Второй раз попасть в общину «Богоматерь Живоносного источника» оказалось сложнее. Мужичок с берданкой был все так же терпим и любезно позвал главу общины, а вот сестра Марья, завидев Киру, не обрадовалась ей. Но она отперла калитку и вышла к гостье. Большего Кире было и не надо.

– У наших подопечных тихая и спокойная жизнь именно по той причине, что их никто не тревожит извне, – строго произнесла она. – А вы в прошлый раз устроили совершенно напрасный переполох.

Ее осуждающий и призывающий к порядку взгляд не произвел на специалиста по психопатологии никакого впечатления. Так смотрят учителя, врачи районных поликлиник и бабульки на лавочках, создавая впечатление, что знают больше остальных и готовы применять свои знания на деле. Только смотрят. Действий не предполагается вообще.

Кира отмахнулась, обойдя сестру, уверенно зашла на территорию и прошла к горе. Как она и предполагала, Марья с охранником лишь повозмущались, кидаться наперерез и останавливать ее никто не стал.

– В прошлый раз мне следовало перетрясти вашу общину с ног на голову, особенно Дарью, – фыркнула Кира. – Возможно, было бы на два трупа меньше.

– Вы пытаетесь обвинить нас… Внушить нам, что мы в чем-то виноваты? – пролепетала сестра, семеня за Вергасовой.

– Попыталась бы, если бы это имело хоть какой-то смысл, – отрезала Кира. – Кстати, сюда в самое ближайшее время нагрянет полиция с обыском. Народу понабежит, собак понагонят, мигалки… ну, если только сирену не включат. У вас есть больные с фонофобией или мисофонией? Они не выносят звуков. – Мысли девушки метались с одного на другое, она никак не могла остановить безумный круговорот мыслей. Она обернулась к Марье и рассеянно поинтересовалась: – С идиотией? У вас больные идиотией есть? При этом заболевании часто присутствует агрессия на звук, как симптом. Так что готовьте смирительные рубашки, вероятно, психотические инциденты, или, как вы называете, «приступы», случатся у многих ваших подопечных. Не припомню у полиции такого качества, как щепетильность.

– Почему полиция? Зачем здесь полиция? – пробормотала Марья.

Перед Кирой открылся вид на каменные арки общины, на стены, увитые плющом. Она остановилась. Если Вадим приходит с той стороны горы, насквозь, через каменный лабиринт, выход из него может быть где угодно. Он протискивается в небольшую щель, прикрытую буйной зеленью или валуном, пробирается по территории к комнате Дарьи. Кира не видела на стене ничего странного или подозрительного – камень, вьюн, деревянные укрепления и только. Найти лазейку в этой монументальной горе, казалось, невозможно.

Кира стремительно преодолела остатки тропинки, ступени на увитую плющом веранду и спокойно поднялась по лестнице. Марья от нее не отставала, хотя пробежка за молодой, физически активной девушкой давалась ей непросто. Она покраснела и вспотела.

– Почему вы говорите, что к нам едет полиция? Зачем?

– Затем, что сегодня с утра убийца выкрал Елену Асташенкову и где-то удерживает ее силой. Возможно, уже убил, – просто поведала Кира, озираясь вокруг. На что она рассчитывала? Увидеть тайный проход?

Глава общины побледнела, вся краска сошла с ее лица, руки затряслись. Кира хмыкнула на такую реакцию.

– Елена платит за то, чтобы вы охраняли Дарью и не допускали к ней гостей мужского пола. Кстати, она не дочь. – Кира некоторое время пристально смотрела на Марью. – А-а! Никакого удивления. Вы знали! Что ж, в прошлый раз я облажалась. А вы не соблюли условий! – продолжала добивать Кира, игнорируя вопросы женщины. – Сын у нее действительно есть. Эта часть бреда соответствует правде, впрочем, как и некоторые другие. Ее сын Вадим каким-то образом посещает ее. Не знаю, как он проникает сюда, кто его пускает, но он видится с матерью.

– Это невозможно! – Марья мелко и быстро помотала головой. – Здесь ничего не происходит без моего ведома.

Кира снова остановилась и, обернувшись, удостоила главу общины презрительным смиряющим взглядом.

