, еще раз помассировала грудь сидящей на постели среди одеял внучки. – Ну вот и ладно, теперь ложись давай, погоди-ка, вот отвара похлебай, с медом тут да с ромашкой, да с молоком свежим, прогреет тебя.

Она дала в руки Василисе ее любимую большую кружку. Пока Василиса пила, бабуля смотрела на нее и себя в детстве вспоминала, да вот только за ней никто так не ухаживал, некогда ее мамке с семью-то детьми было. Кто выжил, тот уж и выжил, а у Мишки лишь трое, да все самые любимые. А у девки-то и правда горе, надо же, как Паша-то в армии погиб – как на войне, а время мирное… Вот и тяжело ей, нашей девочке.

– А про Пашу… Тебе еще тут замуж выходить, детей рожать и растить, так что брось мне. А Паша, – она присела на кровать, прижала к себе свою большую маленькую внучку, – кто же его знает, Васенька, планы-то Господа нашего! Значит, там он ему нужнее был, или защитил кого – и за это сразу в рай, а теперь смотрит на тебя и улыбается. Ты, внучка, как думаешь о нем, улыбайся в ответ, я так с дедом своим разговариваю, и легче становится. Потом время, оно все изменит; встретишь мужа, детишек нарожаешь, и будет Паша твой за тебя радоваться.

– Ба, а может, Пашу забрали вместо Риты? – Василиса оторвалась от чашки, вытерла рукой бегущие помимо ее воли слезы и вопросительно посмотрела на бабушку, сама испугавшись своего вопроса.

– Это что за дурь ты выдумала? Точно лихорадит тебя. – Она приложила руку к влажному лбу внучки.

– Когда Ритуся чуть не утонула и мы с Наташей ее спасали, я смотрела на небо и просила у него, – она показала рукой на потолок, выразительно округлив глаза, – чтобы он Риточку спас, обещая, что все-все сделаю… Ну вот, Риточка есть, а Паша – вместо нее… – Тут уж поток слез прорвался, Василиса зарыдала в голос, зарывшись носом в одеяло, чтобы было не слышно в доме и мама не прибежала на ее крики.

– Ну, это ты уж совсем себе напридумывала от слез и горя. Я знаю, как тебе больно, сама и детишек теряла, и мужа. Все время унесет, вот увидишь, а сейчас давай спи, сон лечит. – Бабушка накрыла Василису одеялом, чуть посидела с ней, дожидаясь, пока та заснет, и, услышав ровное дыхание с хрипотцой от заложенного носа, тихонько вышла из комнаты. Спустилась вниз, где на кухне сидел с газетой Михаил на лавке, Галя хлопотала у плиты, рядом с ней крутилась Рита.

– Ритусь, вот тебе булка. Вон там хлебный нож. Достанешь? Да, этот. Давай хлеб резать.

– Значит, вот что я вам скажу, да и отец тоже бы сказал. – Серафима Игнатьевна встала около сына, тяжело дыша после спуска со второго этажа. – Вы на девчонку не кричите и не ругайте ее. Слышали? – обратилась она к сыну. – А как только поднимется, работой ее загрузите по дому, ко мне присылайте помогать, да так, чтобы она все время занята была и ей времени не было думать о плохом. Так время-то и пройдет, весна наступит, отпустит девку. Все, я пошла, а то темно уже.

Болезнь и время и правда все как-то уладили. С мамой, несмотря на то, что Василиса долгое время отворачивалась, когда та входила в комнату, даже с температурой и в бреду пыталась отводить от себя ее руки, выгоняла из комнаты, устраивая истерику, тоже все постепенно утряслось. Мама извинилась.

– Ты прости меня, доча, мне так хотелось и хочется, чтобы ты была счастлива, а тут такое! Я, как узнала, сразу подумала, как ты это переживешь, ты ж тогда тоже болела… Ну, я и не стала говорить тебе, думала, пусть праздники пройдут.

– А отец? Что отец? Он знал? – безразличным голосом, не оборачиваясь на мать, спросила Василиса, всем своим видом показывая, что ответ ей известен.

– Так я и ему не сказала, у нас же карнавал намечался, подумала, ну что я буду всем праздник портить, вы ж не встречались даже, не жених же он твой.

– Как ты можешь? Он же друг твоего сына! Ты каменная, что ли? – взорвалась Василиса. – У него же мать есть, ты же ее знаешь, ей-то как? Мы ж с Пашей с малых лет везде вместе – Игорь, я и Пашка. Что значит – не встречались? Мама, да как, как ты могла не сказать мне?!

Василиса не плакала и не кричала, она громко шептала, хватаясь рукой за воспаленное горло, просто не могла кричать, от бессилия не могла, ей казалось, что и шепота ее не слышно, словно рот открывается, а звуков нет… Да и нужны ли эти звуки, что изменят ее слова? Наступило время, которое уже никогда нельзя изменить.

Она раскачивалась, сидя на кровати, поджав под себя ноги по-турецки, впившись руками в чашку с очередным морсом, принесенным ей матерью.

– Всегда говорила, что ты врешь, все время врешь. Какой же отец глава семьи, как ты говоришь, если решаешь все ты? И врешь всегда тоже одна. Не хочу говорить. Уйди от меня. – Она посмотрела на ошарашенную Галю, пытавшуюся что-то возразить. – Я не хочу больше тебя видеть!

Улеглось. Как-то день за днем, день за днем, и забылось, или простилось, или просто ее отпустило. Она общается с мамой. Разговаривает, помогает, слушает, только ниточки какой-то, которая раньше была между ними, уже нет, да, может, и не будет. Думая об этом, Василиса ощущала себя клубком, который отмотали от большого мотка пряжи и перерезали нитку, связывающую с ним, и теперь клубок вынужден был катиться по свету сам по себе.

Так она рыдала и болела почти месяц, опустошая себя, смакуя свое горе, наслаждаясь им, погружаясь в него все глубже и глубже. Разрешила себе страдать. Сны, так похожие на явь, сводили ее с ума; просыпаясь, она долгое время находилась во власти событий, которые так ярко и живо только что прожила, стремясь при этом скорее уснуть вновь, чтобы очутиться в том, другом мире, где было солнечно и где она была счастлива…

К февралю ей чуть полегчало, антибиотики все-таки пришлось пропить. Бабушкины мази – хорошо, но температура не отпускала, и мама привезла из города врача, договорилась, ну и таблетки сделали свое дело. Василисе стало легче. Она и сама чувствовала, что залежалась, плакать уже не было сил, да и, верно, смогла саму себя убедить, что Паша действительно там, как сказала ей Эля, и смотрит на нее.

– Я не подведу тебя. Верь мне! – сказала она сама себе и… взялась за учебу.

За весну она нагнала своих сверстников, поступивших на год раньше, и сдала экзамены вместе со всеми, досрочно окончив училище почти с красным дипломом – преподаватель по основам предпринимательства уперся и не поставил ей «отлично», несмотря на ходатайство самого директора училища: «Ну слушай, она же у нас на красный идет, чего ты упираешься?»

Новый предмет «Основы предпринимательства», введенный не так давно, преподавал совсем молодой учитель, только после института. Ростом он был под два метра, со слабым пушком на впалых щеках, крупным носом, непропорциональными руками-плетьми и сальными серыми глазами на рыхлом лице, усыпанном следами от юношеских прыщей. Ученики над ним подшучивали, ученицы явно эпатировали его своим поведением, а Василиса с какого-то момента игнорировала занятия, уходила в библиотеку вместо урока, не хотела признавать его авторитет, выполнять домашние задания, встречаться с ним взглядом и оставаться наедине во время дежурства по кабинету – так он ей был противен, что она не могла скрывать своего отвращения.

Однажды случился неприятный инцидент, который и привел к конфликту между ней и преподавателем. Как-то он встретил ее в узком коридоре подвала, где было хранилище библиотеки. Вроде как мимо проходил, ждал, когда они разминутся, пропуская ее вперед, оступился, покачнулся – и вот уже Василиса стоит между ним и стеной, как сосиска, окруженная плотным тестом, ощущая на себе тяжесть мужского тела.

Второй раз в жизни мужчина приблизился к ней настолько близко, но это были совсем другие ощущения. От неожиданности она вскрикнула, попыталась оттолкнуть его, а он, напротив, казалось вжал ее в стену еще сильнее, обдав своим прерывистым дыханием.

– Он такой противный и липкий был! Я пыталась оттолкнуть его, он что-то бормотал, извинялся, типо «прости, оступился», а сам не отходил от меня, а наоборот – рассматривал. И так близко было его лицо это прыщавое, нос огромный и затхлый запах изо рта… Бр-р… – делилась перепуганная Василиса с Наташей, которую застала возле здания училища, выбежав оттуда пулей.

