В разгар сельхозсезона и мать, и отец работали почти без выходных, и лето было тем самым волшебным временем, когда Василиса с братом были предоставлены сами себе целыми днями. Понятно, что домашние дела никто не отменял, но все равно это была настоящая свобода! Напоив с утра кур и гусей, чуть прибравшись в доме, они заскакивали на велосипед и, прихватив виляющего хвостом-вентилятором пса, мчались к морю.

Чаще всего и позавтракать забывали. Не беда! По пути к морю, а ехать было буквально минут пятнадцать, всегда можно было найти чем перекусить – станица щедро делилась своими дарами: в начале лета – бордовой, с тугими бочка́ми черешней, потом – золотистыми, с розовыми «щечками» абрикосами или мелкой, чуть горьковатой, утыканной темными конопушками, напоенной кубанским солнцем оранжевой жерделой – диким абрикосом, в изобилии растущим вместо лесополосы вдоль полей, перемежаясь с душистой белой акацией.

Когда весной лесополоса цвела, над станицей стояло плотное, ароматное густое марево, напитывая все вокруг необыкновенным запахом цветущего абрикоса, на смену которому приходила акация – сочетание нот апельсина с миндальным оттенком.

Это был аромат детства, который многие потом в своей взрослой жизни, покинув станицу, безуспешно пытались вспомнить или найти в дорогущем парфюме.

В июле-августе лакомились ароматными яблоками и грушами – идешь по краю садов, набираешь в подол платья или за пазуху заправленной в штаны рубашки, чуть пройдешь, а там еще краше плоды висят, высыпешь набранное и рвешь снова, отбирая самые сладкие и сочные. Им и конфет-то толком не хотелось, сладости хватало от ягод и фруктов. Потом до самого позднего вечера купались, возились в песке, рыли ходы в глине, ловили руками и ногами рыбу, питались тем, что удалось добыть на земле и в море. И лучше не было времени, чем лето!

Наступила та самая долгожданная суббота июля, когда они собирались на замес к семье Хиляевых. Всю неделю Василиса старалась выполнить домашние дела заранее, чтобы осталось меньше на субботу. Встали утром совсем рано, родители чуть свет уже уехали в поле.

Игоря семья Хиляевых пригласила на замес как опытного наездника, а Василиса напросилась с ним, но и от нее помощь будет. Брат и его друзья хорошо держались на лошадях, хотя совхозные кони для верховой езды не были обучены: строптивые, норовистые, их больше в телегу запрягали. Седел нет, только уздечки. Это особое искусство – усидеть на коне, не приученном к наезднику, без седла и стремян.

Пацаны коней знают хорошо – у каждого свой характер и норов, – недаром же подростки все свободное время на совхозной конюшне пропадают. Сами распределят между собой, кому какой достанется, оседлают и пригонят коней, которых совхоз выделил Хиляевым во временную аренду за небольшую плату, а иногда бывало, что и без оплаты договаривались. Вся станица – друг другу сваты, кумовья да братья, одни другим помогают и выручают. Зарплаты небольшие, вот и крутятся все, кто как может.

Василиса с женщинами вначале будет наблюдать за тем, как мальчишки на конях месят красную глину. Мужики, словно в топку, подбрасывают солому в огромную яму, постоянно добавляя воды из огромной бочки, стоящей рядом. Потом все вместе будут помогать мужчинам укладывать готовую смесь в специальные деревянные формы для саманного кирпича. Мужчины вилами выбрасывают из замеса огромные комья влажной глины с торчащей соломой, а женщины и подростки – кто лопатами, кто ведерками – разбирают и складывают в деревянные формы, все вымазанные охристой глиной, с шутками, песнями и прибаутками. Смех, крики, весело. Все перепачканные и смешные, подшучивают друг над другом, а в конце еще и хозяина дома могут выкупать в оставшейся жиже. Обливают и желают, чтобы дом долго жил.

Кони ходят по кругу, топчутся недовольно, укрощенные пацанами. После замеса женщины столы будут накрывать, застолье – обязательно. Будут угощать всех, кто на помощь пришел.

Для молодежи замес был большим праздником, на котором все вместе делают одно дело, себя показывают, на других смотрят. А сколько молодых семей сложилось в станице, познакомившись на замесе! Потом и их дома строили всем миром.

Летом замесы были то в одном, то в другом дворе – саманный кирпич должен хорошо просохнуть, для этого нужна жаркая погода. Каждый раз подростки с удовольствием присоединялись, и были уже те, кто филигранно управлялся с лошадью. Конь-то – он живой, может встать в яме, заупрямиться, отказаться работать, – непростое это для коня дело, неохота ему, увязая в глине, перетаптываться, перемешивать маслянистую густую массу, пахнущую по́том и соломой.

Опытные наездники коня уговорят, дело сделают и гордые ходят, похвалу от хозяев получают. Игорь тоже выучился с лошадьми договариваться, частенько вместе со своим другом Пашкой на скотном дворе и в конюшне время проводил, всех совхозных лошадей знал, поэтому в сезон замесов они оба были нарасхват в станице.

Сегодня день выдался особенно жарким. Семь утра. Солнце, не стесняясь, транслирует дневную жару, вот так вот сразу, без прогнозов, без заигрывания, сплошным потоком. Еще чуть – и будет негде скрыться, даже тень великанов-ясеней, стоящих вдоль центральной улицы станицы, не спасет. Виноградные лозы, заботливым тентом накрывающие все дворы, не обещают прохлады, усиленно наливая стремительно спеющие грозди, ловя подоспевшее солнце.

Сегодня горячо будет всем – и людям, и лошадям. Огромная бочка воды уже привезена, стоит, напитывается солнечными лучами, прогревая свое водяное прохладное нутро. Жирная охристая глина, тем же заботливым трактором перемещенная заранее с родных берегов Азовского моря во двор Хиляевых, за пару дней успела заветриться и начала подсыхать, прощаясь с остатками влаги, превращаясь в растрескавшуюся каменную твердь, стремительно обесцвечиваясь, словно выгорая на солнце, отдавая ему лучшие краски.

Брат с друзьями договорились встретиться около Дома культуры и потом вместе пойти на конюшню, забрать лошадей. Некоторые из хлопцев не виделись бо́льшую часть лета: кто-то уезжал на подработку, кто-то помогал родителям в совхозе, некоторые ездили в трудовой лагерь. Встретившись сегодня, они с увлечением рассказывали, как провели это лето, делились своими новостями.

Василиса стояла в сторонке от брата с его компанией, то и дело поглядывая на дорогу в ожидании Наташи, которая должна была к ним подойти, да отчего-то задерживалась.

Все утро вместо домашних дел Васька прокопалась в шкафу, решая, что же ей надеть так, чтобы было прилично и удобно, по-рабочему, ведь она к вечеру вся в глине будет, но чтоб при этом не выглядеть пугалом – вокруг будет полно парней. Выбор пал на старую отцовскую футболку белого цвета, которая чуть прикрывала ей бедра, и школьные тренировочные штаны.

В брюках и блузке идти было нельзя: отец выступал категорически против женщин в брюках или, не дай бог, в джинсах. Поэтому у нее и брюк-то не было, хотя в шортах или джинсах было бы очень удобно работать. А ведь у некоторых девчонок были джинсы – так здорово сидели на них, подчеркивая фигуру!

В платье или юбке идти тоже нельзя: наклонишься, пока будешь глину раскладывать, и все твое исподнее наружу, неприлично это, осуждающе звучал в голове голос матери. Поэтому она надела треники, подкатав их до колен и избавившись таким образом от ненавистных штрипок-петель, надеваемых на стопу, чтобы тренировочные штаны держались и не подскакивали – ткань у них была тонкая, моментально вытягивалась на коленях, а про цвет Василиса старалась вообще не думать – непонятный линялый синий ее раздражал. Ну как можно было использовать такой краситель?!

Видимо, чувство прекрасного в ней было врожденным, перешло от матери, которая, несмотря на то, что в магазинах почти ничего из стильных вещей купить было нельзя, удивительным образом как-то умудрялась выглядеть по последней моде из журналов «Бурда» и «Верена». Эти красочные глянцевые журналы привозили в станицу из Ростова или Москвы, передавали из рук в руки, снимали копии выкроек, перерисовывали модели и шили у портних.

Мама не просто заказывала платья из этих журналов для себя, а затем и для повзрослевшей дочери, она еще и вносила свои коррективы в модели, объясняя собственные идеи швее. Потом многие модницы станицы охали, ахали и просили сшить им так же, как у Гали Бондаренко.

В результате Васькиных раздумий возле шкафа и выбора между красивым и уместно-удобным из зеркала коридорного трельяжа на нее смотрела худощавая девчонка с высоко уложенной в корзинку смоляной косой, открытым высоким лбом, обрамленным выбившимися завитками кудрей, и темно-синими глазами цвета южной ночи. Далее взгляд Василисы опускался ниже, и там ей всё не нравилось, но ничего не поделаешь, придется идти так.

Вздохнув, она вытащила из ящика под трюмо мамин бязевый белый с мелкими звездочками синих васильков платок, накинула его на голову, перехватив под уложенной косой и сдвинув повыше со лба, осталась довольна собой, насколько это возможно, и бегом спустилась со второго этажа – догонять уже вышедшего со двора брата.

– Игорь, Игорек, ну подожди меня, я уже! – кричала запыхавшаяся Василиса, на бегу поправляя съехавшие с коленей отвороты тренировочных штанов. У калитки задержалась, глянула на удаляющегося брата и быстро вернулась в дом, схватила с вешалки свою хлопковую рубашку в мелкую белую с синим клеточку – брат из нее давно вырос и отдал Ваське, – обвязала рубашкой бедра, перекинув узлом рукава внизу живота, еще раз окинула себя взглядом, решив, что теперь похожа на Нину из «Кавказской пленницы», и, довольная собой, кинулась догонять брата.

Дом культуры располагался в длинном трехэтажном здании с помпезным крыльцом и колоннами. Он был точной копией здания детского сада, куда ходила сама Василиса, ее брат и сестра, – детсад «Лучик», лучший в станице. Внутри помещения были большие окна с низкими широкими подоконниками, на которые детвора забиралась и провожала грустными взглядами спины удаляющихся на работу родителей. Некоторые даже плакали, но буквально пара минут, чей-то смех, призыв воспитателя – и подоконники пустели, а их недавние обитатели уже вовсю весело ворковали в группе.

На лестничных пролетах – высокие окна от первого до третьего этажа, украшенные разноцветными витражами, созданными художниками по заказу совхоза. Тематика витражей у детского сада и Дома культуры различалась. Для детей художник изобразил маму с малышами на руках в окружении цветов, для заведения культуры – различные виды музыкальных инструментов.

Василиса любила эти картины из стекла. Находясь внутри помещения, рисунок полностью разглядеть невозможно, он состоит из слишком крупных элементов. Зато можно было рассматривать мир через желтое или красное стекло, и тогда пасмурная зимняя погода казалась светлой и солнечной, предметы меняли очертания и цвет – например, зеленые деревья через синее стекло представали черными сказочными великанами с сидящими на ветках русалками, словно картинка в театре теней, который однажды приезжал к ним на гастроли. Она больше нигде не видела таких цветных окон.

Ожидая Наташу, Василиса смотрела на свое отражение в стекле – да, платок ее немного украсил, конечно, но вот эти штаны… Не нравилась ей девушка в отражении! Чуть сместив фокус, она стала разглядывать Игоря и его друзей, не узнавая их, настолько они изменились, стремительно повзрослев за это лето. Раньше были пацаны – чуть старше ее, но все-таки мальчишки, а сейчас перед ней молодые мужчины, с которыми вот так запросто не побегаешь и не поныряешь за рыбой, робко даже просто подойти к ним. Чем-то неуловимым они разительно отличались от себя же вчерашних.

Игорек был старше Васьки на три года, ему осенью в армию уходить. На сестру смотрит свысока, то вроде опекает – внимательно следит, чтобы к ней разные подозрительные, с его точки зрения, элементы не приставали, чтобы вела себя скромно, от друзей своих тоже оберегает, удерживает при себе, то, наоборот, говорит ей: «Кыш, мелочь, тут взрослые собрались!» Это когда с пацанами стоит и курит смело – взрослый же уже, а она хочет рядом с ними побыть, ей интересно послушать, о чем они говорят, поучаствовать, высказаться наравне, а потом с Наташей и другими девчонками обсудить.

Сегодня она на «мелочь» обижается, брат чувствует это, смотрит виновато, но перед друзьями рисуется и продолжает с ней разговаривать свысока.

«Тоже мне, взял моду! Хотя и правда, зачем ему постоянно сестра под ногами. У парней свои разговоры». – Василиса с неохотой, но отходит в сторону, вздыхая про себя о тех временах, когда они были намного меньше и почти на равных… Хотя, конечно, нет, не на равных, их ведь разделяют целых три года. Интересно, как Игорь жил три года с родителями и без нее, и без Риты. Совсем один был. Ей никогда не испытать такие ощущения. Недавние мысли вернулись к ней.