– Возможно. Вы слишком полагались на свою показную внешнюю праведность и благопристойность. Поверьте, люди легко сметают все высокие идеалы, когда им это нужно. Плохо охраняете.

– У нас не тюрьма и не больница для душевнобольных, – с придыханием прошептала Марья.

– А вот сейчас, вы по-настоящему заволновались. Яростно и четко чеканить фразу – это явный признак лжи. – Кира улыбнулась милейшей из своих улыбок. – У вас есть другие объяснения, откуда на вас сыплются пожертвования? Нет? Так я и думала. А у меня есть. Вы держите родственников, которых нельзя сдать в психушку или жалко сдать в богадельню. Родственников тех, кто готов заплатить, а вот ухаживать за ними не хочет или не может.

– Вы говорите возмутительные вещи! Я сейчас действительно вызову полицию! Мы не сторожа! Мы лекари.

– Долго. Долго, Марья, подбираете слова, – выдохнула Кира и прищурясь, уставилась на сестру. – Вы возмущены, ну не так, чтобы очень. Рассержены, но не слишком. Скорее обдумываете, что делать дальше. Не переживайте, я не осуждаю, – отмахнулась Вергасова. – Даже нахожу вашу… вашу… организацию и деятельность весьма полезной. – Кира картинно взмахнула рукой. – Вы дивно, живописно и качественно все организовали. Для родственников вообще супервариант. Содержать психически больного сложно и энергозатратно. Следи, не оставляй одного, как-то объясняй его поведение окружающим. Большая обуза. А тут и воздух, и уход, и вон… труд посильный. Так все здорово и красиво устроено, что никакие угрызения совести не грозят. Сама бы жила и радовалась. Кстати, у вас здесь много мужчин, которые покидают общину свободно и на любое время? Как Ольга, например, ездят в город, – уточнила Кира.

– Не-е. Нет, – неуверенно проблеяла Марья, осмысляя сказанное Кирой. – Из мужчин у нас никто не выходит.

– Точно?

– Абсолютно. Я всех знаю, – кивнула сестра.

Они почти дошли до комнаты Дарьи. На этом этаже царила мертвая тишина. Глухие каменные стены создавали полумрак, и даже пение птиц сюда не доносилось. Кира взялась за ручку двери и повернулась к сестре:

– Скажите, Марья, вы знаете, почему Елена не допускала встречу матери и сына? Почему она не разрешала пускать Вадима к Дарье?

В полутьме коридора было не так хорошо видно, как хотелось бы, но специалист по психопатологии рассмотрела все, что надо. – Нет. Вы не знаете. Вы закрываетесь рукой, опускаете голову. Это стыд. Вам стыдно, что вы не пустили сына к матери, потому что вы не знаете причины, почему им нельзя видеться.

Кира уже открыла рот добавить, что они косвенно виноваты в убийствах, но осеклась. Только женщины, упавшей в обморок, ей тут не хватало.

В ближайшее время здесь появится Самбуров, вероятно, с группой захвата. Так что впечатлений всей общине до скончания века хватит. Это не на ярмарку съездить.

Кира переступила порог кельи Дарьи, мастера по украшениям, и закрыла дверь на замок перед самым носом Марьи.

Женщина сидела к ней лицом, будто ждала. Ладони она зажала между коленей и представляла собой напряженный, вибрирующий комок плоти. Сжатую, дрожащую пружину. Черты лица исказились, взгляд замер. Казалось, вокруг нее даже воздух сделался гуще.

Что заставляет ее так беспокоиться и нервничать? До судорог. Кира замерла на пороге. Происходило что-то странное. Она оглядела комнату, все как и в прошлый раз. Шкаф, кровать, большой стол, ковер на стене, стул и кресло на крутящей ножке, в котором сидела хозяйка комнаты.

Взгляд женщины дернулся, оббежал комнату, остановился на гостье. Кира не видела эмоций, проявляющихся, когда человека узнают. Дарья ее не узнала и не вспомнила.

– Как вы себя чувствуете? – спросила Вергасова, чтобы начать разговор.

– Гулять хочу. Но надо цветы подготовить. – Женщина покосилась на свой рабочий стол. – Но мы можем погулять. Надо позвать Свету, и мы можем погулять. Вы позовете Свету?