– Ой, ну ты, как всегда, миндальничаешь! – возмущенно ответила ей подруга.

– Ничего я не миндальничала! Я даже не поняла сначала, что это было.

– Нужно было пнуть его ногой как следует и бежать! Пойдем директрисе расскажем, может, его уволят наконец-то после этого! Подумаешь, тоже мне важный какой тут нашелся. Да кто он такой? Невесть откуда явился и что-то из себя изображает! – распаляясь от переполнявших ее переживаний за подругу, предложила Наташа.

– Да, это легко рассуждать вот так, сидя со мной на лавочке… – задумчиво ответила Василиса. Хоть и прошло уже некоторое время, она не сразу вышла из здания, а еще некоторое время пыталась успокоиться в туалетной комнате, наблюдая из окна за крыльцом, боясь пересечься с ним еще раз. Она ждала, когда он уйдет первым.

У нее перед глазами опять возник тот коридор и преподаватель, который, по сути-то, был ненамного старше ее самой, в странно опасной близости, нарушившей ее личное пространство. Он сверлил ее глазами, и было непонятно: то ли она ему нравится, то ли он ее, напротив, ненавидит из-за того, что она посмела демонстративно игнорировать его уроки и даже иногда дерзить в ответ.

– Ну и как ты сбежала? Еще и извинилась поди? – Наташа пыталась представить себе эту ситуацию и себя в ней, была заранее не согласна с действиями Василисы, считая, что уж жизнь-то, она лучше подруги знает.

– Библиотекарь вышла, он это увидел, сам от меня отлип и пропустил ее между нами, а я за ней увязалась с вопросом привезли новые книги или нет.

– Ну, слава Богу. А он, он-то что?

– А он там так и стоял. Блин, от него еще так по́том разит, и рубашка у него влажная была, так мерзко. Я потом с библиотекаршей попрощалась и в туалет побежала. Полчаса, наверное, умывалась и воду пила – не могла напиться.

Василиса рассказывала и проживала этот момент еще раз.

– Зараза, вот зараза… – с ненавистью прошептал он вслед убегающей Василисе.

Василиса промолчала. Никто в училище о случившемся не узнал. Просто теперь она обходила стороной его кабинет, не ходила на его занятия, уговаривала себя, что сама виновата, дала повод. О случившемся она рассказала только Наташе. Та выслушала подругу внимательно, дав той выговориться, и тоже никому ничего не рассказала – так они договорились с Василисой.

– Убогий-то какой! Никчемный тип. Плюнь и разотри. Мне мама говорит, что нужно во всем находить хорошее, – рассуждала Наташа с видом знатока мужчин, сидя на лавке с сигареткой на заднем дворе училища.

– Даже в плохом? – Василиса сидела рядом, курить она так пока и не научилась, решила, что будет этим отличаться от остальных. А если честно, то она попробовала сделать пару затяжек, стащив сигарету у Игорька, – ее вырвало, и она решила больше не пытаться.

– Именно в плохом и нужно находить!

– Что же тут хорошего? Бр-р, как вспомню, так вздрогну! Знаешь, какая мерзость, тьфу! – Она сплюнула в сторону, вспомнив цепкие глаза учителя и запах мужского пота, который прекрасно знала: она же стирала рубашки брата и отца, работала с ними в огороде и в поле. Пахнет и пахнет. А тут… как-то особенно неприятно было.

– Вась, ну противно, и всё. Насрать! Забудь. Еще месяц – и ты его никогда не увидишь. Для него твой игнор – лучшее наказание.

Забыть она, конечно, не могла, вроде и не случилось-то ничего: ну, просто нечаянно человек дотронулся до нее, а у нее такая реакция… Вот что значит слишком хорошее воображение.

– Сама себе напридумывала, Бог весть что… – успокаивала себя Василиса и спасалась мыслями о Паше, воображаемыми разговорами с ним перед сном, да и самими снами о нем, в которых они вместе строили свой дом на Птичьем острове.

На выпускном с помощью Эллы Леонардовны Василиса поставила танец, привлекла других девочек и Наташу, которая теперь выпускалась вместе с ней; зал рукоплескал, преподаватели были в восторге. Особенно радовалась Эля, видя, как ее девочка нашла в себе силы жить дальше.

– Молодец! Ты просто молодец! Горжусь тобой! – Эля подошла после выступления, застав Василису за кулисами. Та собирала и расставляла в ведра полученные цветы. Весной вся станица утопает в ярком разноцветье тюльпанов, чьи похожие на бокалы головки колышутся над шелковыми лепестками-платьицами. Бордюры вдоль дорог сверкают всевозможного цвета ирисами и белыми ароматными звездами тонконогих франтов-нарциссов, а немного позже зацветают королевы этого бала цветов – розы.

Когда Элла вошла, Василиса как раз собрала очередные букеты в общую охапку и стояла в нерешительности, раздумывая, куда же их разместить.

– Ты сейчас – как прима после оваций и с цветами. Такая красивая, невероятная! – восхитилась Эля.

Василиса и правда изменилась за прошедшие полгода, она еще немного вытянулась и похудела от переживаний и болезни, старый загар побледнел, сделав кожу не белой, а бледно-ореховой, яркие цветы в руках оттеняли синеву глаз и нежный овал лица в обрамлении черных волос.

– Да, тебе очень хорошо со стрижкой. Как ты только решилась?

– Ой, Элла Леонардовна, проходите! Я так рада, что вы смогли прийти! Что-то не соображу, куда цветы воткнуть.

– Давай подержу, а ты сходи ведро найди.

– Спасибо!

Василиса передала букет, а сама куда-то стремительно умчалась, цокая небольшими каблучками и оставляя за собой шлейф духов с ароматом весны и ландышей. «Совсем взрослая и такая красивая!» – подумала Эля, глядя вслед ученице.

– Так вот, про прическу, так рада, что подстриглась. Я же мечтала об этом с малолетства, ненавидела эти волосы! Сама не знаю почему. Отец же так ими гордился. Да! Не мама, хотя и ей нравились, конечно, особенно косы плести по утрам и банты мне покупать, а именно отец! Не знаю, что там его так радовало, может, он в детстве девчонку любил с такими волосами, а тут я! – она рассмеялась.

Василиса вернулась с ведром какая-то необычайно легкая, перевозбужденная, раскрасневшаяся от волнений праздничного вечера, от беготни в поисках ведра. Короткая стрижка под мальчика – надо же, даже не каре сделала, а так кардинально – очень ей шла. Такая аккуратная головка, волосы густые, чуть вьющиеся, красиво лежали короткими завитками, похожими на молодую каракульчу, делая ее необычайно стильной, модной и ни на кого не похожей.

– Так как решилась-то? Дома не попадали? – Ситуация забавляла Эллу. Она хорошо знала Михаила, в совхозе главного агронома многие побаивались, даже сам председатель знал, что Мишино слово – закон, пока не даст добро, собирать или сеять урожай никто не будет, какие бы там распоряжения партии и правительства, а теперь районного начальства ни были. Поэтому Элла живо себе представляла, как он встретил дочь со стрижкой.

– Ой, в нашей парикмахерской меня стричь наотрез отказались, там же мамина подруга тетя Клава работает, мама у нее всю жизнь химию свою крутит. Она меня с детства знает, как только я пришла – руками замахала и почти выгнала. Сказала, что родители мои ее убьют! – Василиса с удовольствием, весело, в красках, как хорошая актриса, жестикулируя, передразнивая полную, неповоротливую и боязливую Клаву, рассказывала историю прощания с шикарными волосами, которые на тот момент спускались у нее до бедер.

– Ну? А ты что? В город, что ли, поехала?

– Не-а, как же я поеду одна? Я к Наташе пошла, взяла у нее ножницы, она тоже меня отговаривала, пошла в ванную, заплела две косы и сама себе их отрезала почти по корень. Вышла из ванной, Наташа нам чай соображала на кухне, а я в руках их держу – ну точно две змеи!

– Ого! Вот ты отчаянная! Хоть я и не сомневалась в тебе, ты еще всем покажешь характер в этой жизни, – восхищенно сказала Элла.

– Ага, я так рада! У меня и правда словно тяжесть какая-то исчезла вместе с косами. Так легко стало, захотелось что-то грандиозное провернуть!

– Здорово! А дальше? Стрижку-то кто такую модную забацал?

– Я к мужскому мастеру пошла, на том краю станицы, где Наташа живет, там меня не знают. Сказала ему, что хочу, он и подстриг, как умел. Нравится? – Василиса провела рукой по коротким завиткам.

– Классно получилось! Главное, что тебе самой нравится!

Прощание с косой было на удивление легким для нее. Василиса думала, думала, а потом как-то враз взяла и сделала, так быстро и просто, что и сама себе удивилась. Вот, оказывается, она может быть сама себе хозяйкой, и никто не может теперь указывать, как и что она должна для себя же делать.