Когда Василисе было около тринадцати, на одном из семейных праздников в доме брата отца ее усадили на краю стола. Отмечали юбилей ее дяди, дело было летом, сидели во дворе дома за длинными столами, щедро уставленными традиционными станичными яствами. Взрослые вели разговоры, поднимали рюмки и произносили тосты. Ребятня – Васькины двоюродные братья и сестры – сновали там и тут, мешали взрослым, играли в прятки, то и дело хватая со стола то вкусный пирожок, то круглую ватрушку.

Отец сидел рядом с братом, мама помогала женщинам ухаживать за гостями. А Василису усадили рядом с бабой Симой и наградили коляской с младшей сестрой. Так она и просидела почти весь праздник, приглядывая за сестрой и общаясь с бабушкой, пока та не отпустила ее побегать с другими внуками. Рита в коляске наотрез отказывалась лежать, как ее ни укачивали. Пришлось Василисе то и дело ее на руки брать. Малышка отталкивалась ножками от колен сестры, подпрыгивала, хохотала, улыбалась розовыми деснами и все норовила пальчиками за Васькины банты схватиться.

– Ба, а ты кого больше любишь? Игорька, меня или Риту? – тихо спросила Василиса у бабушки, поймав ее полный любви взгляд, обращенный на маленькую, похожую на живого розового пупса Маргариту. С трудом удерживая вертлявую сестру на коленях, Василиса прислонилась к бабусиному плечу и, не глядя ей в глаза, напряженно ждала ответа.

– Как – кого сильнее люблю? Это что ты придумала? Всех люблю одинаково! – Серафима Игнатьевна сердито глянула на внучку, обняла за плечи и чмокнула в макушку, растерявшись от вопроса. Ну вот как тут ответить?

Сама же сидела и вспоминала каждого из своих семерых сыновей. Как можно кого-то больше или меньше любить? Все они такие разные, непохожие, и каждый – твой единственный, самый любимый, для каждого есть место в сердце матери.

Как-то не задавали ей сыновья таких вопросов. Может, оттого, что мальчики, а может, просто некогда ей было с ними по душам-то говорить, то в доме, то со скотиной, то в поле – всюду работа была, и дети тут же все работали при ней.

Это сейчас она может вот так на лавочке сидеть, пока праздник вокруг, и с внучкой от старшего сына говорить. Кого же она больше любит? Да и внуков-то у нее, кроме как от Мишки, еще от шестерых сыновей. Богатая она бабушка, а быстро соображать так и не научилась.

– Знаешь, Васенька, я тебя люблю на целых двенадцать лет больше, чем Маргариту! – торжественно произнесла Серафима Игнатьевна, найдя наконец, что ответить.

– На двенадцать лет больше? – задумчиво протянула Васька.

– Ну конечно, я же тебя знаю дольше на двенадцать лет, и все эти годы очень люблю, а с Ритой только год назад познакомилась и люблю ее всего один год.

– Ну, бабуля! Вот ведь ты какая! – рассмеялась Василиса. Рита у нее на руках, заметив улыбающуюся бабушку и сестру, тоже залилась звонким смехом.

– И эти двенадцать лет, внучка, у нас с тобой навсегда останутся! – очень довольная своей неожиданной находчивостью, улыбаясь, добавила Серафима Игнатьевна.

Все приятели брата были и ее друзьями – во всяком случае, Василиса их таковыми считала. Это участь младшей сестры при старшем брате. Василиса ухаживала за Игорьком, а он за ней присматривал. Отводил в садик, потом в школу, днем брал везде с собой с малолетства. Мама не разрешала оставлять ее одну, а он хотел с ребятами играть, так вот и играли все вместе – с бесполезным «довеском» Василисой, которую Игорь таскал за собой, как хвост.

Так и сложился их неразлучный квартет – старый велик с «мужской» поперечиной-рамой и скрипящим на каждой кочке багажником, собранный для них отцом из остатков бог знает чьих древних велосипедов, худощавый белобрысый Игорек, чернявая Василиса и рыжий с подпалинами, чуть косолапый пес Юстас породы «благородный дворянин», как говорил про него отец.

Юстас с рождения был собакой непростой судьбы. Еще щенком он попал под машину, выкатившись на дорогу в неурочный час. Повредил переднюю лапу, на которую теперь чуть припадал, перемещаясь за их великом танцующей походкой. Он был рожден от чистопородной овчарки, принадлежащей одному из братьев отца, в результате ее большой любви с залетным гастролером – псом, который вместе со стаей прибился к их станице со стороны моря, где много бродячих собак шастают в поисках счастья, особенно по осени. Пока отец с братом были в море, овчарка ждала на берегу и дождалась, огорошив через несколько месяцев всю семью пушистым приплодом из трех забавных толстолапых щенят. Двоих забрали в другую станицу, а будущий Юстас, повредивший лапу, был никому не нужен, пока Васькина мама на одном из праздников в доме свата не влюбилась в смешного, похожего на медвежонка щенка, сжалилась и забрала его к себе домой.

Почему Юстас? Папа в то время увлеченно ловил все серии недавно вышедшего на экраны фильма про Штирлица. Позывной главного героя – Юстас и стал именем щенка, который все время куда-то норовил залезть. Шестилетняя Васька таскала его за собой в дом, в постель, в комнаты – его везде обнаруживали по маленьким лужицам. Папа ругался и приговаривал, наступив носком в след очередного щенячьего преступления: «Юстас никогда еще не был так близок к провалу». Так он и стал Юстасом, вырос в громадного лохматого пса – любимца всей семьи и недруга очередного петуха Молчуна.

Отец соорудил для него большую будку, в которой Юстас прятался от солнца и дождя, а днем, во время их с братом прогулок, всегда был рад составить компанию и охранял Василису на пляже, грозно рыча на приближающихся залетных родственников своего возможного отца.

Так они и носились по станице втроем плюс скрипящий велик, собирая ватагу друзей брата по дороге к морю, до которого было минут десять восхитительной езды навстречу соленому ветру, через поле с глазастыми подсолнухами летом и через акации, от аромата которых можно захмелеть, цветущих в меже на границе полей, весной. Василиса была единственной девчонкой средь мальчишеской шебутной банды, ее вроде не принимали всерьез – так, довесок, мелюзга – и в то же время вовлекали в свои игры, давая порой пренеприятнейшие задания под предлогом «если хочешь играть с нами». Цель этих заданий на самом деле была отделаться от надоевшей маленькой девчонки.

– Если хочешь сегодня с нами рыбу ловить и купаться ехать, то обещай, что прыгнешь животом на газету, – усаживаясь на велик и грозясь уехать без нее, говорил Игорек, поглядывая на хохочущих друзей.

– Зачем? Как это – на газету? – Василисе было семь, по смеху мальчишек она понимала, что это смешно. Да и как Игорек может плохое предложить? Кивала и соглашалась: – Ты мне покажешь как? – отчего друзья брата закатывались от смеха еще больше.

Она забиралась на багажник велика, обхватывала брата за талию, Игорь командовал Юстасу: «Вперед!» – и вот они уже на море. Сейчас она хорошо знает, что такое «животом на газету». На воде стелют газету, ты забираешься пятками на «замок» из четырех мальчишеских рук, сцепленных крестом, обхватываешь мальчишек за шеи, они считают хором до трех и на «три» подбрасывают тебя в небо над водой что есть мочи. Ты летишь и потом плюхаешься со всего маху животом на ту самую газету, ждущую тебя на водной глади. Адская боль скручивает все тело от удара о, казалось, тонкую бумагу.

Она терпела. Слезы наворачивались, но с мальчишками плакать нельзя, иначе обсмеют и своей не станешь. Подныривала от боли, проплывала рыбкой к берегу, когда боль чуть отпускала, выпрыгивала из воды, стараясь изо всех сил не разреветься – она же смелая, как они.

– Я сделала! Всё? Идем рыбу ловить?

Сколько их еще было пройдено, тех смешных и жестоких детских испытаний! Хотя тогда они не казались ей жестокими. Брат ее любил, возился с ней, а она рада была быть при нем, просто у мальчишек всё не так, как у девчонок, с которыми Василиса дружила только в саду и в школе. С мальчишками совсем по-другому и намного интереснее. Так она постепенно стала своей – пацанкой, выдержавшей все выпавшие испытания.

Когда же родилась Маргарита, Василиса почти перестала ездить с братом. Она повзрослела, перешла в статус старшей сестры и теперь гуляла с коляской или возилась с малышкой дома. А ее раннее «мальчишеское» детство навсегда осталось в ней той тонкой, натянутой от самых пяток и до голубого манящего неба, струной, которой она становилась, летя со сцепленных над водой рук, зажмурившись от страха и предстоящей боли, на покачивающуюся на блестящих волнах безобидную газету.

Разглядывая ребят, Василиса размышляла, мог бы кто-то из них ей понравиться не как друг, а как… Тут мысли сбивались. Парень? Муж? Жених? Может, это будет любовь? Вот так вот – раз, и она сразу поймет, что это любовь?

Или как это происходит? В романах, которые она читала, все было слишком ненастоящее какое-то, что ли, далекое от реальной жизни Василисы Бондаренко. Она не могла представить в своей жизни те ситуации, которые описывали авторы.

Вообще-то, Василиса читать любила и глотала запоем Хемингуэя, Дюма, Брэдбери, Конан Дойла и других авторов, любезно рекомендуемых ей школьным библиотекарем Валечкой, которая пришла к ним работать сразу после колледжа и была ненамного старше Василисы. Вкусы у девушек совпали, и Валечка активно способствовала расширению литературного кругозора Василисы. Несмотря на это, нужно сказать, что Василиса с трудом преодолевала, например, страницы пухлого тома романа Толстого «Война и мир», особенно трудно шли сцены войны, и она даже с некоторым раздражением перелистывала страницы в поисках той самой любви.

– Эта девушка – такое сокровище, такое… Это редкая девушка… – говорил Пьер о Наташе Ростовой. Милое впечатление о Наташе, которую он знал с детства…

Ну вот разве хоть кто-то из их станичных пацанов может так красиво и романтично сказать о ней? «Это редкая девушка…», «Милое впечатление от Василисы, которую я знал с детства…» – пыталась она примерить на себя. Однозначно – нет. А если нет, то как это будет выглядеть? Что говорят друг другу? Из чего рождается та самая любовь, которая на всю жизнь? Хотя бывает ли она на всю жизнь?

Теперь Василиса поглядывала на отца с матерью не так, как раньше.

Она всегда считала, не задумываясь, что между родителями любовь. Хотя нет. Не так. Она всегда знала, что у них семья, а семья – это, безусловно, любовь, но только любовь эта не такая, как у Пьера к Наташе или как у Сони к Раскольникову.

Достоевский был, на удивление Валечки, проглочен Василисой буквально за неделю. Потом она, потрясенная, месяц ничего не брала в библиотеке, находясь под тягостным впечатлением от переполнявших ее неоднозначных эмоций.

«Тварь дрожащая или право имею?»

Убить для себя и чтобы разобраться в себе? А Соня, как она с этим жить стала? В общем, вопросы роились и путались, обсудить было не с кем, да она и стеснялась такое обсуждать, какое-то это слишком личное, как про это говорить? Ведь она – это ж надо подумать! – оправдывала Родиона Раскольникова. Хотя тут же его и порицала. Странные ощущения. Запуталась вконец Василиса.

Это собственное внутреннее разногласие пугало Василису, которая до этого считала себя вполне понятной и четко отличающей хорошее от плохого. Теперь же она стала на многие окружающие ее события, поступки людей и их отношения смотреть по-другому, осознавая, что все, видимо, не так просто и однозначно, как она думала. Эти размышления и чувства совпали со взрослением, с переменами в организме. Чем дальше, тем запутаннее и от этого еще интереснее казалась ее жизнь.

Она присматривалась к отношениям отца и матери. Даже позволяла себе думать о том – о боже! – есть ли у них близость в постели и как, а еще интереснее – когда это происходит. Знания «об этом» она уже получила от девчонок в школе, в частности от Наташи, своей новой подруги, приехавшей в станицу из Москвы. Дома у Наташи были журналы и книги, отпечатанные на машинке, сшитые вручную толстыми красными нитками. На белых листах с такими привычными буквами были написаны совсем непривычные и даже неизвестные слова, так ловко сложенные в предложения, от чтения которых почему-то разыгрывалась фантазия, начинало ныть внизу живота, скручивало изнутри, а потом все неожиданно взрывалось какой-то тянущей обволакивающей радостью, после чего уже не хотелось больше ничего читать и становилось стыдно, хотелось выбросить эти не принадлежащие ей листки, зарыться с головой в постель, забыть все, что с ней сейчас приключилось, и больше никогда, слышишь, никогда не думать о таком и не делать это!