– Я бы не хотела уходить отсюда, – Кира развернула стул от стола и поставила в центре комнаты. – Расскажите мне о своем сыне. О Вадиме. Он часто к вам приходит?

Дарья оцепенела, глаза забегали словно безумные. Будто живого человека заперли в статую и оставили только глаза.

– Он не может приходить. Нельзя. Ей не нравится. Она хочет всех погубить. Сама безбожница и всех губит. Я борюсь с тьмой… Она не понимает, – нечленораздельно забубнила Дарья. – Меня сторожат… Не питают… Бросай семена шире. Я взращу…

Мысли в ее больной голове метались. Кира видела почти все – страх, злость, жалость, сожаления, удивление. И ничего не отражалось на лице. Кира никак не могла выстроить базовую линию, по которой определять изменения. Дарья, то замирала, становилась абсолютно оцепеневшей, пугающе неподвижной для живого человека, то суетилась и гримасничала. Слишком подвижная мимика смешивала все в одну кучу. Кира не успевала читать. Впрочем, с психически больными людьми это почти бессмысленно. Но специалист по психологии не желала отказываться от своего оружия уметь читать по лицам.

– Вадим приходил к вам сегодня? – спрашивала Кира.

Дарья отчаянно и резко мотала головой.

– Он приходит к вам. Каждый раз, когда приносит жертву. Приходит приложиться к груди, – настаивала специалист по психопатологии. – Как он приходит?

Дарья мотала головой.

Кира должна была найти подход к женщине. Узнать, как Вадим попадает к ней. Елена должна еще быть жива, ее можно спасти.

Дарья драматично приложила руки к груди. Взгляд женщины дернулся куда-то Кире за спину, девушка обернулась. Комната была пуста, только они вдвоем с Дарьей. Та явно собиралась впасть в истеричный бред и оставить Киру без ответов. Времени совсем мало. Вот-вот сестры общины заявятся. Марья найдет сестру с ключом и приведет сюда.

– Нельзя! Нельзя обрывать листочки и веточки. Нельзя губить цветочки. Все древо иссушить нельзя… Все умрут… Люди перестанут рождаться. Земля перестанет родить… Мать! Мать превыше всего… Капелька по капельке, – Дарья снова посмотрела за спину Кире, ту начинало это раздражать. Усилием воли она не повернулась и не посмотрела, что позади нее.

– Как Вадим попадает сюда? Вы выходите к нему в сад?

– Я не хожу на прогулку одна. Меня всегда охраняют, – голос Дарьи поменялся, стал ниже. А взгляд приобрел осмысленное выражение.

«Она пришла в себя?» – подумала Кира.

– Как-то же он сюда попадает. Он пишет вам, предупреждает, что придет?

– Нет… Не пишет. Он никогда не пишет. Он вообще всегда очень плохо писал. А вот рисовал прекрасно. – Дарья походила на обычного здорового человека. Больше не дрожала, взгляд ее не блуждал по комнате, голос стал спокойным.

– Вы тоже большая мастерица. Он весь в вас. Японской живописи научили вы?

– Всему научила. Породила и научила жить. В ребенка вкладываешь бесконечно, греешь, жертвуешь собой, отдаешь, отдаешь, зная, что никогда ничего не получишь взамен. Он прикладывается к твоей груди и высасывает из тебя силу. Все молоко! Мальчик! Сын! Девочке суждено стать матерью, стать одной из веток. Питать древо жизни. Мальчику нет. Он навсегда останется тем, кто забирает силы и уносит в мир. На дереве держится весь мир. Род человеческий. Такова судьба.

Кира видела перед собой несчастную женщину, которая упивалась своим несчастьем. Женщину, совершившую подвиг в своих глазах и требующую оплаты своих трудов. Мысли Дарьи все равно путались, она то впадала в подобие транса, уходила в себя, то возвращалась в реальность, взгляд становился осмысленным.

– Быть матерью очень сложно. Непомерный труд. Но ты понимаешь, что не зря мучаешься. Мордуешься-мордуешься, но в итоге получится человечек. Сколько листиков на дереве? Столько человек. Каждый листик питается от веточки? А веточка питается из ствола. Если ствол перестанет питать веточки, разве вырастут листики? – Дарья разговаривала сама с собой, на Киру не смотрела. – На земле вырастет трава. Если не растить листочек. Вырастет сорняк! Сорняк не человек. Я ухаживала. Я растила.