Мама, кстати, не удивилась. Конечно, она не ожидала, но виду не подала, высказалась сухо достаточно. Когда радостная и перевозбужденная Василиса влетела во двор, не ожидая, что там кто-то есть – мать и отец еще должны были быть на работе, а Рита в саду, – оказалось, что мама вернулась раньше и пропалывала цветник у крыльца, стоя согнувшись в позе огородника, зажав юбку между ляжек и отвернувшись от калитки. Услышав, что кто-то вошел, она разогнулась, прикрыв от солнца глаза рукой, а тут на тебе – дочь!

– Это что-то новое… Выросла, значит, – прокомментировала Галина Игоревна новую прическу Василисы. – А что отец скажет? Или все равно?

– Мам, ну что ты как чужая? Мне нравится! – Василиса провела рукой по непривычно легкой голове. – Так легко! Необыкновенно! Жаль, что раньше вас слушала.

– А косы-то куда дела? – Галя намеренно проигнорировала выпад дочери. Что уж заводиться-то опять?

– Продала! Представляешь, мне столько денег за них дали, я и не ожидала. Мне парикмахер посоветовал одну женщину. – Василиса подошла к крыльцу, села на ступеньки, наблюдая, как мать выдергивает лишние былинки из земли вокруг цветов, и возбужденно рассказывала о своей сделке. – Она шиньоны делает из волос, ну, как у этих наших тетенек на работе.

Василиса встала, округлив руки на уровне груди, изобразила бюсты тетенек, потом взметнула руки над головой, обрисовав в воздухе подобие высоких причесок, смешно покачивая бедрами, показала, как движутся воображаемые дамы.

– Ну ты совсем, что ли? Поди, надурили тебя! Хотя, – Галя махнула рукой, – сама отрезала, сама и прогадала. Взрослая же, что уж теперь болтать! Иди-ка лучше переоденься и дуй за Маргаритой, она, правда, тебя может не узнать теперь, ну да разберешься.

– Мам, а давай мне ткань на платье купим на эти деньги? Тут хватит. – Она вытащила из кармана несколько купюр и гордо продемонстрировала их матери.

– Ага, вот-вот, кто-то умом зарабатывает, а кто-то космами! – раздосадованно произнесла Галя и отвернулась, продолжив полоть.

– Ну и ладно, сама, значит, куплю! – Василиса чуть постояла на ступеньках, раздумывая, подойти обнять мать или нет, чувствуя, что та жалеет о ее волосах, поэтому и злится, хоть вида не подает. Потом передумала, взлетела на три ступеньки вверх и, хлопнув дверью, исчезла в доме.

А вот папа, конечно, очень расстроился. Она боялась, что он будет бушевать, ругаться, может, даже за ремень возьмется – Василиса хорошо помнила, как он выдрал ремнем Игорька, когда тому было лет десять и отец застукал его с сигаретой. Василиса хоть и маленькая была, а как сейчас видела эту сцену «избиения младенца».

Ох, этого она боялась, но перетерпела бы. Ну, пошумит, пошумит и затихнет. А тут отец, как увидел ее, слова не сказал, просто махнул рукой и вышел курить во двор. Потом с ней неделю, наверное, не разговаривал, только каждый раз, как она мимо проходила или за стол к нему садилась, он отворачивался либо вообще уходил.

Не было для Василисы страшнее наказания, чем молчание. Ну не могла она молчать, ее кипучей и деятельной натуре нужны были эмоции, которых отец ее лишил. Лучше бы поорал чуть-чуть, как обычно, отчитал ее и мать-пособницу, – ясно же, что без матери не обошлось, отец только так мог думать, не мог же он предположить, что это она сама! Или мог? Как бы там ни было, а все постепенно сошло на нет, они так и не поговорили.

Навалились новые дела, она по-прежнему обрабатывала осетров, мела двор, работала в бухгалтерии и возилась с Ритой, словно была ее матерью. И это было очередное замалчивание. Ведь тогда, зимой, когда она лежала с температурой и страдала от потери любимого человека, вымещая на бабушке и матери свое отчаянное горе, отец тоже с ней так и не поговорил по душам.

Почему? Ну почему он с ней так? Нет, он заходил в комнату, проведывал ее, справлялся о здоровье, но словно это была не она, его любимая Васенька, а какая-то чужая девушка. Ей было так обидно и совершенно непонятно. Она несколько раз пыталась заговорить с отцом, но каждый раз он находил предлог и уходил от разговора. Так и жили теперь. Вроде семья и дела общие, а каждый в своем мире.

Август клонился к закату. День стал короче, жара чуть отпустила, давая себе волю лишь днем. Ночи бывали даже прохладными, напоминая о том, что еще чуть – и придет сентябрь, а там и октябрь. Яркая, красочная осень со своим легким бархатным характером, щедрым урожаем и работами по сбору и обработке этого добра. Уборка золотых жемчужин кукурузы, черного водопада семян подсолнечника, поздних и самых лежких ароматных, налитых яблок, медового терпкого винограда и свеклы-кормилицы.

Наташа вытащила из сарая новенький велосипед. С женской рамой – как она мечтала. На задний багажник придумала пристроить плетеную корзинку – подглядела в журнале «Бурда Моден», в одном из выпусков. Журнал приносила мама, которой сотрудница на работе давала его на несколько дней посмотреть и выкройки переснять. Очередь за журналами стояла как за валютой. Одна смотрит, три другие ждут.

Наташе же нравилось листать и разглядывать не столько модели в стильных платьях – это как раз Василиска любила посмотреть, приходя к ней в гости «на журналы», – сколько интерьеры вокруг, мелочи, детали. Так и разглядела велик модный. С низкой рамой, плетенкой на багажнике да еще и цвета сливочного мороженого. Восторг!

Выпросила у отца на шестнадцатилетие, немного спустя после того, как в станицу переехали. Он тогда на все был согласен, лишь бы она бунты против переезда в эту глушь не устраивала. Это же страшное дело, куда они ее увезли от элитной школы с подругами и крутыми парнями, которые все как один в институты поступили – полкласса в Бауманку, полкласса – в МГУ. Не то что она теперь тут в училище прозябает.

В общем, велик ей где-то достали, а она его сама перекрасила, корзинку нашла подходящего размера. Покумекала и решила ее тоже улучшить. Покрасила корзинку в бледно-лиловый цвет и искусственными цветами украсила, примотала на багажник, гордо заявив Василиске, что у нее велик в стиле «прованс».

Теперь и ездить научилась. Два года никак не могла, боялась чего-то. А тут за нее весной Василиса взялась, и все получилось. Теперь гоняет не хуже местных.

В Москве они жили во дворе недалеко от Ленинского проспекта. Движение там всегда бешеное, сам Ленинский – величественный, просторный. Наташа себя москвичкой считает, скучает по своему городу. Никак не вживется в станичную жизнь – тяжело все это дается, совсем другой уклад.

Их ведомственный сталинский дом стоял поодаль от проспекта и имел свой огороженный двор, но мама почему-то наотрез отказывалась ей в детстве покупать велосипед, придумывала всякие отговорки – про травму, неудобство хранения в квартире и еще много чего неважного, но препятствующего осуществлению Наташиной мечты.

Долго выбирала платье. То мало, то не подходит, то жарко будет, да и поправилась она в последнее время. Освоила приготовление дрожжевого теста и теперь почти каждый день пирожки пекла. Родители-то на работе, кто ел эти пирожки? Сама и ела. Хорошо еще, что отец ее тоже на работу устроил. В институт она в этом году не поступила, недобрала баллы, хотела в Москву уехать, а вот не вышло, так что еще год точно будет в станице.

Работала она секретарем судебного участка. Интересно и ответственно. Ей нравился сам факт того, что нужно куда-то идти, где к тебе относятся серьезно, как к равной… Нет, ну, конечно, не совсем как к равной; бывало, еще и судья за чем-нибудь в магазин попросит сгонять, но в целом посетители очень уважительно к ней относились, считая, что от нее в чем-то зависит их судьба.

Дела рассматривались обычные. Разводы – до этого она и не думала, что, оказывается, столько людей разводятся, а уж как они это делают – отдельная история. Всякого насмотрелась, теперь хоть вообще замуж не выходи.

Алименты – продолжение истории про разводы, гимн человеческой жадности… Нет, правда, она после этого отношение к мужчинам пересмотрела. И так не очень-то их жаловала, даже не знает сама, откуда в ее возрасте взялся такой цинизм, но как-то на интуитивном уровне Наташа поняла, что такого, как отец, – настоящего, упертого, ответственного, любящего и преданного – ей никогда не встретить, поэтому относилась к мужчинам как исследователь, и ее история с Семеном – тому подтверждение: ей было любопытно, она все изучила, сделала выводы и… все, не нужен ей Семен, не интересно.