Наташа принесла их в школу, завернув в синюю с мелким белым цветочком ткань. Показала кусочек текста на переменке в туалетной комнате, придя туда с портфелем.

– Смотри, что я тебе принесла! Только никому! – Наташа приоткрыла портфель, вытянула оттуда синюю ткань, свернутую в рулон. – Это я у родителей случайно обнаружила, сама уже прочла, потом смотрю, они вроде не пользуются, лежит у мамы в комоде под постельным бельем на одном месте… Ну, запомнила, как лежит, и тебе притащила на пару дней.

– А что это? Зачем ты принесла? Книга, что ли? А спрятала так зачем? – Василиса было потянулась за листочками, чтобы посмотреть текст.

– Ты что? – полушепотом прикрикнула Наташа. – Не нужно тут смотреть. Дома, когда одна будешь в комнате и точно никто не придет, тогда посмотришь.

– Ну ладно, – растерянно ответила Василиса, забрала сверток и засунула его поглубже в свой портфель. – А зачем ты мне это принесла? Там что-то интересное? А почему никому не говорить?

– Ой, ну что ты всё вопросы задаешь? Обсудить с тобой хочу и поделиться. Ты такого точно никогда не видела и не знала, а нам пора бы уже знать, – многозначительно ответила Наташа.

Так Василиса случайно узнала во всех подробностях, чем же, вполне возможно, занимаются в спальне родители, когда папа, приобняв маму, с загадочной улыбкой уводит ее в спальню со словами, что всем пора спать. От сделанного открытия Василиса поняла, что теперь смотреть на отца и мать как прежде она не может. И это есть любовь? Об этом не дописали в тех романах, что она прочла? Листочки Василиса давно вернула Наташе, поблагодарив за просвещение и наотрез отказавшись это обсуждать, сказав, что совершенно не понимает, как об этом говорить. Обсуждать-то она не стала, но что делать с теми мыслями и фантазиями, которые теперь обосновались у нее в голове?

Мысли, доводившие ее периодически до чего-то сладостно-липкого, с молочно-приторным запахом свежести, сочащегося во впадинке между ног, остались с ней, прочитанное снилось и не отпускало. Она хотела обсудить это с мамой, но никак не могла придумать, как же начать этот разговор. «Мам, ты знаешь, я знаю, что ты не знаешь о том, что я это знаю…» Бред! Нет, нет и еще раз нет!

Она еще ни с кем толком не встречалась, хотя некоторые одноклассницы уже вовсю гуляли с ребятами. В станице с этим было строго, хотя, наверное, все-таки не столько в самой станице, сколько в конкретных семьях. В ее семье просто так начать с кем-то встречаться, обозначить его прилюдно женихом, а себя невестой было нельзя, да и просто парнем обозначить тоже было невозможно. Будущего претендента обязательно должны были одобрить в семье, в первую очередь брат, потом маме показать, а там уже если все будет действительно серьезно, то отцу представить. Об этом ей во время нескольких ненавязчивых бесед поведала мама, начиная разговор как бы невзначай, решив дать наставления вмиг повзрослевшей дочери, не подозревая о степени ее просвещенности в этих вопросах и будучи обеспокоенной отсутствием женских дней, про которые она у дочери спрашивала и которые так и не наступали, что в пятнадцать лет было уже подозрительным и даже аномальным.

Первый раз на эту тему она с мамой заговорила в месте неприятном и оставшемся в ее памяти надолго, а как потом показало время, и изменившем навсегда ее жизнь – в районной больнице, куда Василису направили после медосмотра в школе, предварительно вызвав к врачу ее маму.

Совхоз заботился о своих работниках, их семьях и детях. Для людей труда было организовано все – начиная от питания на рабочих местах и заканчивая медицинским обслуживанием и воспитанием детей. Сами по себе зарплаты были не такие уж и большие, скорее средние по стране. Но социальные льготы это с лихвой компенсировали. Для детей были организованы ясли, куда можно было передавать для присмотра детей грудничкового возраста, которые даже еще ходить не научились, детские сады с изобилием кружков, развивающими занятиями, медосмотрами и логопедом. В садике был предусмотрен изолятор, где дежурили врач и воспитатель. Если у ребенка обнаруживалась температура, родителей не беспокоили и от работы не отрывали, а бережно перемещали заболевшее дитя в отдельный бокс под наблюдение врача.

В школах станицы работали опытные педагоги, которых совхоз раз в полгода направлял на повышение квалификации, закупались самые новые пособия и оборудование для лабораторных кабинетов, библиотечный фонд пополнялся новинками периодических изданий и художественной литературы. Выпускники станичных школ поступали в высшие учебные заведения Краснодара, Ростова-на-Дону, а то и уезжали учиться в Москву или Ленинград, чтобы потом вернуться и работать на благо родной станицы. Для учеников школ проводились регулярные диспансеризации. В начале и конце учебного года учащихся водили в станичную поликлинику, измеряли рост, вес, проводили санацию ротовой полости. Их осматривали хирург, кардиолог, невропатолог.

После очередного такого планового осмотра в девятом классе Василиса попала в больницу.

Учебный год только начался, и, как обычно, им объявили про диспансеризацию. Девятые классы собирались и согласно графику вместе с классными руководителями шли в станичную поликлинику. Все привыкли и даже любили это мероприятие, потому что в этот день их отпускали пораньше и тот, кто не был в группе продленного дня или в кружках, мог идти домой или остаться на школьном дворе играть в мяч. Сентябрь всегда теплый, солнечный, а тут такая свобода – лето, продлись! Все старались как можно быстрее пройти врачей, сравнивали рост и вес, увеличившиеся за лето. В младших классах и мальчишки, и девчонки соревновались, кто сколько прибавил веса и роста, периодически вскрикивая: «Ну, ты даешь, Иванов, аж на пять сантиметров! А у меня всего три!», «Классно, Гусева, да у тебя что-то выросло! Ты такая тощая весной была, а сейчас на три килограмма больше!»

В старших же классах ситуация менялась. Они больше не были детьми с официальной точки зрения, их переводили в ведение подросткового врача, под контролем которого они росли до восемнадцати лет, после чего переходили во взрослую поликлинику.

Подросшие за лето пацаны радовались изменившемуся росту, соревнуясь, кто из них стал выше, играя друг перед другом округлыми мускулами – так, чтобы и девчонки, стоящие в очереди в коридоре, заметили их возмужание.

А вот девочки, наоборот, с тревогой ждали взвешивания, измерения роста, а тут еще им объявили, что с этого года всем обязательно нужно пройти какого-то гинеколога. Только девочкам.

Пока стояли в очереди, перешептывались, делясь историями и ужасами.

Самая опытная из всего класса по части взаимоотношений с противоположным полом Люся Бельченко – она уже год встречалась с десятиклассником и даже успела весной проводить его в армию – пугала всех стоящих в очереди одноклассниц, что там не просто врач смотрит, а проверяет, было у тебя уже с парнем что-то или нет, а потом родителям и классной все рассказывает.

– Для этого самого, чтобы нас проконтролировать, это обследование и придумали. Это что-то новое; помните, в прошлом году ничего такого не проходили. Я слышала, что восьмиклассница из школы на горке родила этим летом, поэтому нам всем теперь такую проверку проходить во избежание сюрпризов! – Люся стояла первой в очереди в неприятный кабинет и сквозь зубы, зловещим шепотом информировала одноклассниц, нагоняя на всех страх.

Первыми в кабинет зашли Наташа Ткаченко и Мила Солюнова. Наташа была новенькая и только перешла в их школу, приехав из Москвы. Их не было некоторое время. Потом дверь отворилась, и одна из девушек вышла из кабинета как раз в тот момент, когда Люся делилась своими мыслями.

– Да что ты придумываешь? Ничего такого там не смотрят, – спокойно сказала, одергивая платье и поправляя волосы, уже вышедшая от врача Наташа.

– Ой, вы ей верьте больше! Это же москвичка, она поди давно там с парнями трется, вот и не боится ничего, а у нас в станице за это отец с матерью первые распнут и на порог больше не пустят. – Люся тараторила авторитетным громким шепотом, ей было важно выделиться из всех девчонок и показать вновь прибывшей выскочке, кто тут главный.

Василиса со стороны наблюдала за происходящим. Ее лучшая подруга Люба Ильевская, с которой они дружили с детского сада, уехала из станицы и больше не будет ходить в их школу. Ее семья переехала в Ростов-на-Дону. Василиса грустила и раздумывала, с кем она теперь будет дружить, ходить вместе в школу и на бальные танцы, которыми занималась с первого класса.

– При чем тут Москва? – вежливо поинтересовалась новенькая Наташа. – Чтобы, как ты говоришь, тереться с парнями, необходимо в Москве жить? Вы тут какие-то другие, что ли? Особенные? И врачи тут у вас не такие, и парни тоже? – Она посмотрела на Люсю и улыбнулась. Та начала было отвечать, как из кабинета выглянула медсестра и вызвала на прием Люську и ее ближайшую подругу.

Оставшиеся в очереди обступили Наташу и стали расспрашивать про жизнь в Москве. Василисе понравилось, как держалась Наташа. Сама она, наверное, оробела бы в такой ситуации: мало того что никого не знаешь, так еще и в поликлинике, да еще и Люська подначивала, и мальчишки из их класса периодически, якобы случайно, проходили мимо и отпускали всякие колкости. А Наташа говорила так, будто бы она вместе с ними с первого класса училась, держалась свободно и отвечала на вопросы, не всегда приятные, дружелюбно.

– Наташ, а что там спрашивают и как смотрят? Там одна врач или еще медсестра? – Василиса подождала, когда девчонки перестанут закидывать новенькую вопросами, и поинтересовалась именно тем, что хотело узнать большинство. – Девочки, не галдите, дайте Наташе рассказать, что вы, ей-богу, слова вставить не даете! – чуть повысив голос и, как дирижер, взмахнув рукой вниз, словно понижая звук, обратилась она к одноклассницам.

– Все там спокойно. Спрашивают, есть ли месячные, когда начались, есть боли или нет. – Наташа стояла в окружении девчонок, вроде такая же, как все, а вроде и нет. Коренастая, с прямыми русыми волосами и глазами болотного цвета на круглом широком лице с розовыми припухшими губами, она была какой-то основательной, что ли, будто она старше их всех и уже хорошо разбирается в этой жизни.

Василиса со стороны разглядывала Наташу, видя в ней будущую хозяйственную жену, которая мягкой рукой не даст спуска ни мужу, ни детям, рассудительную, хозяйственную, все при ней будет, и детишек полон дом – представила себе Василиса, тут же подумав и немало удивившись этой мимолетной мысли, что себя она отчего-то в подобной роли не видит.

– А если нет… этих, ну как их… месячных? – тихо спросила Васька и сама себе удивилась – как это она смогла вот так, в коридоре, при всех задать подобный вопрос.

– Нет? Так ты скажи, для этого и осмотр, чтобы узнать, всё ли с нами в порядке, а не чтобы нас на чистую воду вывести, как тут некоторые предполагают. – Она кивнула головой в сторону кабинета, куда зашла Люська.

– Да уж, эти некоторые, – Василиса так же кивнула головой в сторону кабинета, – сами хороши.

Она зашла к врачам вместе с еще одной девочкой из класса, Катей Вороновой. Пока одна раздевалась, вторую опрашивали.

– Живешь?

– Живу! – гордо ответила Катя.

– Тогда давай на кресло, – вздохнув, скомандовала грузная пожилая женщина-врач. – Люб, давай зеркала, – попросила она у медсестры. – У нас тут женщина пришла, – торжественно заключила врач и пошла к раковине мыть руки.

– А ты сядь пока на стул, – обратилась к Василисе медсестра.

Василиса присела на стул рядом с врачом. Ее колотил мелкий озноб от страха или от холода, хотя на улице было очень тепло… Может, от белоснежного кафеля на стенах и страха, пропитавшего воздух, было зябко. Она решила, что, раз у нее нет месячных, что-то с ней не так, и мало ли что будут ей делать.

«Вот ведь! Кто бы знал, что нас сюда поведут… Нужно было с мамой поговорить», – раздумывала Василиса.

Вот только с мамой все реже и реже получалось именно поговорить, хотя они виделись и вместе что-то делали каждый день, но это было совсем не то, чего она хотела и без чего скучала, опустошая себя и ища, чем заполнить эту нарастающую пустоту. Ей не хватало тех разговоров, которые у них были раньше, когда мама заходила к ней вечером перед сном или, наоборот, тормошила ее по выходным с утра, а потом могла залезть к дочке в постель, читать вслух книжку, не желая вставать и дав ей вволю поваляться, обложившись мягкими игрушками.