– Вадим же любит вас. Всегда был рядом с вами. Каким был Вадим? Он много болел? Нуждался в вашей защите? – спросила Кира, чтобы сменить тему и, возможно, опять вернуть Дарью в реальность.

– Он был странным ребенком. Он наливал лимонад в стакан не столько, сколько в тот помещалось, а все, что есть в бутылке, через край стакана. Он забивался в уголок и часами мог играть с одним кубиком. Он не любил других детей. А они не любили его. Он задыхался, если я отходила далеко от него. Он не понимал, как устроен этот мир. Я учила его.

У Киры мелькнула догадка. «У Вадима, возможно, признаки аутизма. Тридцать пять лет назад этот диагноз, наверное, не часто ставили. Еще не было статистики и способов диагностики. Или…»

– Вы лечили его сами! Вы не дали поставить ему диагноз!

– Перечеркнуть ему всю жизнь? И себе? – Дарья посмотрела на Киру насмешливо и с неприязнью. – Я выходила его. Я объясняла ему простые вещи, как растет трава, почему колышутся деревья, почему одна щека в тени и прохладная, а вторая на солнышке и теплая. Я была всем его миром. Он держался за меня как за ту самую тряпочку. Знаете, малышам дают тряпочку. Когда новорожденного купают, в первые дни он очень боится. Все незнакомое, непонятное. Аж трясется, как боится. Надо дать ему тряпочку, марлечку или носовой платок в ручки. Он вцепится и будет за нее держаться. А сам трястись перестанет. Успокоится. Вот так сын за меня держался. Я была для него всем миром. Если вы, когда-нибудь испытаете чувство, что для кого-то вы весь мир, вы не сможете от этого отказаться.

Женщина посмотрела на Киру взглядом превосходства, знания всех секретов, исключительности и господства. Кира оторопела.

– Он не оплатил ваши мучения? Не оплатил ваш подвиг? – спросила она. – Он предал? Женился и родил ребенка?

– Сначала родился ребенок, а потом он женился. Поэтому он и женился. Девочка. Ее надо было растить, а сил ни у кого не было. Я могла вырастить, но мне тоже нужны были силы.

– Девочка? Дочь, которая родилась у Вадима, – это Арина?

– Я не помню. Такая же, как мой сын. Я видела в ней его отражение. Она ничего не понимала. Я раздавала ей силу, учила, снова объясняла про солнце и ветер. Но она девочка! Это все бессмысленно. Без сына я не могла. Еще эта невестка малахольная под ногами крутилась, подслушивала, подглядывала, теребила его постоянно. Забирала все силы, что я давала.

– Вы не поладили с Еленой? – подсказала Кира, часть истории, которую она знала.

– Я не поладила с ним. Он рвал нашу связь. Он рвал то, что его держало на этой земле. То, что я выстраивала годами. Я выплеснула себя всю, чтобы удержать эту связь. Я придавила себя к земле такой горой камней, чтобы удержать его. Что он решил, что меня не стало. Осталась моя могила. Он держался за нее, и это его спасло. Он опомнился. Он все осознал. Но за все ошибки приходится платить. Мало просто не разорвать связь, ее надо поддерживать, ее надо выхаживать. Я одна как ствол дерева. Я держу всех матерей, а те держат своих детей. Все на мне одной. Люди не боятся грозы, не страшатся жара солнца, могут спрятаться от камнепада, но разорвать то, что держится на крови и боли, нельзя. Я стала слаба. Так много детей пытается порвать нить. Цивилизация! – презрительно выплюнула она. – Если дереву не хватает сил держать ветки, порождать семена, приходится обрубать сухие или гнилые ветки, тех, что обломились. Где листики завяли. Они уже не зацветут. Я говорю ему – руби! Руби сам, пока нас не иссушили под корень.