– Прикинь, взрослые мужики, крупные такие, мачо-мачо, приходят и всеми силами стараются решить так, чтобы не платить ничего своим же детям! Ну, то есть отжать лишнюю копейку у своего сына или дочери. И спят при этом нормально! Я фигею каждый раз. Такого встретишь на улице и никогда не подумаешь, – делилась Наташа с Василисой на их редких посиделках. Подруги обе теперь работали, но если у Наташи были выходные и рабочий день в четыре часа дня заканчивался, то Василиса работала… всегда, поэтому встречаться им было сложно.

Много дел было с претензиями к производителям того или иного товара: холодильник бракованный или машина стиральная, которую и так через десятые руки доставали, – а они назад не принимают и деньги возвращать не хотят.

Взыскания займов – еще одна категория. Случай был: друганы, один занял у другого, а потом сказал, что знать того не знает, ну тот и пошел в суд. Теперь ни друга, ни денег.

Наташе нравилась эта работа. Она теперь даже подумывала: может, в юристы податься или в психологи. А что, профессии современные.

Много было дел по взысканию заработной платы. Действительно много, каждый день кто-то приходил такое заявление подавать, и Наташа даже научилась помогать грамотно подать такой иск, подсказывала, какие документы нужны. Появилось много частных предпринимателей, которые никак не регистрировали свою деятельность, люди у них работали неоформленные – торговали в палатке на вокзале, а как товар заканчивался, работодатель исчезал, не заплатив. И все они, наивные, шли в суд. Хотя, конечно, не все, а те, кто еще как-то верил в правосудие.

– Ты представляешь, сегодня опять женщина пришла, у нее четверо детей, и муж алименты не платит. Еще, конечно, понять нужно, как она детей столько нарожать умудрилась. Хотя нет, как ее замуж взял кто-то – само по себе удивительно, заморыш какой-то, а не женщина, но не об этом… Швеей устроилась к одному армянину, джинсы шить а-ля «Монтана». – Наташа с гордостью похлопала себя по ляжке, обтянутой настоящими «Монтана».

Джинсы эти, те, что настоящие, продавались в сельпо, просто они стоили как самолет, и ни у кого на них денег не было, только мечты. А Наташа накопила, отец добавил, и купила. Она вообще раздобрела, видимо, приобретала свою природную женскую фигуру. Кругленькая, с большими крепкими грудями-дыньками, ножками-бутылочками и аппетитной попой.

– Мечта армянина – так отец про меня шутит! – смеясь, говорила она, подбоченясь, втянув живот и выставив вперед грудь.

– Ну, и как джинсы? Продались? Смысл их шить, если их везде полно? – спросила Василиса, рассматривая Наташино приобретение. У нее самой джинсов не было, отец категорически не разрешал ей ходить на людях в брюках, относясь к этому посерьезней, чем к длинным волосам, которые она недавно обрезала. – На тебе классно так они сидят! Конфэтка просто!

– Так вот, эта малахольная мамаша детей одних оставляла и целыми днями как проклятая батрачила на того афериста, и с ней еще три такие же дурочки.

– Да какие они дурочки? Они хотели денег заработать. Мы вон всем совхозом работаем, а нам ничего не платят, если бы отец с рыбой не браконьерил, уже голодали бы, ну, не считая кур и свиней наших. Ох, эти свиньи! Мать каждый год решает больше не заводить, а как тут не заведешь?

– Да исчез он вместе с джинсами. Может, и продал, а может, и нет, кто ж знает. А тетки в суд пришли подавать. Молодцы! Ни имени его не знают, ни где он сам. Вот так.

– Жуть. Ну, просто доверчивые люди. Нам вот тоже начальник все обещает и обещает, – задумчиво ответила Василиса. Ей действительно не платили зарплату, которую она сама же и начисляла. После окончания училища, да еще почти с красным дипломом, ее повысили и дали другой участок. Она стала помощницей сотрудницы, которая начисляла заработную плату.

– Слушай, а давай заявление напишем на взыскание заработной платы.

– Какое заявление? Не поняла.

– Ну, тебе же не платят, твой совхоз – это не армянин, работаешь ты там официально, договор у тебя есть, трудовая книжка – в общем, все, что нужно, имеется. Вот и подадим заявление, взыщем с них твои деньги через суд, а там, может, они испугаются и досудебно тебе все выплатят, – с энтузиазмом, загоревшись идеей помочь подруге, убеждала Наташа Василису.

Так и вышло, что Василиса подала судебный иск на собственный совхоз-кормилец, как называли его родители. Совхоз дал им все, как они считали. Землю, дом, денежный заем на обустройство этого дома, бесплатный кирпич как перспективным работникам, оплачивал больничные, обеспечивал медицину и образование детям.

– И все это бесплатно! – подчеркивала мать каждый раз, когда Василиса возмущалась.

– Сколько можно всей семьей батрачить на кого-то бесплатно, как бурлаки на Волге?! – блистала она школьными знаниями.

– Поддержать нужно совхоз, времена тяжелые! – вступал отец.

– Не верю. Они же всё продают. Я же вижу платежи, хоть только и платежки печатаю, но у совхоза есть деньги. Корма покупают, технику новую покупают. А нам ничего не платят! – возмущалась Василиса.

Ей все время не хватало денег, и она, конечно, рассчитывала на свою зарплату, не хотела теперь просить у родителей, зная, что у них тоже туго с деньгами. Бесконечные осетры и икра уже здорово измотали их всех, особенно напрягал риск, с которым была связана добыча и сбыт осетрины. Отца уже несколько раз ловили инспектора, он откупался той же, им выловленной и переработанной икрой и рыбой, у него появилась «крыша» – группировка местных рэкетиров, которым теперь платилась ежемесячная дань. Все это сказалось на здоровье и характере отца, Василиса уже и не помнила, когда видела его выспавшимся и смеющимся, а уж про песни – какие он раньше пел песни под гармонь! – вообще забыли.

Сегодня они с Наташей наконец-то вырвались и едут вдвоем, да, именно вдвоем, без Риты. Хорошая, конечно, у нее сестра, но при ней толком не поговоришь, а хочется обсудить всякие девичьи новости. Василиса всегда брала с собой Риту, ведь с ней некому было сидеть. Сегодня же она отвела ее к бабе Симе. Так что они, свободные как птицы, поедут на Васькин остров отмечать ее день рождения – восемнадцать лет. О как!

До этого решили заехать на кладбище. Василиса часто навещала могилу Паши, вот и сегодня хотела свежие цветы ему привезти. Подруги, не сговариваясь, обе надели белые платья в мелкий синий горошек, с несколькими ярусами оборок на юбке. Василиса высмотрела платье в одном из журналов у Наташи дома, заинтересовалась, нашла ткань в городе в магазине «Лоскуты», поделилась с подругой своей затеей, та тоже загорелась. Потом в ателье заказали. Платья-то одинаковые, а сидят на них совсем по-разному. Тоненькую и высокую Василису оборки украшали, а коренастую и кругленькую Наташу, напротив, полнили. Но ее это ничуть не смущало, она в любом наряде ощущала себя неотразимой. Такая натура.

– Знаешь, мне как-то легко становится после того, как я с ним там посижу и поговорю. Как старуха, да? – Василиса будто оправдывалась перед подругой.

Они и правда давно не виделись. У Наташи были новости из суда по ее иску, да и просто поболтать хотелось, редкий случай, когда мама в субботу ее с рыбой подменила и разрешила Ритусю к бабушке отвести: «День рождения же, отмечай, как хочешь сама». А она именно так и хотела. Если звать гостей домой, как у них принято, это, опять же, расходы, три дня готовки, а потом еще два дня уборки, а она уже смотреть не может на всю эту домашнюю работу. Так что – нет, лучше она с Наташей вдвоем отметит, а потом дома вечером родители с сестрой ее поздравят.

– Да не вопрос, заедем, конечно. У нас-то никого там нет. На кладбище. Я там и не была никогда. Интересно даже, – ответила Наташа на предложение Василисы посетить кладбище по дороге на пикник на острове.

Они мчались что есть мочи, изо всех сил налегая на педали, разгоняя плотный августовский воздух, летели сквозь умопомрачительные ароматы трав, слушая шуршание пожухлой листвы золотой кукурузы, проносились мимо тысяч созревших, склонившихся от тяжести графитовых тарелочек подсолнуха, поднимая за собой облако бурой пыли. И так им было хорошо, как бывает только в восемнадцать лет, в момент, который, быть может, останется в памяти на всю жизнь, когда тебе кажется, что ты летишь, летишь, словно птица, легкая, невесомая, ловишь потоки ветра и вольна лететь туда, куда тебе действительно хочется и где тебя ждут…

Август. Подруга. Свобода.