К ним присоединялся и мурлыкающий кот. Он запрыгивал в окно Васькиной комнаты после ночной гулянки, уютно пристраивался в ногах у обеих, вроде как его и не видно.

Потом мама могла вскочить и начать бросаться подушками, плюшевыми медведями, гоняться за дочерью по коридору, вовлекая в игру Игорька и отца, загнать обратно на кровать, повалиться и щекотать до визга.

Когда мама ждала Ритусю, на последних месяцах она часто была дома, на работу ездила мало, и это было удивительное время. Василиса прижималась к ее животу и слушала, как там малыш. Ей очень хотелось именно сестричку. Они с мамой фантазировали, как назовут, если будет мальчик и если девочка.

– Гера, или нет, лучше Геракл – он же сильным будет! – выдавала Василиса один вариант за другим. – А если девочка – Фрося!

– Почему Фрося?

– Ну, не знаю…

Они спорили, рассуждали, несли свои варианты отцу, хихикали, как две девчонки. Потом вместе шли на кухню.

Васька залезала на высокую деревянную лавку, покрытую полосатым ковриком, связанным из старых лоскутов. Эти коврики мама сама вязала зимними вечерами и на Новый год раздаривала всем вокруг. Мама доставала огромную стеклянную банку с мукой и высыпала на стол пыльную горку, прозрачное облако от которой оседало на Васькиных темных волосах, словно ранний снег. В центре муки делала ямку, куда разбивала оранжевое, еще чуть теплое яйцо. Они вместе замешивали тесто для маминого фирменного пирога «Кушай дальше». Он состоял из множества маленьких пирожочков с разнообразными начинками, на которые порой шло все, что находилось в кухне: вареные яйца с зеленым луком, недоеденная в обед тушеная капуста – мама добавляла в нее еще кусочки домашней колбасы для аромата и смака, как она говорила. Пирожки с маком и изюмом, а то и с виноградом или яблоками, если осень, с вишней и персиками в начале лета, с клубникой весной, с густым янтарным вареньем зимой.

Мама всегда умудрялась изобрести «из ничего» десять – двенадцать начинок. Пирог и название-то свое получил от размера пирожков и количества начинок. «Кушай дальше, еще не все попробовал», – приговаривала мама, угощая. Так они и стали называть ее пирог.

Они вместе лепили эти ноготковые пирожки, плотно укладывали их на огромную чугунную, черную от сажи и нагара сковороду – непременную компаньонку их большой русской печи, смазывали сверху молоком, смешанным с яйцом, обмакивая кисть из гусиных перьев в керамический горшочек с отбитым краешком – им еще мамина бабушка пользовалась. Затем пирогу давали расстояться, подрасти, начать дышать. Ждали, пока он не заполонял всю сковороду, стремясь сбежать из нее: тут-то наступала пора подхватить ее за ручки-ушки с двух сторон и, вместе дотащив до устья печи, задвинуть поглубже, туда, где в глубине был жар и тлели, щедро делясь теплом, поседевшие угли.

Василиса любила мамины вечера, и хоть они часто вместе что-то делали – убирали, стирали, протряхивали, выметали, полоскали и еще много-много всяких «-али», но именно в моменты создания пирожкового пирога им всегда было очень весело, потому и рождались их неповторимые душевные разговоры.

Мама в эти моменты была как и не мама, а будто Люба – лучшая подруга Василисы. Ей можно было пожаловаться на Сашку из соседнего класса, который вечно норовил поставить подножку и отобрать портфель.

– Так он же просто без ума от тебя! – хохотала мама, перегнувшись через весь стол, чтобы стереть с дочкиной щеки следы вишни или клубники – смотря с чем была начинка, которую Васька деловито дегустировала по ходу лепки.

Можно было обсудить несправедливость классного руководителя, боязнь возвращаться вечером после танцев:

– Мам, там так темно при выходе из Дома культуры, а я одна иду, Любе-то в другую сторону.

– Так давай попросим Игорька тебя встречать! Или ты не хочешь больше ходить на занятия танцами и поэтому завела разговор? – Мама обеспокоенно смотрела на Василису, а потом прищуривала глаза, обходила стол, прижимала к себе дочь…

Обе сидели рядом на лавке в ожидании дозревания пирога, пили сливочное вечернее молоко, цедя его по глотку из белых в синий горошек одинаковых кружек, которые им подарил отец на какое-то Восьмое марта («Одинаковые маме и дочке – нашим женщинам, да, Игорек?»), и говорили, говорили.

Сегодня же таких моментов в жизни Василисы почти не было. То ли она стала взрослой, то ли мама от нее отдалилась, но они больше почти не общались как друзья, и от этого было очень грустно.

В смотровом кабинете возле окна стояло какое-то странное сооружение. Кресло, высоко поднятое над полом, на сиденье вели три ступеньки, в сидушке было сделано полукруглое отверстие, под которым стоял металлический лоток. Широкие подлокотники кресла тоже были странно вынесены вперед на металлических рогатинах, спинка же опущена под углом, словно в автомобиле решившего вздремнуть водителя.

– Залезай на кресло, не задерживай; видела, сколько вас там «живущих»? – прикрикнула врач на замешкавшуюся возле кресла девушку.

Катя в нерешительности стояла босиком и без нижнего белья на ледяном желто-коричневом кафеле перед странным креслом, явно пытаясь сообразить, как на него сподручнее залезть. Подумав, она развернулась к креслу спиной и присела голой попой на нижнюю ступеньку, голову закинула в полукруглый вырез сиденья, а руки разложила на подлокотники, куда они не хотели помещаться, из-за чего их пришлось неловко вывернуть.

– Это что за птица лебедь у нас тут разместилась? – засмеялась врач. – Ну ты даешь! Надо же было додуматься! Люба, ты только погляди! С мужиком, поди, ты ловчее была, чем с креслом? Вставай давай! – Она потянула Катю за руку.

– Каким мужиком, вы что? – Девушка от страха и холода обхватила себя двумя руками, закрывая обнаженную грудь. – Я не была ни с каким мужиком!.. – всхлипывая, бормотала Катя.

– Сама же говоришь, что живешь!

– Ну да, я же живая, значит, живу… – сквозь слезы выдала Катя.

– А что вы над ней смеетесь? Вы сами с рождения знали, как на такое кресло забираться? – Василиса рывком встала со стула, подошла к кушетке, подхватила Катино школьное платье и протянула ей. – На, Катюш, надевай и пойдем отсюда.

– Ой, господи, откуда вы такие на нашу голову? – сквозь смех, снимая перчатки и убирая на место неиспользованное смотровое зеркало, сказала врач. – Все ясно с вами. Идите. Люб, запиши их данные. Живые они, ну надо же было так сказать! И вторая туда же, ишь, заступница нашлась! Вам зла никто не желает!

– А вот если не желаете, то и не нужно с нами так разговаривать, будто мы ненормальные какие-то. Вы врач? Вот и лечите нас! – Василиса подошла к столу медсестры, тучной женщины в очках с толстыми линзами, которые делали ее похожей на удивленную рыбу. – Опрашивайте меня первой, что нужно продиктовать?

– Да, я врач, поэтому так вас отпустить не смогу, что бы вы мне тут ни говорили. Так что хватит вредничать и умничать, – успокоившись, ответила гинеколог, которой самой не нравилось новое распоряжение облздрава по профосмотру школьниц. Да еще и сведения потом нужно было в школу сообщить! Это уж вообще никак не вязалось с ее представлениями о медицинской этике. – Давай, Бондаренко, раз ты такая взрослая и смелая, то первая поднимай юбку и ложись на спину на кушетку.

Пять минут позора – и вот они уже вышли из кабинета, испытавшие всё на себе и теперь уже понимающие, кто такой врач-гинеколог, что такое «жить» и что же там делают, в этом самом кабинете, в который редкая женщина идет с удовольствием.

– Ну что? Рассказывайте, как там было? Что спрашивали? – Галдящая стая девчонок обступила вновь вышедших.

– Все нормально. Ничего страшного нет. Задали несколько вопросов и посмотрели нас, – медленно и нарочито спокойно ответила Василиса, поймав мельком взгляд Наташи. – Кто с мужчиной еще не был, «не живет», – уточнила она, выразительно разведя ладони и приподняв брови, – того на кушетке смотрят, а кто «живет», того на специальном кресле. Врач нормальная, смотрит не больно. Про месячные спрашивает и все записывает.

Наташа отделилась от толпы девчонок, взяла Василису под руку и отвела ее в сторону.

– Ты молодец, что не стала запугивать их и шутить без повода. Мне самой тоже там не по себе было, особенно когда лежишь в такой дурацкой позе на этой холодной клеенчатой кушетке и ждешь, как она в тебя залезет, эта врачиха. Фу, гадость какая! Хорошо, что все закончилось! Пойдем сегодня вместе домой? Покажешь мне станицу? Мы же не так давно приехали, я тут у вас почти ничего не знаю. Идет?

Наташа стояла рядом, держась за руку Василисы, от нее пахло какими-то неведомыми цветами и почему-то уютом, как будто домашним печеньем. Голос – тихий, низкий, бархатный – успокаивал и в то же время был очень уверенным. На последней фразе Наташа чуть сжала руку Василисы и подтолкнула ее к выходу:

– Ну, идем же, вроде тут всё на сегодня.

Так и началась их дружба.

После этого осмотра у Василисы попросили телефон мамы, дав на руки направление в районную больницу. Врачу не понравилось отсутствие месячных у пятнадцатилетней девушки, и она сочла нужным сообщить родителям о необходимости дополнительного обследования в стационаре. Тогда мама впервые и завела разговор про взрослую жизнь. Говорила она совсем не то, что хотела бы узнать Василиса. Мама все больше рассказывала про женские дни, как часто они бывают, что надо делать, почему в эти дни нужно особенно тщательно кипятить свое нижнее белье, что может болеть живот, что нужно себя беречь и не носить тяжести. И тут же оговаривалась:

– А как их не носить? Всю жизнь все равно ношу, и живот всегда очень болит. А что поделаешь, дочка? Такая уж у нас, у женщин, судьба.

Разговаривали они дома, поздним вечером в комнате Василисы. Мама присела к ней на кровать перед сном. Передала обеспокоенность врача, предложение лечь в больницу, рассказала, когда и как у нее самой месячные начались, как ее мама – бабушка Василисы – ничего заранее не рассказала и она, увидев у себя кровь, так перепугалась, что в обморок упала: думала, что умирает.

Василиса слушала вполуха. Натерпевшись страха и перенервничав, она чувствовала слабость и усталость. Мамино тепло, ее близость, запах – такой особенный, только ее, хорошо знакомый с детства, успокаивали Василису. Она положила голову маме на колени и задремала, так и не успев расспросить о том, что ее действительно волновало. О том, о чем говорили девочки в классе, обсуждали разные подробности, детали и версии, настолько противоречащие друг другу, что не разобрать, где правда… О том, как же действительно сходятся мужчина и женщина, что происходит между ними, как у собак и кошек или по-другому, где та самая любовь начинается и чем они отличаются от животных – все эти вопросы она тогда не задала.

Ясность пришла позже из листочков с мелким, напечатанным на машинке текстом, принесенных ей втайне от родителей Наташей Ткаченко, той самой новенькой, с которой они подружились и стали не разлей вода, удивительно сойдясь характерами, подойдя друг другу, как не всегда подходят родные сестры.

Еще больше прояснилось в гинекологическом отделении областной больницы, куда Василису положили на обследование через месяц. Там она пробыла почти десять дней, на то самое непонятное кресло залезала теперь быстро и больше не испытывала стыда перед гинекологом. Только один раз, когда в отделение привели практикантов из медучилища и среди них были парни, почти ее ровесники, она сбежала из кабинета, категорически отказавшись от очередного осмотра, чем разгневала своего лечащего врача.

Месячные пришли ближе к Новому году. Василиса успокоилась. Вот только Галина Игоревна после разговора с врачом при выписке дочери из больницы теперь украдкой плакала ночами, так пока и не решаясь раскрыть даже мужу, от которого никогда ничего не скрывала, тайну Василисы, известную только ей и врачу. Раздумывала, стоит ли знать об этом Василисе, и если стоит, то когда именно она должна об этом узнать. Каждый день умолчания усугублял ситуацию и изводил Галину Игоревну, примерявшую на себя случившуюся несправедливость, произошедшую с ее дочкой. Пока она молчала.

– Васька, ну что там твоя Наташа? Идет или нет? – Друзья Игоря уже выдвинулись и пошли вдоль дороги в сторону совхозной конюшни, он же чуть отстал и подошел к Василисе, сидевшей, погрузившись в свои мысли, на приступочке возле входа в Дом культуры.

– Ой, и правда, времени-то уже сколько! – Василиса вынырнула в реальность из своих долгих раздумий.