Кира кивнула. Она почти засмеялась. Наверное, психиатры с трудом сдерживают смех, когда к ним приводят очередного Иисуса, приносящего себя в жертву ради человечества, или еще какого спасителя и борца за добро против зла. Она где-то читала, что в период после выхода Дозоров, Лукьяненко, психушки наводняли иные, стоящие на стражи тьмы и света. А у нее древо рода. Дарья нашла объяснение своей безумной привязанности к сыну. Объяснила, почему болезненное желание опекать, ограничивать, контролировать, благо, героическое и самоотверженное. Самая разная информация, которую она встречала в своей жизни, удачно и правильно, словно кирпичик к кирпичику, ложилась в этот ряд. И культ Вершительниц, и дерево в японском стиле, украшения – семена, которые она разбрасывала по свету. Все казалось подтверждением верности избранного пути.

Специалист по психопатологии смотрела на Дарью, которая принялась раскачиваться из стороны в сторону. Психоз снова набирал силу. Но Кира была уверена, Дарья осознавала происходящее. Знала и понимала, что ее сын убивает женщин в угоду выдуманному ей культу.

– Когда к вам приходит Вадим? – спросила Кира. – Сегодня придет?

– Как ветку гнилую обрубит, так придет, – прошептала Дарья.

Кира подошла к женщине вплотную, прижала ее плечи к спинке кресла, а кресло к столу, чтобы заблокировать колесики. Дарья не могла пошевелиться. Но дернулась едва заметно. Кира удовлетворенно заметила в ее глазах страх. Ну надо же, чудовища испытывают человеческие чувства.

Впрочем, Вергасова не обольщалась. Это всего лишь один из симптомов болезни. Резкие перепады настроения и скачки самых разных эмоций.

– Вадим похитил Елену. Если он убьет ее, вы останетесь без помощи. Может, ваш сын и питает дерево рода, кровью и болью, но конкретно за ваше пребывание здесь платит Елена. Бесплатно вас тут держать не станут. И с нормальными людьми не оставят. Вы опасны для общества. Вам светит государственная психушка, состояние овоща, обколотого галоперидолом и феназепамом, и уж точно, семян своих, вы оттуда не поразбрасываете, – жестко проговорила Вергасова, глядя прямо в глаза Дарье.

Она допускала, что бросает слова в никуда. «Психи удобно устроились, – подумала Кира. – Прикрылся болезнью, и твори, что хочешь. Впрочем, в психушке церемониться не станут».

Она отпустила Дарью, выпрямилась и отошла от женщины. С ее стола она взяла крошечного паучка из проволоки. Тонкого, изящно исполненного, еще не заключенного в шар из воска. Повертела в руках.

Дарья быстро моргала, хмурилась, жевала губы. Кира презрительно хмыкнула, видя, что до женщины стало доходить. Даже безумное сознание иногда отлично соображает, чем может закончиться его безумие.

– Где Елена? Когда придет ваш сын? – спросила Кира.

– Нет… Не знаю. Почему Елена? – пробормотала Дарья. – Зачем Елена… Так много веток. Листьев.

Дарья снова и снова кидала взгляд на противоположную стену, хотя Кира давно не сидела на стуле, на пути у этого взгляда. Что она там высматривает? Вергасова напряглась. Таким взглядом просят о поддержке, задают вопрос, ищут одобрения. Дверь в комнату находилась на левой стене, если она ждала, что придут сестры, то смотрела не туда, куда следовало бы смотреть. Те, кстати, похоже, приближались. Из коридора доносились голоса. Кира не хотела оказаться в центре разборок, криков и воплей. Явление Самбурова сейчас было бы как нельзя кстати. Время перевалило за полдень, он вот-вот должен заявиться.

– Меня надо спасать! – четко и ясно произнесла Дарья.

– А-а! – хмыкнула Кира.

Ковер, висевший на стене, которую Вергасова разглядывала, шелохнулся. Нижний край едва заметно приподнялся. Окно в комнате было раскрыто, но ни малейшего дуновения ветерка не ощущалось. Кира замерла. Какая-то смутная догадка мелькнула в ее голове. Догадка, которая не сразу обрела форму и смысл. Она завороженно сделала шаг вперед. Из ее рук неожиданно выпал паучок, про которого она забыла. Девушка поймала его на лету, слегка смяв и отломив проволочную ногу.