На кладбище было тихо-тихо. Казалось, что даже ветер сюда не заглядывает, боясь потревожить души ушедших. Василиса ловко спрыгнула с велосипеда, сняла полотенце с корзинки, стоящей на багажнике, вытащила оттуда кулек с августовскими краснощекими яблоками, маленькую фляжку и небольшой, аккуратный букет из роз, сорванных в саду возле ее дома.

– Это мне отец дал, я сама обалдела. Сказал, что, поедешь на кладбище, помяни там и от нас Пашу своего. – Она прислонила велосипед к дереву при входе. – Ставь свой рядом, некоторые и тут на велике едут, пацаны даже носятся, а я не могу. Пешком дойдем, тут недалеко.

– Так и сказал – «своего»? Офигеть! Что это с ним? – Наташа аккуратно слезла со своего велосипеда и стояла в сомнениях, не хотела оставлять своего модного красавца. – Слушай, а может, я его просто рядом поведу? Жалко оставлять, мало ли что.

– Ну, смотри, как хочешь. Мой-то старый велик точно никому не нужен.

Они медленно шли, каждая в своих мыслях, по аллеям старого кладбища. Наташа читала таблички на захоронениях.

– О, смотри, совсем свежие могилы, и так много… Кто они?

Девушки шли вдоль центральной аллеи, где близко друг к другу теснились холмики черной земли, накрытые венками с подписанными лентами – «От брата», «От друзей», «Вечная память»… за ними начинался ряд одинаковых черных гранитных памятников.

– Ого, они все чуть старше нас, пацаны совсем.

– Это бандиты, ну, то есть те, кто стал бандитом. Ошиблись. Вот теперь тут лежат. Мне отец рассказал. Я тоже удивилась, когда мы в этом году на родительскую субботу приходили.

– Да, в Москве, говорят, еще не то творится… А у меня подруга в Питере живет, мы в лагере познакомились в тринадцать лет, так я с ней до сих пор переписываюсь. У них там на улицу страшно выйти. Стреляют везде. Может, и лучше, что родители в станицу вашу уехали.

Они подошли к могилке Павла.

– Павел Каштанов, – прочитала вслух Наташа надпись на обелиске, увенчанном пятиконечной красной звездой. – А кто памятник поставил? Мать его?

– Нет, это от совхоза, он же на службе погиб, вот и поставили как военнослужащему. – Василиса вытирала пыль с обелиска, после ее тряпки серебристая краска проявлялась и блестела на солнце. Она собрала увядшие цветы, выложила их за оградкой. Достала яблоко, с хрустом разломила его и протянула половинку Наташе.

– Держи. Помянем Пашу. Царство ему небесное! – Она сделала маленький глоток из фляжки, которую дал ей отец, и передала ее подруге.

Наташа молча глотнула. Она чувствовала себя неуютно среди могил, ей хотелось скорее уехать отсюда. Василиса, почувствовав ее настроение, сказала:

– Ладно, поедем. – Она завернула крышку фляжки и убрала ее в кулек.

– Паш, ты уж прости, я сегодня не одна, день рождения у меня, вот мы с Наташей едем отмечать на остров, – стоя около обелиска, чуть слышно прошептала Василиса. С фотографии на нее смотрел и улыбался ей той самой «ее» улыбкой Паша, с которым у нее все могло быть, но уже никогда не случится.

Дневная жара вымотала девчонок, пока они добрались до Птичьего. Август обманчив и капризен. Примерно до середины он теплый и ласковый, а перевалив за половину, соблазняет курортников дневной жарой под ярким солнцем, а затем пугает холодными ночами, от которых мелкое море быстро остывает. Отдыхающие разъезжаются по своим городам навстречу школьному сезону, увозя с собой красновато-коричневый азовский загар, воспоминания и мечты о следующем лете.

– Бр-р-р! Чего вода-то такая холодная? – Наташа стояла по щиколотку в воде, пробуя ее рукой и опасаясь идти дальше.

– Холодная? Не может быть! Рано еще. – Василиса быстро сдернула через голову платье, повесила его на ближайшее сухое, выбеленное солнцем и высушенное ветром дерево и стремительно влетела в воду, пробежала пару метров и поплыла, вмиг превратившись в русалку. – Айда ко мне! Нормальная вода!

– Нет, не могу себя заставить. – Наташа зашла по колено, покрываясь мурашками от налетевшего ветра. – Ты просто привычная, а я только в ванне купаюсь, где тепленько.

Наплававшись, Василиса развела костер из веток, которые Наташа насобирала вдоль берега.

– Помнишь, как мы камбалу жарили? На всю жизнь запомнила тот день! – Наташа шуровала палкой в костре, пока подруга доставала привезенные с собой продукты для маленькой пирушки.

– Да уж, это сложно забыть, чудом Ритку спасли. Если бы не ты, боюсь и думать… – Василиса вздохнула, с благодарностью глядя на подругу.

– Да, это, конечно, так, но я сейчас не о грустном, я про камбалу. Знаешь, я стараюсь не думать о плохом и запоминать хорошее.

– Ну да, как мама твоя говорит, может, оно и правильно. А я вот так не могу… Хотя, может, и могу. – Василиса расстелила на золотистом крупном песке возле костра принесенную из дома салфетку, которую сама как-то вышивала. Выложила пирожки, яблоки, домашние помидоры – разломишь такой, а там на сломе как мелкие прозрачные икринки, и запах совершенно особенный, семечки зеленые, каждая в своей сочной оболочке.

– Ой, дай мне помидор, так есть уже охота! А соль взяла? – Наташа потянулась за помидором. – И как только они у вас такие получаются? У нас и на рынке не купишь таких. Вкуснятина!

Она впилась зубами в помидорную мякоть, сок брызнул во все стороны и попал Василисе в глаз.

– Ты, помидорный стрелок! – засмеялась та, вытирая глаз рукой. – А про море – вода у нас теплая обычно, ну, ты же помнишь. А вот после моего дня рождения, вот именно после двадцатого числа, в природе что-то меняется… Приходят холодные ночи, а море мелкое, остывает быстро. Сегодня вода еще ничего, а вот через недельку как горная река станет. Свежеповатенько! – Она отвинтила пробку у фляжки и протянула напиток Наташе. – Жду тост! День рождения у меня или как?

– Точно! Мы же есть сюда пришли! – засмеялась Наташа, принимая фляжку.

– Знаешь, хочу тебе сегодня сказать, как я рада, что дружим с тобой. Ты какая-то особенная, не такая, как все тут. Желаю тебе не меняться. Будь такой же необыкновенной! И пусть ты встретишь свою любовь! Тебе действительно это нужно! – медленно, раздумывая над каждой фразой, Наташа произнесла тост.

Она говорила совершенно искренне. Ей действительно нравилась Василиса, она привлекала своей непохожестью на других, а точнее, на нее саму. В чем-то она даже была ее полной противоположностью. Особенно это ее стремление бороться за справедливость, желание любить, что вообще не укладывалось в Наташиной голове – ну не понимала она про эту любовь совершенно ничего! Наблюдая же, как Василиса всем сердцем страдает по погибшему Паше, с которым и целовалась-то всего один раз, Наташа думала, что та играет, ждала, когда Василисе это надоест, – но нет, она действительно скучала, жалела, ходила раз в неделю на кладбище вообще неясно зачем – что там с земляным холмиком разговаривать, когда вокруг столько живых пацанов? А еще Василиса умела преодолевать, ставить цели и брать откуда-то силы на их достижение. Вот после болезни как она смогла решить и сделать – окончить училище одним годом за два?

«А эта история с тем преподавателем! Это же вообще жуть какая-то! – Закончив произносить свой тост, Наташа грызла яблоко, смотрела на море и размышляла о подруге. – Хоть я и шутила тогда с ней – варианта не было другого, что еще оставалось, кроме как в шутку перевести?.. Но когда примерила на себя… Я бы так не смогла, а она на следующий день в колледж пришла как ни в чем не бывало. Это что за человек вообще? Так страдать по Паше, рыдать, из дома не выходить – и тут же взять себя в руки после почти изнасилования ради того, чтобы училище закончить. Атас вообще!»

Все это она, конечно, говорить подруге не будет. Зачем?

– Спасибо, Наташ! Так неожиданно! – Василиса чуть помедлила, глядя сияющими глазами на подругу. – И очень приятно! Давай! За нас!

– За нас! Все-таки есть что-то в этой вашей станице! – добавила Наташа, с удовольствием растянувшись на еще чуть теплом песке. – Красиво тут, на твоем Птичьем острове, я наконец-то поняла, почему он так называется.