– Вот и я о том же! Мало того что тебя вечно жду, так еще и Наташку твою. Короче, мы пошли, нам еще лошадей забрать, а вы подходите сразу к Хиляевым, я там сказал, что вы придете, так что вас тоже ждут на помощь, – скороговоркой произнес Игорь, то и дело посматривая в сторону, куда ушли друзья. Закончив свою тираду, он бросился их догонять, потом резко остановился и крикнул сестре:

– Ты зачем мою рубашку напялила? Кто разрешил? – Не дождавшись ответа, он махнул рукой и убежал за мальчишками, уже отошедшими на приличное расстояние.

– Понятно, уже и рубашку свою старую зажал и забыл, как мне же и отдал! – пробормотала себе под нос Василиса, вставая и отряхивая налипший на штаны песок. Затем приподнялась на цыпочки, залезла на приступку, чтобы быть повыше, пытаясь разглядеть в конце улицы опаздывающую подругу. И действительно, буквально в трех домах от Васьки навстречу ей шла пара. Парень и девушка. Ей показалось или это Наташа? А рядом кто? Да не может быть!

Удивленная Василиса, дабы не пялиться и не рассматривать, пока ее не заметили, присела обратно на приступку у входа в Дом культуры, повернувшись спиной к улице, по которой шла Наташа. «Кто это с Наташей? – недоумевала она. – Раньше его не видела, и ведь идут так запросто по станице, и он ее обнимает. Утро ведь! Откуда они идут?» Вопросы роились у нее в голове, наслаиваясь один на другой, не давая трезво мыслить. «Да ладно! Она сейчас все объяснит, и это не то, что я подумала. Ведь мы подруги, и как же так? Я бы ведь знала, если бы она с кем-то встречалась! Получается, что она со мной не делится, что ли?»

Работа на замесе уже вовсю кипела. Восемь утра, а народу – полон двор, хотя это еще и не двор, а скорее участок на краю станицы, где строятся новые дома.

Ребятня тут же крутится – интересно им всё, толку от них пока мало, а не гонят их со двора, пусть участвуют, смотрят, на ус мотают, вот подрастут – и им дома справят. Так заведено в станице из поколения в поколение, остаются жители, растут семьи, и станица растет, краше и богаче становится.

С одной стороны – совхозное поле подсолнечника, отделенное дорогой и растущими вдоль нее акациями, с другой – дома соседей, также недавно построенные. Раньше на месте строительства тоже было поле, а когда-то и необработанная степь. Станица растет. Совхоз принял решение часть земли отдать под застройку. Место уж очень красивое. Тут заканчиваются станичные улицы. Идешь себе, идешь, с двух сторон от тебя – ухоженные дома из красного кирпича, пестрые цветники, тенистые ясени, щедрые вишни и яблони, ровные перекрестки улиц…

И вот все это прекращается. Ты стоишь растерянный, окунувшийся в другую реальность, которая обрушивается на тебя морем черноглазого любопытного подсолнечника с желтыми пушистыми ресницами, уходящим до горизонта, где оно сливается с бездонным прозрачным небом. На границе этого перехода от медово-желтого к небесно-голубому – дымка жаркого марева, напоенного ароматами полей.

В этом месте и дышится по-другому. Ветер-шалун манит и заигрывает, подбрасывая щедро то свежесть терпкой морской прохлады, то ударяя в нос медовым, травянистым ароматом степи, смешанным с запахом разогретой земли и масла, дремлющего в головках подсолнечника. Для неподготовленных, тех, кто приезжал в станицу гостем, этот переход был неожиданным и волнующим.

Раз – и все: цивилизация закончилась, до самого горизонта – живая, колышущаяся на ветру переливами желто-зеленых волн природа, не дикая, а рукотворная, людьми же посеянная и заботливо выращенная, переходящая в дикую и неукротимую морскую гладь.

Местные специально приводили сюда гостей, а потом вели их, ошалевших от увиденного контраста, по извилистой дороге сквозь это солнечное великолепие на берег настоящего моря – туда, где обрывистый глинистый край переходит в водную гладь, так же сливающуюся с горизонтом. Туда, где другие оттенки, где ты паришь на высоте сорока метров над морем, стоя на краю обрыва, и душа твоя подхватывается пряным ветром и уносится вдаль – туда, где ты еще никогда не был.

Азовское море от глины мутное и мелкое у берега, краски припыленные, сглаженные, с многочисленными оттенками серого и коричневого, с переходами, уходящими вдаль, на глубину, где глина уже не может помешать воде быть прозрачной, где царит глубокий синий, где живут удивительные рыбы, где летают многочисленные птицы, где пахнет солью, просмоленными лодками и где звучит песня Кубанского края гомоном птиц, свистом ветра-странника и шумом неутомимых волн, сливаясь в многоголосый хор, поющий о самом главном.

Со стороны происходящее выглядело как традиционный замес огромного пирога.

– Ой, как интересно, я же никогда еще такого не видела! – воскликнула Наташа, когда подруги подошли к участку, где уже начался замес.

– Как не видела? Все лето то тут, то там, так и не сходила ни разу? Ты вроде говорила, что отец твой пойдет соседям вашим помогать? – удивленно спросила Василиса. Она всю дорогу молчала, ожидая, что Наташа объяснит то, свидетелем чему она сейчас стала. Но подруга молчала. «Она, наверное, не заметила, что я их видела. Все-таки интересно, кто это и как давно они встречаются. Так он с ней шел близко, видно, что они хорошо знают друг друга. Может, все-таки спросить? Нет, буду молчать, пусть сама расскажет, а если не расскажет, значит, не так там все у нее и серьезно… А может, и вообще ничего нет, а я все выдумала…» – рассуждала она по пути.

– Ну, я тогда с отцом не пошла, у нас же с тобой в ту субботу выступления были в танцевальной студии. Помнишь, мы ездили в соседнюю станицу? Папа еще пару раз меня с собой звал, а у меня тоже не получилось. – Наташа возбужденно жестикулировала, раскрасневшись от быстрой ходьбы на утренней жаре, то и дело поправляя выбившиеся из-под платка пряди прямых русых волос.

Она пришла сегодня в белом сарафане из льна и, увидев Василису в тренировочных и рубашке, поняла, что, наверное, ошиблась с выбором одежды. Теперь же, когда они подошли к площадке, где все уже занимались своими делами, весело перекрикиваясь, помогая друг другу, перепачканные глиной и соломой, чумазые и довольные, она почувствовала неуместность своей одежды и от этого нервничала.

А еще Сеня увязался за ней со своими ухаживаниями, приехал неожиданно с утра и вызвался ее проводить. Сказал, что мимо проезжал. Ей показалось, что Василиса их заметила, а она подруге еще ничего не говорила об их с Сеней встречах. Нехорошо это. Хотя и говорить еще не хотелось, непонятно, во что это перерастет. Пока он только ухаживал за ней, а она просто принимала его внимание, скорее из любопытства и желания подтвердить самой себе собственное взросление.

– А что мы будем делать? – спросила Наташа, с любопытством и удивлением рассматривая происходящее.

– Понятно, что-то я не сообразила тебе заранее рассказать. А теперь – вот! – Василиса провела руками по воздуху сверху вниз, повторяя силуэт платья подруги. – Пожалуйте, ты на замесе в белом платье! – Она по-доброму засмеялась, одновременно помахав рукой узнавшей ее женщине. – Тетя Клава, доброе утро! Мы пришли, командуйте, куда вставать! – Потом, обернувшись к растерявшейся Наташе, успокоила: – Сейчас придумает что-нибудь, не переживай, спасем твое платье невесты.

Василиса оставила на время подругу, подошла к поздоровавшейся с ней женщине, переговорила с той, по пути кивнула брату, который в этот момент въезжал во двор на гнедом совхозном коне.

– Васька, ты только пришла, что ли? Ну даешь! – Игорек неодобрительно посмотрел на сестру с высоты, покрутив запястьем руки, показывая ей, мол, давай быстрее за работу.

– Да, пришли, ты опять начинаешь? – ответила ему сестра, быстрым шагом пересекая двор, стараясь не наступить во влажную глину и не испачкать шлепки. – Всё, я договорилась, пойдем быстрее, а то уже и так опоздали. Все работают, а мы расхаживаем, а работы, между прочим, до вечера, и еще кормить всех. Идем! – Василиса деловито подхватила под руку Наташу и потащила ее обратно по улице.

– Куда? Куда мы идем-то? Опять что-то придумала? – Наташа еле поспевала за стремительной подругой.

– Не придумала, а исправляю свою дурость. Сама виновата, что не объяснила тебе толком. Вот ведь как бывает, когда молчишь и не думаешь о другом.

– Да ладно, ну постирала бы потом, а сейчас мы куда идем-то? – раздумывая по ходу над тем, что стоило бы все-таки Ваське про Сеню рассказать, а то как бы не вышло недоразумения и обиды, Наташа почти вприпрыжку поспешала за подругой.

– Переодевать тебя идем. А потом пойдем смело пачкаться, а вечером всей командой – в море. Будет весело! У вас в Москве ты о таком даже не мечтала! – Василиса увлекала ее вперед, призывая торопиться.

Подруги вернулись на замес, одетые словно «двое из ларца, одинаковых с лица» – Васька сводила Наташу к родственнице и переодела в рабочую одежду. К их возвращению глину уже растоптали и начали закладывать солому. На лошадях в центре замеса возвышался Игорек и его друг Леша. Круг был очень большой, и Василиса, глядя на них, подумала, что вроде бы собирались брать трех лошадей.

– Ну, ты мне хоть объясни, что тут делать? – Наташа растерянно обводила взглядом тех, кто уже работал.

– Все просто. Пойдем туда, вон видишь, где солома на земле лежит. Мальчишки на лошадях месят глину, мужчины подливают воду. Видишь, глина уже – как густая сметана, теперь начинают туда солому подбрасывать. Лошадям не нравится, вязко становится, но Игорь с Лешей – опытные, потому их и пригласили. Там видишь, справа мужчины с вилами, они скоро будут готовый замес отбрасывать, а мы им будем формы наполнять, – объясняла Василиса.

– Да? А зачем это все? Нужно прям так морочиться? – Наташа с интересом наблюдала за происходящим. Она действительно, переехав из Москвы, даже представить себе не могла, как живут люди в станице. Ее жизнь последние полгода была полна удивительных и не всегда приятных открытий.

– Делаем саманный кирпич. Из него дом построят. Помнишь мой дом? Он тоже из такого кирпича сделан, а потом еще для красоты красным кирпичом обложен. Саман – он из глины и соломы, они нам от природы достаются, за них платить почти не нужно, просто бери, и все. Так наши предки строили, вот и мы строим. В таком доме летом не жарко, помнишь, как у нас всегда прохладно? А зимой не холодно. – Василиса увлеченно рассказывала о том, что хорошо знала, сама удивляясь, как много знает о, в общем-то, строительной технологии и в каком, оказывается, интересном и удивительном месте она живет, судя по изумлению на лице Наташи от всего того, что она рассказывает.

– Понятно. Надо же! Я, живя в нашем доме в Москве, даже никогда не задумывалась, из чего и как он построен… Жила, и все. А ты, наверное, с детства крутилась на этом, как его… замесе, как та малышня, вот и знаешь все. Только зачем это знать? Ты хочешь потом себе тоже такой дом строить? – Подруги сидели на корточках на застеленной соломой земле, где стояли большие деревянные формы для будущего кирпича, и руками заполняли глиняной смесью пустоты, оставшиеся в форме.

– Лучше утрамбовывай, вот тут, видишь, пусто, а должна быть глина, иначе потом саман получится с дырками. – Васька взяла в руки увесистый комок с торчащей соломой и шлепнула его на форму с будущим кирпичом, похлопав сверху ладонью. Сама же в это время переваривала то, что услышала от подруги. «Дом? Хочу ли я себе такой дом? А что, разве может быть по-другому? Если может, то как? И где? Пожалуй, пока рано об этом думать. А может, в самый раз? Нет, нужно все-таки поговорить с мамой, тем более что в последнее время с мамой что-то происходит и они стремительно отдаляются одна от другой. Или мне только так кажется?» – думала она.

– Ну все, смотри, мы с тобой все наши формы заполнили, теперь нужно ждать. Сейчас мужчины придут и будут снимать рамки с готовых кирпичиков, которые на просушку тут останутся лежать, а мы пойдем рамки смачивать, чтобы кирпичи лучше вытаскивались, и новую смесь закладывать.

– Ты не ответила про дом. – Наташа поднялась, отерла тыльной стороной ладони пот со лба, оставив на нем красно-охристый след. – Хочешь и себе вот такой дом из соломы? Вот тут? – Она повела рукой в сторону поля с подсолнухами и засмеялась. – Ой, помнишь про трех поросят сказку? У кого из них был соломенный дом?