– Нельзя убивать животных! Нельзя отрывать птицам крылья! Нельзя топить котят в гудроне! – завизжала Дарья и кинулась на Киру. Та отскочила. Женщина качнулась и плюхнулась на пол. Дверь распахнулась. Сестры наконец ворвались к ним.

– Как вам не стыдно, бить беспомощную женщину! – заорала Ольга, кинувшись поднимать Дарью. Та уже билась в истерике, трясясь всем телом и отталкивая сестру.

«Вадим еще и живодер», – рассеянно подумала специалист по психопатологии. Про энурез Дарья говорила. Кира никак не могла вспомнить третий признак триады Макдональда[26]. Все ее мысли сосредоточились на ковре, висящем на стене. Он казался живым хищником, который готовился напасть.

В келью вбежали сестра Марья и еще какая-то женщина. Они схватили дергающуюся Дарью, перетащили в кровать.

Кира не обращала внимания на кутерьму у себя за спиной. Она не сводила взгляда с ковра. Теперь она разглядела на полу на коврике из сизаля следы из розового песка. Они были мокрые, хотя частично уже подсохли. Девушка присела и присмотрелась внимательнее. Как же она сразу не заметила. Этот песок принесли на подошве. На подошве кроссовок с параллельными линиями, а на Дарье были туфли с почти гладкой, в мелкую крапинку подошвой и чистые. Да и размер следов больше. Следы шли не от двери, не оттуда, где стояла она, а от стенки. Не из воздуха же возник посетитель! И вода. Тот, кто натоптал, ходил где-то, где было сыро. А где может быть сыро в такую изнывающую жару? В пещере! Кира уже держалась за бахрому висящего на стене ковра.

Картинки мелькали перед глазами с невероятной скоростью. Она ведь, как и Самбуров, до конца не поверила, просто не могла представить, что ход, с другой стороны горы, насквозь возможен. Невероятно. Вадим действительно искал план лабиринта. Нашел и унес, потому Кира обнаружила только план раскопок песчаника и рисунок ворот, входа в лабиринт. Кира на секунду замерла, разглядывая картинку на старом ковре. Она предположила, что Вадим может приходить на территорию монастыря, минуя охранника и ворота. Но то, что он приходил непосредственно к матери в комнату. Немыслимо!

Она вытащила из кармана телефон и не глядя набрала номер.

Его бархатное и усталое «Да» она услышал одновременно с легким шуршанием ковра, который отодвинула со стены.

– Тут проход в гору. Из общины есть тайные лазы внутрь горы. Похоже, действительно сюда можно прийти с той стороны горы. Он приходит к ней в общину! Не могу поверить! – Перед Кирой темнела дыра в недра горы. Каменный коридор в пещеру. Повеяло прохладой и запахом мокрого камня, плесени, стоячей воды. Она смотрела словно завороженная и не знала, что еще сказать Григорию.

– Я думаю, Елена может быть там, в горном лабиринте. Он украл ее и убил… Собирается убить в пещере. Как продолжение развития психоза. Усложнение действий. Путь к древу, залитый кровью и усеянный костями. – Она не готова была сейчас рассуждать об этом. Мысли Вергасовой путались. – У меня нет фонаря. От мобильника свет тонет… во тьме… – пролепетала она.

– Не смей туда ходить! – заорал Самбуров в телефон. – Мы уже на подъезде. Спустись к охраннику и жди.

Кира могла поручиться, что он не понял ничего, из того, что она сказала. Про древо жизни надо объяснять.

– Не пойду, – прошептала она, не веря сама себе. Ее невероятно манила эта темнота. Казалось, она уже вытекла из пещеры и впиталась в ее тело. Кира неловко шаркнула ногой, переступила на месте, сдерживаясь, и оставаясь в комнате.

Позади нее ворочались тела, кто-то сдавленно вскрикивал и всхлипывал, что-то глухо упало или стукнулось об стенку. Сестры никак не могли справиться с Дарьей? Кира не оборачивалась. Не могла.

– Хорошо, – согласилась Кира. – Я жду тебя. Вы далеко?

Ответ Самбурова она уже не услышала. Что-то тяжелое ударило ее по затылку, и густой тяжелый мрак из пещеры, казалось, полился в голову. Тьма накрыла ее. Дарья не справилась с тьмой. Она все затопила.