Солнце медленно спускалось с небосклона к воде, переходя на другую сторону. Черные, изогнутые, как знаки вопроса, бакланы смело разгуливали возле подруг, выделяясь на розовом фоне предзакатного неба, будто вырисованные тушью. К вечеру они слетались. С каждой минутой их становилось больше и больше, к ним присоединялись крупные белоснежные жирные чайки. Белые и черные птицы на берегу смешивались, как фигуры на огромной шахматной доске береговой линии, расчерченной на квадраты принесенными морем и ветром ветками, готовясь к началу чьей-то партии, в которой было не разобрать, где свои, а где чужие.

– Ого, сколько птиц! – воскликнула Наташа. – Ты не боишься?

Один из длинношеих черных бакланов подошел очень близко, схватил кусочек пирога, который Наташа ему бросила, и стоял, возмущенно глядя на девушек, спрятавших от него остальное. За ним выстроилась очередь из желающих разделить добычу, они переминались с ноги на ногу, недовольно похлопывали крыльями, ворчали, отодвигая стремившихся прорваться без очереди.

Птицы были повсюду. Бродили по берегу, сидели на воде, чуть покачиваясь на волнах, летали низко над морем, то и дело ныряли, исчезая на мгновение и тут же выныривая, сверкая серебряной рыбкой в красном клюве, сидели в огромных гнездах на причудливо искривленных белоснежных остовах деревьев.

– Что ты! Это же мое место, как там говорят – место силы! Слышала о таком? – Василиса сидела на большом пне у костра, подкидывая в него сухие ветки.

– Да, знаю, слышала. У меня такое место – в парке Горького, там есть дуб, ему миллион лет, ну, не миллион, конечно, но много. Папа научил, когда плохо, обнимать этот дуб, он сам так делал в детстве, ну и я. Правда, не смейся, помогает, я пробовала.

– Да я не смеюсь, нет! Просто сама тоже деревья обнимаю. Вот совпадение! – Василиса улыбалась, а потом посерьезнела, вспомнив, как она тогда, увидев Пашу на коне, бродила, потерянная, по станице и обнималась с вязом.

– Вот ты не понимаешь меня, – она посмотрела на подругу, – знаю, что не понимаешь, зачем я иду на кладбище, письма Пашкины храню, перечитываю их. А я… – Она окинула взглядом остров, задержалась на бродящих вокруг них птицах. – Представляешь, на этом месте год назад, да, год назад он был так близко, я чувствовала его дыхание и запах, слышала, как стучит сердце, видела его глаза, близко-близко. Он целовал меня… – Она замолчала, от проснувшихся в глубине нее слез защипало глаза. – А теперь я сижу тут, а его нет. Нет не со мной, а вообще нет – и это так… Хотела сказать: удивительно, нет – это страшно. Думаю, думаю о нем… Ведь нет не просто Паши, нет всего, что могло быть. Наша жизнь, любовь, дом, дети… сын. Да, у нас был бы сын, а там, может, и дочь, миллион лет вместе. Знаешь, мне сны такие приходят, каждую ночь, я уже с ума схожу от этого. А теперь – ни-че-го нет. Нет, правда, я тебя понимаю. Пока такое сама не проживешь, хотя не дай Бог, трудно понять другого.

– Да, даже не думала, что тебе так трудно. Ты держись. А дети? Да у тебя обязательно будут дети! И мальчики, и девочки, и всё, что ты захочешь! Ты же у нас – ух! – Наташа растерялась от откровений подруги. Василиса озвучила ее мысли. Было как-то неловко.

– Не знаю. У меня такое ощущение, будто я переполнена любовью, не знаю, как объяснить. Да и поймешь ли ты меня… Она, любовь, как горит во мне, а выхода для нее нет, нет того, для кого она, затушить не могу, и отдать некому, вот и живу с этим жаром внутри.

– Ты это, смотри, не сгори только! – попыталась пошутить Наташа. – Ты мне нужна, ох как нужна, подруга моя!

– Ага, боевая подруга пилота. Скажешь тоже! – расхохоталась Василиса, решив, что и правда слишком уж серьезный разговор она завела для дня рождения. – Ладно, буду хранить себя для тебя. Слушай, а что там у нас с судом? Чуть не забыла спросить.

– С судом? Да с судом все хорошо, я с нашими разговаривала, мне сказали, все шансы есть. Тебе даже не обязательно туда приходить. Будем верить, что выиграешь, и на сберкнижку всё тебе перечислят, будешь богатеньким Буратино.

– Ага, пока выплатят, деньги точно в пять монет превратятся, вот и закопаю их тут под деревом.

Девчонки наконец-то развеселились, может, хорошие новости так подействовали, а может, и папина фляжка с волшебным напитком – да собственно, неважно. Василиса побежала в сторону заброшенного фундамента, Наташа за ней.

Птицы испуганно взлетели, возбужденно крича от недовольства, что их потревожили, кружили над островом, переговаривались, переглядывались, не одобряя девчоночье веселье.

Девчонки же носились по всему острову, легкие, смешливые, сами как маленькие пташки, ворковали, пищали, визжали, салили друг друга, увязали в песке, в шутку задевали одна другую, – словом, Птичий остров ожил.

Галя наконец-то переделала все домашние дела, хотя разве можно их все переделать? Вопрос скорее риторический. Особенно умаялась она с рыбой. Миша опять приволок целую ванную осетров. Ох уж эти осетры! А если еще и с икрой, то возни в три раза больше, паюсную-то легче заготовить, но на рынке ценится зернистая – да такая, чтобы икринка к икринке.

Лучше всего у них балык продавался, Миша нашел оптового покупателя, тот сразу всю партию выкупал, денег чуть меньше, чем самим продавать, зато и риска тоже меньше. Лучшие балыки получались из осетра без икры – холостого.

«Как ловко уже у Васьки получается с ними управляться! А она сегодня умаялась. Миша их совсем еще свежими привез, не успел в море разделать, ей пришлось всё самой. Тяжелая работа. Дочка молодец, конечно». Галя укладывала засоленные балыки в холодильники, которых во дворе уже стояло аж четыре. Миша где-то их находил, выкупал, ремонтировал и ставил, увеличивая возможности их нового семейного бизнеса. Если бы не это, то кто знает, как бы они выживали.

Зайдя в дом, она поднялась на второй этаж, глянула на часы с кукушкой.

– Ага, почти пять вечера, Васьки нет, ну ладно, пусть погуляет, давно с Наташей не виделась, а мне пора за Ритой идти, – разговаривала она сама с собой, стоя перед шкафом и раздумывая, что же надеть.

Выбор пал на бежевый кримпленовый костюм с крупными красными гвоздиками в обрамлении синих графических узоров. Очень эффектный! Достала по случаю, а к нему еще и красные босоножки на квадратном каблучке. Одной знакомой из Москвы привезли, а ей мало оказалось. Повезло, да еще и размер обуви совпал. Галя покрутилась перед зеркалом, оглядывая слегка поплывшую фигуру.

– Да уж, не модель, хотя все равно хороша для моих-то сорока пяти. – Она еще раз посмотрелась в зеркало, подвела губы ярко-красной помадой, закрыла гардероб и, довольная собой, пошла к свекрови за младшей дочерью.

Серафима Игнатьевна жила недалеко от них, чуть дальше от моря и ближе к центру станицы. Магазин тоже был ближе. В течение недели ее регулярно навещал кто-то из сыновей или невесток, забегали внуки или правнуки.

Она и сама старалась по возможности и состоянию здоровья навестить то одного, то другого сына и их семьи. Всегда с гостинцами. То пирожков настряпает, то хлеб свежий испечет и принесет. Раньше-то на всех пекла, а сейчас тяжело уже.

Сегодня по случаю дня рождения Василисы баба Сима испекла их любимую семейную ватрушку с творогом и вишней. Рецепт передавался от бабушки к внучке на протяжении уж доброй сотни лет.

Сезон вишни ох и короткий, не успеваешь насладиться, как сочные ягоды заканчиваются. Вишню для ватрушки специально замораживали впрок, чтобы угощаться ею по всем большим праздникам.

Баба Сима сама отбирала самые спелые и крупные ягоды для заморозки, ответственно подходя к этому действу. Приглашала внуков помогать вычищать косточки, шум-гам стоял, беготня, вся перепачканная вишней детвора стреляла друг в друга косточками. Ягоды больше поедали, чем складывали в огромный таз, прямо ежегодная вишневая баталия. Часть шла на варенье и компоты, которые тут же, на уличной печи варились сразу в нескольких больших кастрюлях, а потом закатывались в трехлитровые баллоны, а самые красивые, крупные, отборные морозили – как раз для ватрушки и другого печева.