– Наташ, а ты – как кто из этой сказки? – спросила Василиса, задумчиво глядя в сторону поля. Она хотела было засмеяться, но потом решила обидеться. И все это в доли секунды. Вспомнив, что только что сама себе на этот вопрос не ответила, решила поразмышлять об этом потом. – Да разве мы сейчас можем знать, что дальше будет? Мы лишь говорить можем и мечтать.

– Так вот и помечтай, я же об этом! – Наташа снова присела на корточки возле подруги, поправила ей съехавший платок, отерла глину со щеки. – Сама об этом думаю, вот и спрашиваю у тебя… Знаешь, наш переезд из Москвы мне вначале приключением казался, так интересно было поехать куда-то, побывать в какой-то неведомой станице – я и названия такого не слышала, у нас только деревни, – другой жизнью пожить. А сегодня, когда уже скоро год будет, как мы переехали, я по родителям вижу, что это навсегда. Мама рада, ей тут нравится – ей, которая в Москве из театров не вылезала, все новые тряпки ловила у скупщиков, в рестораны отца таскала… А теперь кур решила завести и не знает, куда ей наряды эти носить! Теперь я все чаще думаю, что меня ждет впереди, и мечтаю сбежать отсюда. Да, я точно не хочу дом из красной грязи и соломы, мне на фиг такое не сдалось!

– Ну, знаешь, тебя же сюда не силой тащили, наверное. А потом, что тебе не нравится у нас? Это не грязь. Это глина. Ею можно даже рисовать, а еще камбала в ней живет около берега. Я тебя как-нибудь научу ее ловить, – мрачно ответила Василиса.

Василисе не понравилось, что Наташа, в отличие от нее, точно знает, чего хочет, а точнее, чего не хочет, что уже само по себе не так уж и мало.

А еще за свою станицу и глину тоже стало как-то неприятно, будто они здесь все второго сорта, в отличие от Наташи.

– Разве в Москве твоей есть такое море, небо, свобода гонять на велике, весь день гулять где хочешь? А парни такие есть? – хитро посмотрев на подругу, вспомнив утреннюю встречу, Василиса перечисляла то, что было для нее привычным и обыденным, а для Наташи, по ее же словам, удивительным и недоступным раньше.

Занимаясь с первого класса в танцевальной студии, Васька много ездила по близлежащим городам и станицам вместе с коллективом, поэтому у нее было свое представление о городе и том, как там живется. Во время этих поездок они общались с девочками из других коллективов, в том числе и городских, по их рассказам об учебе, школе, да и просто из девчоночьей болтовни она понимала, что жизнь в городе и в станице совсем разная. Ей нравилось дружить с Наташей. Она была из того, другого, мира, даже разговаривала по-особенному, не как у них в станице, смешно акая и шикая – над ее «песошный» и «молошный» ухохатывались мальчишки в классе, а после ее «мала-адой паца-ан» девчонки взяли моду передразнивать: «Ма-асквичка приеха-ала!»

Наташа же никогда не обижалась, сама со всеми держалась на равных, не кичилась своим столичным происхождением, а, напротив, стремилась узнать, как и что у них тут заведено. Она сразу стала лучшей ученицей в классе почти по всем предметам – оно и понятно, все-таки московская гимназия. На контрольных старалась подсказать Василисе или дать списать тем, кто сидел рядом, а после уроков терпеливо помогала отстающим.

– Ага, не силой! – усмехнулась Наташа. – Думаешь, со мной советовались, как лучше? Нифига! Это хорошо звучит: «Отца перевели на другую работу, и мы, дочка, поедем на Кубань, в станицу, будем жить у моря». А на самом деле что-то там отец намутил на работе, сняли его с должности. Родители думают, что я не понимаю, а я все очень даже понимаю. Наш отъезд сюда был лучшим вариантом из возможных, так что я, можно сказать, дочь декабриста! – продекламировала Наташа и, чтобы тяжелый для нее разговор перевести в шутку, театрально приложила руку к сердцу и опустила голову, засмеявшись в конце. – Ладно, я так, забудь. Все отлично у нас будет! Пошли за водой, нас зовут уже!

Подруги, вымазанные в глине по локоть, подхватили пустые ведра, взялись под руку и пошли к цистерне с водой.

– А парни? Парни и правда тут у вас видные! Вон, смотри какие, прям мушкетеры на конях, упасть не встать – красавцы! – Наташа кивнула в сторону Игоря и Леши, выписывающих по замесу круги на совхозных «скакунах». Кони неторопливо шагали по густой влажной глине, ноги их вязли в липкой смеси, они громко недовольно отфыркивались, жалуясь на непривычную работу. Всадники подбадривающе хлопали коней по шеям, гладили по густым потным гривам, иногда прикрикивали, натягивая уздечку. Кони вздыхали, выдергивали с чавкающим звуком ноги из надоевшей им жижи и продолжали свое круговое движение в надежде скорее закончить и пойти напиться.

Случаются такие моменты, которых не ждешь, а потом помнишь их всю жизнь. Ничто не в силах стереть и вымарать их из памяти. Они прочно срастаются с нами, оставаясь навсегда яркими и невероятно настоящими отпечатками прожитого.

Василиса остановилась и завороженно, не дыша, смотрела в одну точку. Голос подруги исчез, хотя та продолжала говорить – в ватной тишине Наташа открывала рот, заглатывая порциями жаркий, пахнущий полынью воздух.

Глаза – все, что она видела. Хотя нет, еще – мужские широкие плечи. Солнце светило ему в спину, и светлые, слегка вьющиеся волосы подсвечивались золотистым ореолом вокруг загорелого красивого лица. Он ехал ей навстречу. Его улыбка завораживала и притягивала. Он улыбался только ей небесно-серыми глазами по-доброму и открыто, словно встретил близкого и давно знакомого человека.

И она улыбнулась ему так же открыто и от всей души, не в силах отвести взгляд, словно какая-то невидимая нить соединила их. Где-то загремело ведро, гулко ударившись о землю. Василиса вздрогнула, отвела глаза, невольно перевела взгляд ниже, скользнула по обнаженному загорелому торсу, по выпуклым, чуть влажным от пота мышцам. Над ее губой проступила испарина. Зардевшись, она посмотрела на лошадь. Легкая и грациозная, гордая, своенравная лошадь не шла, а парила над сверкающей дорогой из песчаника, величественно неся своего наездника.

Сердце Василисы предательски ухало в такт каждому шагу кобылицы.

Поймав ответный взгляд растерявшейся девушки, он улыбнулся еще шире, не отводя от нее глаз, пронзая до печенок, до холодка под ложечкой, щекочущих кузнечиков в животе, дотрагиваясь до нежного девичьего сердца, замершего в предвкушении чего-то необыкновенного… Василисе хотелось, чтобы этот миг длился вечно, хотелось быть рядом с ним, дотронуться до загорелого тела, прикоснуться к его губам. Что-то незнакомое вошло в ее сердце, заполонило его. Она почти задохнулась от переполнявших ее эмоций, испугалась, выдохнула и…

– Вась, Вася, да что с тобой?

Василиса словно вынырнула обратно на воздух, чуть передернула плечами, стряхивая наваждение.

– Я… Да все нормально, просто… Просто показалось. – Она снова подняла ведро и обернулась на дорогу. Нет. Не показалось. Всадник был реальным, и его лошадь тоже. Ощущение, которое она испытала, никуда не делось, а, наоборот, стало более отчетливым. Лошадь приближалась, ее запах и громкое дыхание были совсем рядом. На всадника Василиса старалась не смотреть, смущенно опустив глаза.

– Да что с тобой? Может, тебе от жары плохо стало или от работы? Пойдем в тенек за цистерну, водички попьешь! – Озабоченная состоянием подруги, Наташа взяла ее под локоть и подталкивала направо, сама же, оборачиваясь, рассматривала невероятной красоты белую лошадь. – Слушай, откуда такая лошадь у нас? Совхозная? Ты парня этого знаешь?

– Эй, подожди-ка, охолонись, норовистая лошадь-то! – Кто-то из мужчин кричал на весь двор парню, который приехал на белой лошади и присоединился к замесу. Белоснежная красавица встала в яме с темно-красной глиной, тут же окрасившей ей тонкие мускулистые ноги. Лошадь недовольно переминалась с ноги на ногу, как балерина в своем па-де-па, брезгуя ходить по липкой болотистой смеси.

– Да не ори ты! Сейчас все будет. Мы договоримся! – Наездник чуть потянул на себя поводья, прижав пятки к упругим бокам лошади, знакомым ей жестом провел ладонью по шее. Несколько уверенных, ободряющих похлопываний по крупу, пара фраз, которые никто не расслышал, и лошадь тихонько заржала и тронулась с места, с хлюпаньем вытаскивая перепачканные ноги из густой жижи.

– Ай, Пашка, вот шельмец! Укротил-таки Белоснежку нашу, смотри-ка, слушает его и даже вроде довольна, а до этого троих сбросила. Да, мужик растет, настоящий мужик! – одобрительно высказался один из мужчин, вилами отгребавший глиняную смесь. – Жаль только, угваздается вся, хрен отмоешь потом.

– Да ничего, дядя Леша, потом к морю пойдем, в лимане ототру.

– Наташа, так это же Паша! – произнесла шепотом Василиса. – Ну да, наш Пашка, друг Игорька. Как такое может быть? – Ошарашенная сделанным только что открытием, она, сжимая в руках жестяную кружку с водой, которую ей принесла обеспокоенная Наташа, присела на лавочку в тени цистерны и украдкой наблюдала за лошадью и новым, неизвестным ей Пашей. Тем самым, с которым они и на великах, и на рыбалку, и по садам.

Она видела теперь перед собой совсем другого человека. Да, ей было известно его имя и даже фамилия, она помнила, что знает его давно, что он – один из друзей ее брата. Все, на этом тот Паша заканчивался. А этот новый, открывшийся ей только что, совсем другой. Ее сердце вдруг распахнулось и наполнилось новым для нее чувством. Она хотела еще раз ощутить тот самый взгляд, встретиться глазами, почувствовать живое волнение внутри себя от мысленного слияния с этим человеком.

С этой минуты и она, Василиса, была совсем другой. Эта незнакомка пугала прошлую Василису и нравилась ей одновременно. Все вопросы, которые мучили ее, отступили. Ответы были найдены. С ним, да, с ним ей будет хорошо. Все равно где, главное – с ним.

Когда она чуть отдышалась и пришла в себя, в голове стали проявляться здравые мысли, которые почему-то покинули ее в момент зарождающейся влюбленности. Проявилась вторая Василиса, которая, как оказалось, никуда и не уходила, а просто временно притихла. Теперь же она почувствовала свою силу и дала волю тревожащим ее вопросам: «Ты что, с ума сошла? С другом брата? Он же старше тебя на три года! Через месяц в армию уйдет. А ты? Что будешь делать? А родители? Отец разве согласится? И вообще, что ты себе придумала? Подумаешь, посмотрел на тебя с лошади! Фантазерка!» – удивляясь самой себе, она чувствовала, что сегодня ей почему-то все равно, что говорит та, вторая. Она точно знала, что ей нужен Паша. И как только она раньше его не видела? Как это получилось? Наваждение какое-то! Что теперь будет? Идти к нему или ждать, пока сам подойдет? А вдруг это только ей такое показалось, а он просто на нее посмотрел?

– Василиса, Вась! Ты как там? – громко издалека позвала ее Наташа. Она оставила Василису, убедившись, что с той все в порядке, и ушла продолжать работу. Закончив все, что просили, вернулась. – Там ребята после замеса на море собираются, отмываться, нам еще корзины с вкуснятиной дадут с собой. Пойдем? Пожалуйста! Мне так интересно, в Москве такого точно не увидишь. Да мы и правда все как чушки перепачкались! – Она показала руками на свою одежду. – Хорошо, что ты меня переодела, платью пришел бы конец.

– Пойдем, конечно! Это самое классное во всей этой истории с замесом, потом знаешь как погуляем! – Василиса улыбнулась, вспомнив, как они с ребятами потом допоздна дурачатся на пляже, собирают выброшенные на берег причудливые сухие ветки и тонкий, высушенный ветром камыш, разводят в темноте костер, умудряются наловить рыбы, потом пируют с захваченным с собой хрустящим домашним хлебом и сахарными помидорами, до одури купаются, просоленные, пропахшие особой смесью ароматов костра, копченой рыбы и морского воздуха. Обветренные и бронзовые уже не от глины, а от знойного кубанского солнца, прожарившего их за лето до самых косточек.

«А Паша пойдет?» – хотела было она спросить вслух, но передумала, вспомнив утреннюю встречу Наташи с незнакомым парнем. «И верно, пока промолчу, это только мое», – подумала про себя, еще раз мысленно вернувшись к его глазам и ощутив слабый ноющий холодок где-то глубоко внутри.