Получалась у нее огромная творожная ватрушка со сладкой белой нежнейшей начинкой, украшенная по кругу плетеной косой из теста с уложенным «венком» из темно-бордовой сочной вишни. Готовую ватрушку баба Сима выуживала из устья печи на потертой от времени, припыленной мукой деревянной лопате, внуки этот момент особенно любили. Стояли рядом, завороженно открыв рты, в ожидании, не появится ли из печи вместе с ватрушкой Иванушка-дурачок. Потом бабуля перегружала выпечку на толстую старую, промасленную деревянную доску.

Выкладывала поверх горячего, пышущего творожного круга янтарные полупрозрачные крупянистые кусочки топленого масла, зачерпывая его ложкой из потрескавшегося от времени глиняного горшочка. Масло медленно таяло, окрашивая творог в желтый, солнечный цвет, расходилось прозрачными разводами, стекало под вишню, к самому краю косы из теста, которая в печи зарумянивалась, становилась глянцевой от яичного желтка с молоком, коим бабушка смазывала тесто до печки, обмакивая горсть гусиных перьев, перевязанных бечевкой, в сливочно-яичную смесь.

Запах стоял умопомрачительный и слюноотделительный. Все, кто был в этот волшебный момент рядом, так и норовили отщипнуть кусочек божественного яства.

– Мама, мамочка пришла! Бабуля, это же мамочка! – радостная, растрепанная, заспанная Рита выскочила навстречу матери.

– Тихо, тихо ты, егоза. Господи, а что лохматая такая? – Галя поймала в полете младшую дочь, закружила ее по двору, потом поставила на землю и чмокнула в щеку. – Ну все, беги, беги в дом за расческой.

– Галюня, проходи, проходи, дочка. Садись давай, я тут уж и самовар сообразила. Да и ватрушка готова. Будем чай пить? Где Васька-то? – Баба Сима вышла навстречу Гале, женщины обнялись. – Ух ты, какая красавица! Костюм, что ли, новый купила? Хорошо тебе, маркий только слишком, а каблук-то какой, господи, как ты на них ходишь-то?

– Заметила? – Галя довольно засмеялась. – Ну уж, я теперь мать совершеннолетней дочери, мне нужно соответствовать.

Стол стоял чуть поодаль от входа во двор под большим навесом, увитым виноградом со свисающими почти черными гроздьями, спелые ягоды падали на стол, оставляя темные пятна на клеенке.

– Ну что, мы сами сядем или Мишу подождем с Васенькой? Они-то где у вас? – Баба Сима поставила на стол варенье, вазочку с печеньем из сельпо – деликатес, вазочку с конфетами – из города сыновья ей привозили, колбаски домашней подрезала да ватрушку свою фирменную принесла.

Галя хотела пригласить Симу к ним, даже растерялась, увидев, какой стол свекровь собрала, хотя чему уж тут удивляться? Несмотря на возраст, она всегда старалась каждому из них помочь, каждого угостить.

– Давайте сами посидим, а они потом подойдут. Василиса с подругой на пикник поехала – это у них теперь так посиделки у моря называются, а Миша на работе сегодня, поздно вернется, так что мы с вами вдвоем посидим, да и Ритуся с нами. Дочка, идешь чай пить? Смотри, какая ватрушка!

– Мамочка, я тут с котятами поиграю и приду! Можно? – ответила Рита с заднего двора.

Слово за слово, рюмочка за рюмочкой с наливкой бабушкиного изготовления – женщины разговорились.

– Вот, попробуй, я еще вишневую сделала, сладкая, зараза! Да, давай, за нашу Васеньку, пусть у нее все хорошо будет, муж, детки, все как у людей!

– Да! Давайте! За Василиску нашу! – подняла Галя рюмочку одну, потом другую – и как прорвало ее. – Детки? Да какие уж тут детки! – низким, грудным голосом, по-бабьи заголосила Галина. – Ой, не знаю, Серафима Игнатьевна, как мне быть-то! Нужно сказать, сказать кому-то, беда-то какая у нашей Васеньки, беда-то какая!

Галя чуть поплыла на жаре, настойка у бабы Симы, видимо, крепкая оказалась, хотя так легко пилась. Не выдержала, стала буквально изливать все то, что наболело в ней, что носила в своем материнском сердце, все, что никому не могла сказать, даже мужу. Да и то, что недавно узнала, и так ошалела, задохнулась от нового фортеля своей дочери, что опять от мужа утаила, не хотела его шокировать, а тут… как на духу выдала свекрови.

– Не может быть детей-то у Василисы, мне еще тогда, в больнице, доктор сказал, когда ей пятнадцать было. Я-то, дура, не сказала никому, как-то не к месту было, думала, позже скажу, а там уж и не смогла… Так что никто не знает, ни она, ни Миша. Ну вот как, как же она жить будет, как замуж ее отдавать, зная, что пустая она, что деток у того парня не будет от нее, как жить-то с этим ей?! – вывалила Галя свекрови все, что носила в себе, свою боль и сомнения. Потянулась и налила себе еще настойки.

– Погоди-ка, погоди, не части, не поняла я что-то, а чой-то у молодой девки детей быть не может? Что за дурость-то такая? – осторожно спросила баба Сима, соображая, что происходит.

– Да если бы дурость! А то главврач в гинекологии сам меня вызвал и сказал, что матка у нее не развитая, ну, как бракованная, что ли, нельзя с такой маткой забеременеть. Детская матка, такой термин у них… – Галя тихо плакала. Выдав эмоции, она сама как-то притихла, пережив еще раз все, что копила в себе.

– Ох тебе же господи! Спаси и сохрани! Что ж делать-то? – всплеснула руками баба Сима.

– Вот и я о том, как же замуж ее выдавать? Я потому и не поддерживала ее с этим Павлом, не знала, как будет потом, а рассказать не могла. Вот и испортила отношения с Васенькой, она волком на меня смотрит, а кто виноват? А Миша? Он же уже с родителями Лешки Семенова, который почти год ходит, сохнет по ней, обо всем договорился, хотели к Новому году сватать. И как? Как нам им в глаза смотреть? Я же и виновата! А сегодня мне рассказали, еще беда у нас!

– Господи, что у тебя за день такой, что еще случилось? Помер кто?

– Да может, и не помер, а хуже. Наша-то Василиса в суд – представляете? – в суд на совхоз подала.

– Как в суд? Это ж какой суд-то? За что? – Баба Сима почувствовала, как кровь прилила к ее лицу, давление, видимо, подскочило; она схватилась за сердце и стала обмахивать лицо газетой.

– В суд на взыскание заработной платы. Совхоз-то много месяцев зарплату нам всем не платит, а в суд, видите ли, только наша Василиса додумалась подать. Как же мы с Мишей, агрономы совхоза, будем теперь людям в глаза смотреть?!

– Осподи! Позор-то какой! – вскрикнула баба Сима, сообразив, что же произошло.

– Вася, Васенька пришла! – закричала Рита, прибежав с рыжим котенком на руках.

– Где? Где Василиса? – Галя, испуганно оглядываясь, побежала к калитке, соображая по пути, что из того, что она сейчас рассказывала – да нет, не рассказывала, а кричала на весь двор, не контролируя себя, – слышала ее старшая дочь. – Какой кошмар, господи, какой кошмар!

Ночь выдалась звездная. Небо словно слилось с морем. Было непонятно, где водная гладь, мерцающая миллионами светящихся огоньков, а где небосклон, щедро усыпанный августовскими, особенно яркими звездами.

Холода она не чувствовала. Летнее белое платье в синий горошек ночью смотрелось неуместно. Об этом она думала меньше всего. Василиса сидела под стеной родного дома, прижавшись спиной, подтянув к себе колени и обняв их руками, на еще чуть теплом желтом, мерцающем в свете луны песчанике с остатками наведенного ею утром узора. Маленькая и хрупкая фигурка ее была почти незаметна в темноте.

Песок остывал так же, как и она. Когда-то этот дом, двор, каждая соринка и песчинка в нем были для нее самыми теплыми и родными на свете, а сейчас она смотрела на знакомые предметы совсем другими глазами, словно прозрела, и картинка сменилась, как слайд в проекторе с диафильмами.

В этом месте никому в голову не придет искать ее. Они, верно, думают, что она куда-то сбежала. Если вообще думают о ней. А какой смысл бежать? От себя все равно не сбежишь, да и от них всех тоже. Это же навсегда. Какое страшное слово… Василиса задумчиво смотрела на небо. Крупные яркие звезды тихонько мерцали ей в ответ, словно слушали и слышали ее мысли, хотя свой внутренний монолог могла слышать только она сама.

Содранная коленка саднила и кровоточила. Приклеенный наспех, уже пожухлый лист подорожника съехал набок от проступившей сукровицы, обнажив израненную кожу. От бабушкиной калитки она бежала, боясь быть застуканной, как воришка, только это не она украла, это у нее всё украли, жизнь ее своровали. Слезы застилали глаза, воздуха не хватало, впереди шли какие-то люди, а тут она; метнулась в сторону от стыда и споткнулась – вот и коленка, да и платье испачкала. Кое-как до дома добрела и забилась, словно побитая собака, за угол дома во дворе.