– Полей-ка мне. – Василиса протянула Наташе сложенные корабликом ладони. Та наполнила их теплой прозрачной водой из стоящего рядом ведра. Васька с удовольствием умылась, тщательно оттирая лицо от остатков глины, стянула платок, распустила волосы, наклонила набок голову и стала заново заплетать косу, поглядывая в сторону брата и его друзей на лошадях.

Парни уже закончили замес, лошади с наездниками без седел – так намного труднее на них удержаться, но в совхозе не было специального снаряжения для верховой езды – переминались с ноги на ногу, отгоняя хвостами надоедавших мух. Белоснежка и тут выделялась. Она была самая молодая, самая изящная и действительно самая своенравная. Ребята слезли со своих коней, привязали их к изгороди и пошли наполнить водой ведра. Около цистерны Игорь открыл кран, наполнил половину своего ведра и стал сам жадно пить, поливая водой нагретую солнцем голову. Паша с Лешей стояли рядом и о чем-то говорили. Почувствовав взгляд, Павел обернулся и снова увидел те же темно-синие глаза, тот же колдовской взгляд, на который он недавно наткнулся. Черная волна струящихся волос обрисовывала изящный силуэт девушки, стоящей вполоборота, длинные тонкие пальцы быстро, уверенными движениями перебирали пряди, превращая их в тугой сплетенный жгут… В этом было что-то невероятно чувственное, очень личное, задевающее до нутра и мурашек по коже.

– Паша? – на выдохе произнесла Василиса, вновь встретившись с ним взглядом. Оставив недоплетенную косу, она зачерпнула воды из своего ведра, сделала глоток, не сводя при этом с него глаз. Вода пролилась мимо, намочив подбородок, стекала по шее, груди, меняя цвет футболки. Спохватившись, она сделала два шага в его сторону и протянула кружку: – Жарко сегодня, пей же скорее.

– Да, – он ответил ей так же тихо. Громче было и не нужно: кроме них двоих, рядом никого не было, а они хорошо слышали друг друга, им и говорить было не нужно, они просто слушали и смотрели, проникая друг в друга, узнавая заново.

Он потянулся за кружкой и дотронулся до ее пальцев, таких неожиданно прохладных в этот знойный день на исходе июля. Обхватив кружку вместе с ее рукой, он видел свое отражение в глубине синего моря ее глаз, рассматривал капельки воды, задержавшиеся в уголках губ, и еле сдерживался, чтобы прямо вот тут, среди людей и лошадей, бегающих детей, среди запахов пота, влажной глины, терпкой соломы и теплого конского навоза, суметь удержаться и не прижать к себе ее тоненькую фигурку, вжаться жадно в эти розовые, потрескавшиеся от жары и солнца губы, суметь не сгрести ее в охапку и не увезти с собой туда, где не будет никого, кроме них, где можно смотреть на нее и не отпускать, узнавая заново девушку, которую знал с детства: «И как я раньше ее не замечал?»

– Какая горячая! – совладав с собой, он забрал у нее кружку и вылил себе на голову теплую воду. Светлые кудри намокли, изменив цвет на соломенно-пшеничный, от этого глаза стали еще выразительнее – серый контрастировал с желтым.

– Еще? – выдохнула Василиса, не веря в происходящее, шалея от его близости, терпкого запаха пота и чуть слышного лошадиного духа.

– Хорош, позже. Лошадь ждет. – Не сдержавшись, он дотронулся до ее плеча. Хотел было убрать за ухо черный завиток волос, ощутить, какая она на ощупь, но передумал – в последний момент рука изменила направление движения, чуть поправив тяжелую косу, лежащую на ее плече. Внутренним чутьем он угадал, что кто-то еще есть рядом с ними.

Брат Василисы стоял чуть поодаль и наблюдал за происходящим, переводя взгляд то на сестру, то на друга. Павел забрал у Игоря ведро с водой, еще раз взглянул на Василису, словно успокаивая ее, кивнул другу – мол, все в порядке, развернулся и пошел к лошади.

– Значит, так! – четко, без подготовки Игорь начал отдавать сестре приказы – всё как и всегда, словно она все та же маленькая Васька с двумя бантами. – Ты сейчас идешь домой, и чтобы я тебя рядом с ним, – он кивнул в сторону Павла, – не видел. Поняла?

– Нет, не поняла! – возмутилась Василиса. – Ты мне брат, а не отец – с какой стати раскомандовался? Тоже мне, командир! И вообще, я тебе не мелочь какая-то, если ты забыл! Вон Ритусей командуй! Мы тут помогали так же, как и вы, да, Наташ? – Она поискала глазами подругу, ища у нее поддержки и старательно делая вид, что ничего, собственно, и не случилось, что ей самой, как и Игорю, только показалось.

– Ва-си-ли-са, – медленно, по слогам еще раз произнес Игорь. – Я за тебя отвечаю. Помнишь? И я его, – он кивнул в сторону Павла, – хорошо знаю. Поэтому еще раз тебе говорю: дуй домой, быстро! И без этих твоих текстов!

– Ага, помню я, помню! – Васька в сердцах подняла ведро с водой, стоявшее у ее ног, и уже было собралась окатить из него то ли брата, то ли его лошадь, но зыркнула на Игоря, потом на пытавшуюся сообразить, что же тут происходит, Наташу, подняла ведро над собой и вылила себе на голову. – Вот! Остыла уже! Доволен?

От переполнявших ее эмоций, не справившись со слезами от жалости к себе, несправедливости брата, невозможности бежать – а ей хотелось именно бежать, мчаться, лететь за Пашей или от него, или от них всех, а еще лучше – от самой себя, – она зарыдала как-то по-детски трогательно и совсем не так, как на ее месте поступила бы героиня какого-нибудь из прочтенных ею романов.

Не было в том плаче ни красоты, ни пафоса с заламыванием рук. Это были слезы маленькой девочки, от которой ничего не зависело, которая на миг решила, что она уже большая, но жизнь показала ей, что это не так. Василиса хорошо знала брата и уклад в их семье, чтобы понимать последствия своего возможного непослушания.

От стыда, не желая, чтобы кто-то увидел ее слезы, она развернулась, отшвырнула ведро в сторону, зашла за цистерну, отжала воду с угольно-черной косы и стала расплетать волосы, пытаясь совладать с душащими ее слезами.

– Вась, а что случилось-то? – Рядом стояла Наташа, протягивая ей свой сухой платок. – На вот, промокни лицо, ты что, плачешь?

– Да, то есть нет… – Она смутилась, опять в памяти всплыла утренняя сцена, про которую подруга так ничего и не сказала. – Все, все хорошо у меня… Ну, прикинь, Игорь не хочет, чтобы я со всеми на море шла, отправил меня матери помогать, сказал, что там, видите ли, малая одна… Блин! Вот почему так всегда бывает?! – Она махнула рукой и попыталась улыбнуться. – А ты иди, иди! Да, обязательно иди. Там здорово, да и с нашими поближе пообщаешься, ребят много будет, и они все такие классные, юморные, да и столько нового для тебя будет, вспоминать будешь. Без приключений не обойдется! Точно говорю!

Васька, пока уговаривала Наташу, смотрела по сторонам, точнее, туда, куда поехали ее мушкетеры – брат и его друзья, выискивая глазами Белоснежку и ее наездника. Он же подошел к ней сам, значит, ей не показалось, а тот взгляд и улыбка и правда были для нее одной. А как он смотрел, когда они стояли рядом… до мурашек. Хотя мурашки и ощущение живущего теперь в ней светящегося шара счастья озаряло ее изнутри.

«Вот сейчас я думаю о нем, и мне тепло, сердце колышется. А глаза, какие же у него глаза! И как я раньше не замечала? Бывает такое?» – мысленно говорила сама с собой Василиса.

– Да брось ты! Не пойду я никуда без тебя, не придумывай! Стой, сейчас все на место отнесу, ведра наши отдам, предупрежу, что мы уходим, и пойдем вместе домой! – Наташа чувствовала себя отчего-то виноватой. Какая-то недоговоренность, неискренность появилась между ними. Она видела, что с Василисой происходит что-то особенное, а та с ней не делится и вообще, похоже, хочет остаться одна. «Может, я и правда зря не рассказала ей про Сеню, а вдруг она нас видела? А сейчас как-то не к месту об этом, на нее вон еще и брат наорал при всех, непонятно за что… Ну, дала она воды напиться его же другу – и что?»

– В общем, всё! Стой тут, я сейчас! – деловито произнесла Наташа и убежала, подхватив их ведра. – И смотри мне, не уходи одна, я быстро, мухочкой – туда-обратно!

Проводив глазами обеспокоенную подругу, Василиса развернулась и быстро вышла со двора, повернула в сторону дома, стараясь ни на кого не смотреть. Слезы уже почти высохли, но глаза все равно выглядели зареванными, а ей не хотелось, чтобы о ее слабости узнали. Хотя о какой слабости! О позоре ее чтоб не знали. Ей было очень стыдно и неприятно, она не хотела в этот раз оправдывать брата, да и отца тоже. Хотя, казалось бы, при чем тут отец? Но Василиса знала, что именно по воле отца Игорь следит за ней, бережет ее честь. А для кого бережет? Разве для нее самой? Нет, для них всех, чтобы их семейная репутация не пострадала!

Кому-нибудь из них интересно, что она сама чувствовала в тот момент, когда Игорек отчитывал ее, словно маленькую, при всех? Ведь – о ужас! – это и Паша наверняка слышал.

Василиса шла быстрым мелким шагом, семеня по шуршащему под ногами песчанику, ноги ее были напряжены, гнев и боль, переполнявшие душу, выливались в мышечное напряжение во всем теле. Она гнала себя, стараясь побыстрее уйти и от Игоря с его командным голосом, и от Наташи с ее лживой – а теперь она именно так думала о подруге – заботой, и от их теплой дружеской компании, в которой все видели, что она слабая и подчиняется брату, и от Паши… Стоп! Почему же она должна уходить от Паши? Кто и что может заставить ее уйти от него, когда она только что с ним встретилась, впервые в жизни соприкоснувшись с этим невероятным волшебством, тем самым, которого она так долго ждала.

Любовь ее началась случайно, хотя разве бывает любовь по плану? Это было новое для нее чувство, совсем не такое, как тогда, еще в первом классе, когда она встретила Сережу. Можно ли самую первую детскую любовь вообще считать любовью? Или это простая влюбленность, проверка сердца и души, первых аккордов чувств на «настоящесть».

Иногда маленькая Василиса долго не могла уснуть, лежа в полумраке комнаты, освещенной задумчивой круглой луной, висящей в небе и похожей на головку свежесбитого масла, сверкающего капельками воды в темноте погреба… Положив обе руки под большую мягкую подушку с вышитыми мамой бабочками по краю наволочки и устремив глаза на лик той самой луны, Василиса привычно вела со светилом мысленный диалог. Она замечала, как луна иногда одобрительно отвечает ей, посылая невидимые сигналы сквозь сумеречные облака, паутиной закрывавшие ее от всех глаз, кроме Васькиных… Или как, наоборот, сердилась на нее, и тогда облака затягивали луну, оставляя лишь малозаметный абрис на темно-синем ночном небе, словно наказывая молчанием свою земную собеседницу.

Улетая мечтами далеко, она почти каждую ночь вспоминала тоненького белокурого Сережку из параллельного класса. Чувство любви тогда плавно вошло в ее юное сердце. Может быть, она и не понимала, что с ней случилось, знала лишь, что хочется быть рядом с ним, просто видеть его, слышать звенящий мальчишеский смех, когда он разговаривает с ребятами из класса, знать, что он есть где-то рядом за партой, в одной с ней школе, на параллельной улице.

Она выискивала его на переменах, старалась пройти мимо по длинному гулкому школьному коридору со стертым от постоянной беготни линолеумом, от которого они всем классом оттирали ластиками черные следы-черкаши, остававшиеся после «броуновского движения» на переменах младших школьников. Ластик должен быть непременно светлым, иначе он тоже оставит свой след на бежевом покрытии, и школьная уборщица тетя Нина указующим перстом ткнет в эти разноцветные черточки, заставит все оттирать и не отпустит на манящий солнцем и свежей зеленью школьный двор. Ластик каждый приносил с собой. После окончания работы сильно стертые кусочки поселялись надолго в карманах школьных платьев и брюк как трофей или напоминание о нелюбимом занятии.

– Да не носитесь вы как угорелые! – кричала им каждый раз вслед тетя Нина, которая не была никому из них тетей, ловя буквально в полете то одного, то другого, несущихся пулей по коридору и по перилам лестницы, вспотевших и расшалившихся пацанов. – Вот ведь, опять будете всем классом полы оттирать!

Василиса терпеть не могла эти уборки, ей и дома хватало работы, но все равно ждала, когда они будут наводить чистоту в школе. Участвовали оба первых класса. Ее и Сережу могли определить отмывать один коридор.

Васька прибегала в школу пораньше – вдруг он пройдет мимо по пути в свой класс. Вызывалась дежурить по столовой – ведь можно оказаться рядом с ним у огромных лотков свеженарезанного хлеба, который следовало разложить по столам, никого не забыв. Повязывая фартук поверх школьной формы, она все дежурство искала его глазами, мечтая, что сегодня его смена и он тоже придет накрывать на столы, и они смогут не просто встретиться, а быть рядом, а может, и сидеть на обеде за одним столом, что ей казалось совсем уж невероятным.

Что уж было проще, просто подойти и подружиться? «Нет. Только не с ним. Как я могу? Что скажу? А если он отвернется? И вообще, девочки так не делают», – рассуждала она каждый раз, идя в школу, надеясь на их знакомство и боясь его. Гуляя на школьном дворе под тенью бесконечных черешен и яблонь, прыгая в резиночку или классики с девочками, она всегда выглядывала Сережу – а вдруг он будет гонять с мальчишками в футбол, мяч отскочит, и она сможет ловко подфутболить его, возвращая на поле. Она же хорошо умеет, лучше многих мальчишек, ее брат натренировал, а он, Сережа, и не знает об этом. А тут увидит, как она ловко подаст мяч, заметит ее и…

Ей тогда не повезло – они так и не подружились. Чувство осталось безответным, это была нежная и ранимая детская любовь. Сережу родители увезли в другой город, очень далеко. Он так и не узнал, какие чувства пробудил в сердце Василисы, а может быть, и догадывался, а может, даже сам был в нее влюблен и не решался подойти. Этого теперь не узнает никто. Большая печаль сменилась легкой грустью и нежным ветерком воспоминаний, от которого заходилось маленькое сердечко при мысли о той первой любви. Благодаря Сереже Василиса поняла, что умеет любить, что у нее есть сердце, что это чувство действительно существует, а не выдумано авторами книг, которыми она зачитывалась.

Вечерело, солнце опустилось, став ближе к своим многочисленным уменьшенным копиям – подсолнухи, поворачивая головы, послушно следили за его неумолимым движением к горизонту. Василиса медленно брела по ставшей тусклой в закатных лучах дороге. Ракушечник тихо шелестел под ногами, вторя ее настроению. Она шла вдоль поля, удаляясь и от станицы, и от моря. Все произошедшее настолько ошеломило ее, что не было сил идти домой.

В какой-то момент своего стремительного бега в сторону дома она резко развернулась и бросилась бежать уже в другую сторону, буквально не разбирая дороги, сворачивая с одной улицы на другую, путая их, изматывая себя, не понимая, куда и зачем она бежит.

Бег успокаивал. Зашкаливающие эмоции превращались в мышечную энергию, дыхание сбивалось, сердце выскакивало из груди, но теперь все это было не от душевной боли, а от физической усталости. Ей уже было все равно, что сказал брат, что подумают родители. Хотя нет, она просто забыла о существовании их всех. Она бежала, пока усталость окончательно не настигла ее на краю станицы. Василиса остановилась, облокотилась спиной о ствол огромного старого вяза, почувствовав через ткань рубашки энергию дерева.

Еще в детстве отец научил ее обнимать деревья.

– Ты не думай, дочка, что деревья – они не живые. Они еще какие живые, да и живут намного дольше нас, людей. Вот смотри, вяз возле нашего дома, он был еще до меня, потом узнал тебя, а ты уйдешь – он твоих внуков застанет.

Потому в дереве есть мудрость и сила. Они за нами наблюдают и поддерживают. Когда тебе трудно, подойди к своему дереву, выбери самое большое и старое, оно тебя точно поймет и поможет, передаст свою силу. Обними ствол руками, прижмись к нему щекой и скажи спасибо.

Было начало мая, Василисе лет пять, а может, и меньше, она точно не помнит. Игорь с отцом убирали листья и белили деревья после зимы. Василиса тогда споткнулась и разбила обе коленки, было очень больно и обидно, что порвала новые белые колготки, которые мама из города привезла для утренника в детском саду. Ваське было жалко и колени, и колготки, а еще обидно, что она такая неуклюжая.

– Пап, разве дерево может зашить колготки или новые мне купить? Зачем ты мне врешь? – Василиса всхлипывала в объятиях отца. Он взял ведро с водой и промыл еще кровящие колени, аккуратно стянув испачканные кровью и землей колготки.

– Тихо, тихо, ты что такое говоришь? – Отец дул ей на саднящие от боли ножки. – Запомни: я никогда тебя не обманываю и всегда говорю правду, поняла?

Она сидела у него на одном колене, обняв руками за шею, дыша его особенным терпким запахом, и смотрела отцу в глаза.

– Никогда-никогда? – всхлипнула Василиса, размазывая по щекам слезы вперемешку с пылью.

– Никогда. Всегда только правду тебе говорю и вас так учу. – Отец прижал ее к себе и поцеловал в висок. – А теперь вставай, пойдем к нашему вязу.

Отец взял ее за руку и подвел к дереву, стоящему около их калитки.

– Вот. – Папа развел ее руки в разные стороны, чуть подтолкнул, прислонив животом к стволу вяза, сам встал так же рядом. – Обними его, теперь закрой глаза и благодари.

– Как благодарить? Кого? – прошептала удивленная девочка, забыв про боль в содранных коленках.

– Стой и думай обо всех, кого ты любишь, кто любит тебя, говори спасибо за всё, и дерево благодари, что оно рядом, только смотри никого не забудь, а потом проси помощи. – Папа улыбнулся и серьезно добавил: – Меня этому еще дед научил, а теперь я тебя учу… Точно помогает, я пробовал!

Василиса тогда долго стояла вместе с отцом и благодарила мамочку, папочку, бабулю, Игорька, дедулю, всех своих кукол, задумывалась, вспоминала, боясь ошибиться и кого-нибудь забыть, а потом решила и дерево поблагодарить – тут она уже осмелилась открыть глаза и посмотреть ввысь, на крону. Ей показалось, что откуда-то с неба сквозь ветви на нее кто-то смотрит и одобрительно улыбается ей. Стало и правда очень спокойно, боль в коленках прошла, да и колготки они с мамой потом заштопали и вышили на них смешные божьи коровки, так что и видно ничего не было.

Потом она подросла, а историю про дерево помнила, хотя так и не знала, то ли пошутил отец, то ли и правда деревья – они живые.

Вот и сейчас она стояла под деревом. Ветер шевелил его гигантские руки-ветви, которые клонились к Василисе, силясь ее защитить и успокоить. Девушка оглянулась, вроде никого нет. Развернулась на месте, раскинула руки и обняла большой шершавый ствол, прижалась к нему щекой, закрыла глаза и стала вспоминать всех своих. Мамины добрые глаза, отцовскую улыбку, смех Игорька, нежную белокурую, пахнущую молочком головку Ритуси, бабулины руки. Вместе с воспоминаниями приходила успокоенность и ощущение того, что все будет хорошо. Поблагодарив дерево, она продолжила свой путь за околицу станицы, решив, что хочет побыть одна.

Сосредоточенная на своих мыслях, она медленно брела вдоль глазастых подсолнухов, слушала звенящий от шмелей воздух, вдыхала родной медовый аромат цветущего поля и успокаивалась еще больше.

Только сейчас, взглянув на солнце, озарившее оранжевым светом небо, Василиса поняла, что идет уже довольно долго. Закат медленно наполнял мир новыми смыслами, день заканчивался, а ведь это был совсем не похожий на другие день. Может быть, она запомнит его навсегда и будет рассказывать своим детям, как она познакомилась с их отцом, дополняя год от года новыми подробностями. А что? Мама часто вспоминала историю своего знакомства с папой, и действительно, год от года подробностей становилась все больше. Даже сам отец, как-то услышав очередной рассказ, рассмеялся и сказал, что легенда уже тянет на художественный фильм. «Почти ”Семнадцать мгновений весны“ уже у тебя получается», – подшучивал он над мамой, слушая ее очередную версию их судьбоносной встречи.

Да, так и я буду придумывать и приукрашивать наш день. Главное – сейчас самой все хорошо запомнить. Как он ехал мне навстречу, какая удивительная под ним была белая лошадь, как солнце играло его волосами, как я пела. Пела? Конечно, моя душа пела, а как же иначе?

По правую руку от нее стояли дикие яблони и жерделы, по левую – тянулось поле подсолнечника, лепестки которого светились на солнце, превращаясь в маленькие золотистые короны. Цикады гармонично поддакивали всему, о чем думала Василиса.

Конечно, у нас будут дети. Двое. Мальчик, похожий на него, и девочка, похожая на… Нет, пожалуй, пусть она тоже будет похожа на него – такая же беленькая и кучерявая, а вот глаза у нее пусть будут мои. Двое? А как же про любовь, которую нельзя разделить? Мы сможем. Нас хватит. Мы построим себе такой же дом тут, в станице. Верно, зачем уезжать? Мы оба отсюда, и нам тут будет хорошо… Вон там дом построим, ближе к воде, к морюшку. Так его поставим, чтобы вышел утром – и волны к ногам, а потом будем бегать друг за другом по золотому песку, смеяться, подхватывать на руки детей и кружиться, кружиться…

Василиса развеселилась, ветер высушил длинные смоляные волосы, подхватывал их и играл прядями, обвивая вокруг рук и спины, укутывая ее, как ребенка. Она шла и кружилась вокруг себя, напевая какую-то веселую песенку, потом скинула босоножки, подхватила их одной рукой и помчалась по дороге, подпрыгивая и поднимая руки к небу:

– Да, да, так все и будет, я знаю! Знаю!

Дорога свернула в сторону кручи и лимана, подсолнухи заканчивались, начиналась голая степь. Солнце уже почти село, небо стало молочно-белым с чуть розовым оттенком. Устав бежать, переполненная мечтами и эмоциями, Василиса расположилась под большой старой яблоней. Набрала сочных ранних плодов, выложила их себе на колени, выбрала самое налитое, с розовым бочком, сквозь тонкую кожицу которого просвечивалась сочная мякоть, вдохнула яблочный аромат, протерла его рукавом рубашки и с хрустом откусила, ощутив, какая же она голодная. Стерла с уголка рта тыльной стороной ладони липкий сок, прилегла на бок, облокотившись на локоть. По ее ноге медленно, чуть щекоча, поднимался рыжий муравей.

«А вдруг ничего не будет? Как можно сейчас саму себя обманывать?» – она задумчиво откусила яблоко еще раз. Во рту стало горько и противно, привкус гнили уступил место сладости. Тьфу, вот ты какое оказалось! С брезгливостью отбросила от себя плод.

«Конечно, не будет! Так бывает только в фильмах и книгах», – вторая Василиса подключилась к обсуждению происходящего. Выбрав еще одно яблоко с красным бочком и идеальной формой, она с усилием разломила его пополам. Ароматный сок капнул на колени, а открывшаяся мякоть явила нескольких притаившихся внутри червяков. Тьфу, да что же это такое! Такие красивые и никуда не годные! Василиса с раздражением откинула еще одно яблоко подальше в сторону.

Сидя на траве, девушка рассматривала собранные плоды, выбирая, какой же рискнуть попробовать следующим.

Интересно, как там ребята? Пошла ли Наташа с ними? А Паша, Паша-то поехал на лиман, смог Белоснежку отмыть? Василиса уже успокоилась и вернулась к обычным девчоночьим рассуждениям. Перебрав еще раз все яблоки, отбросила их в сторону, увидев в траве еще одно – ярко-красное, с чуть желтым бочком, не такое ровное и красивое, как остальные, которые она тщательно выбирала. Дотянулась до него, обтерла, покрутила и хотела уже выбросить, не пробуя – падалица, скорее всего, тоже гнилая или червивая, потом передумала и все-таки откусила. Яблоко оказалось самым вкусным из всех.

– Вот ведь как бывает, первое впечатление не всегда верное, – задумчиво произнесла она, доедая сочную сладкую мякоть, вспоминая Пашину улыбку и так поразившие ее глаза.

Солнце опустилось еще ниже. Краски вокруг тускнели, яркая и сочная днем степь обесцвечивалась, уступая место серым и темно-синим оттенкам ночи, цикады почувствовали свое время, их журчащий хор наполнил воздух.

Василиса расправила пальцами волосы, ловко заплела их в косу, скрутила ее в тугой узел в основании головы, отломила от яблони тонкую ветку и закрепила ею прическу. Выйдя на дорогу, решив возвращаться домой, сделала несколько шагов, вернулась и сорвала еще одно яблоко. Подбросила его вверх, ловко поймала, поднесла к лицу, вдохнув аромат, потянулась всем телом, подняв руки к небу, и совсем с другим настроением, уверенным шагом пошла в сторону моря.

– Все получится! И даже не думай! – пригрозила она сама себе.