Да, она слышала, слышала весь их разговор. Нет, не подслушивала, а услышала случайно. Хотя, может, именно для нее это и говорилось? Может, мама не могла сама ей сказать, а тут – вот так, якобы для бабушки, а на самом деле… Могла ли мать знать, что она там стоит? Да нет, не знала, конечно, что уж тут придумывать!

Она хотела войти и посмотреть матери в глаза, а потом… Стыдно стало, самой себя стало стыдно и омерзительно больно, будто она грязная, порченная какая-то. Мерзко. От всего этого мерзко.

«За что? – думала она. – Почему? Паш, а вот и не будет не только нас, но и меня, продолжения меня не будет, ты слышишь? Как? Ну как ты мог? Как ты посмел меня бросить тут одну с ними со всеми?!» Слезы струились по щекам, уже не слушаясь ее, просто текли и текли, она зажмурилась, боясь громко всхлипывать – а то услышат, найдут ее, и придется смотреть им в глаза, слушать их, а это было абсолютно невозможно!

«Что они теперь со мной сделают? Так и буду теперь служить им всем? Вечно стирать, мыть за ними, гладить на всех, потом горшки выносить, рыбу эту проклятую до содранных в кровь пальцев чистить. Ненавижу, ненавижу я рыбу эту, ненавижу! Для этого я родилась? А? Господи, если ты есть, скажи мне, разве для этого?!»

Рядом в будке храпел уставший от жизни и дневной жары Юстас. Он был совершенно одинок в своей собачьей старости, дряхлый, плешивый. Увидев что-то во сне, он вдруг заскулил и засучил лапами в сонном невидимом беге от кого-то или к кому-то, чуть повиливая хвостом.

«Господи, ну пожалуйста, прошу тебя, сделай так, чтобы я жила одна, совсем одна, в своем доме, в своем, понимаешь? Пусть, пусть я бесполезная, пустая, никчемная… Пусть! Ну сколько это все может продолжаться? Пожалуйста, Господи, услышь меня, если ты вообще есть… А, крылья… Помню, да, я помню про крылья. Ноша. Так вот она, что ли, моя ноша? Нет, не хочу, я не хочу крылья, мне уже не полететь, Господи, ты видишь?!» – неслышно кричала она всем сердцем. Душа ее стонала, посылая сигналы-вопросы во вселенную, просила и умоляла. А звезды лишь безмолвно мерцали в ответ.

«Спать, Господи, я просто не могу больше и хочу только спать, столько, сколько мне нужно. Можно? Можно я посплю?» Обессилев от своих эмоций и слез, она свернулась клубочком под кустом смородины и так, ничем не укрывшись, заснула.

С утра все тело ломило, коленка подсохла, и когда Василиса вставала, запекшаяся ранка лопнула. Красная струйка крови ручейком побежала по ноге.

Она вытерла кровь листом смородины. Боли не чувствовала.

Ее так никто и не нашел.

А может, нашли и оставили лежать под кустом? Не хотели тревожить? Это было неожиданно и странно.

Оглядевшись, она заметила, что Юстас лежит в какой-то неестественной позе. Он напоминал серого игрушечного ослика из детского сада. Лежал на боку, вытянув все четыре большие толстые лапы. Будто он стоял на них, а потом потерял равновесие или одеревенел и упал на бок. Пасть его чуть приоткрылась, явив миру оставшиеся пожелтевшие клыки, розовый язык свисал на бок, как лоскут мяса. Глаза неподвижно смотрели в небо.

Любимый друг детства тоже покинул ее. Он больше никогда не встретит ее веселым вилянием хвоста, не протянет пушистую лапу, не сможет лизнуть в губы слюнявым шершавым языком и побежать за велосипедом, чуть прихрамывая и еле поспевая за ней и Игорьком, навстречу их приключениям.

Автобус на Краснодар ходил раз в неделю, по четвергам. Отправление в семь утра. Сегодня была среда.

Нужно успеть собраться.

Они пришла намного раньше. Видела, как открыл скрипучие двери грузный водитель в голубой свежевыглаженной рубашке; еще чуть – и тяжелый влажный воздух салона смешается с липким по́том мужского тела, пропитает тонкую ткань небесного цвета, сведя на нет утренний труд заботливой жены.

Василиса первой зашла в еще прохладный салон старенького автобуса, замешкалась возле водителя. На его безмолвный вопрос достала скомканную крупную купюру и протянула оплату за проезд. Мельче денег у нее не было. Это был подарок бабушки на ее день рождения – купишь, внученька, что-то радостное для себя. Вот она и покупает – свободу. Куда уж радостнее.

Водитель поворчал:

– Сдачи-то с утра нет. Откуда же? Приходи уж в конце рейса. Ты до Краснодара? – спросил мужчина окинув взглядом ее небольшую сумку.

Вещей-то – кеды да тренировочные, да Пашины письма – ее ценность, мало ли что они с ними удумают сделать! А еще – халатик любимый, пара футболок, да один свитер прихватила. Не во что складывать было больше, чемодана у нее не было, а у родителей брать… А тащить как его? Разве с чемоданом сбегают из дома?

– Да, до Краснодара.

– Ну садись в конце, дочка, а то сейчас народу придет!

Автобус, перегруженный пассажирами, тронулся, тяжело кряхтя и чихая уставшим нутром.

Она расположилась в самом конце, на длинном трехместном диване. Пружины под стертым дерматином подпевали в такт движению, заранее готовясь скрипеть особенно усиленно на знакомых им за годы службы кочках. Когда она была маленькая и ездила с родителями в город на ярмарку, любила залезать коленями на этот диван и смотреть на уплывающие вдаль облака, следить за вьющейся лентой охристой дороги, мечтая о новых городских впечатлениях. Сейчас она уж взрослая, и так сидеть неприлично. В ноги ей кто-то поставил огромную корзину с еще теплыми яйцами и белое эмалированное ведро с черными проталинами сколов эмали. «Бабуля убила бы за такое ведро в хозяйстве», – подумала Василиса.

Автобус действительно был набит битком, словно вся станица именно в этот день решила сбежать вместе с ней. Притихшие куры-наседки в корзинах, краснобокие ароматные наливные яблоки, остро пахнущие чесноком круглые колеса жирных колбас, творожные головы, заботливо накрытые влажной марлей, – все это станичное богатство везлось в город, чтобы по возвращении, пройдя путь от денежных купюр до новеньких промтоваров, вернуться обратно в станичные дома.

Возбужденные поездкой женщины живо обсуждали последние новости, чинно приветствовавшие друг друга мужчины погружались в утренние газеты. В начале салона плакал младенец, а беременная девушка охала и ахала всю дорогу, хватаясь за живот.

Через некоторое время пути тревога и страх того, что ее обнаружат и не дадут сбежать, отпустили, уступив место усталости. Сон сморил Василису.

– Вставай, слышь? Вставай, тебе говорю. Приехали. Краснодар. – Низкая полная женщина в цветастом платке, с красным лицом, вытаскивала ведро из-под ног Василисы.

Она с удивлением огляделась вокруг. Проспала всю дорогу. Автобус прибыл на знакомый ей с детства автовокзал Краснодара. Пассажиры уже разбежались по своим делам.

Стряхнув с себя остатки сна, Василиса от души потянулась, расправила плечи, вытянула в стороны руки.

«Теперь никто и замечания-то не сделает, что тянуться неприлично. Сама, она теперь все сама. Что-то снилось всю дорогу. Остались неясные акварельные воспоминания. Какой-то мужчина, большая красивая машина и уютная старушка в старом домике, которая ей все время ей что-то говорила, настойчиво повторяла свою мысль. Птицы, да за ней летели птицы; они не хотели отпускать или, напротив, провожали ее, обещая счастье?»

Остатки сна растворились, уступив место практичности.

– Вот твоя сдача. Держи. – Водитель протянул ей деньги. – Тебя встречают?

– Спасибо! Нет. Я сама. – Она подхватила сумку, ступила на горячий серый асфальт.

Город обжег плотным чужим воздухом, тут же смешавшись с остатками ароматов станичных яблок и чеснока, людского пота, машинного масла, перебив их чем-то совсем другим, незнакомым ей. Она тяжело вздохнула, нерешительно отпуская поручень автобуса.

«Дальше будет только лучше!» – всплыли в памяти слова из ее сна.

Василиса оглянулась на водителя автобуса, улыбнулась ему и, уже уверенная в себе, пружинящей походкой, выпрямив спину, держа на локте сумку с вещами, направилась на выход в город, который ее ждал.

28 февраля 2025 года

Таша Муляр