Темная низкая туча завесила небо с утра, обещая дождь. Рыхлая, мрачная, тяжелая. Иногда через нее прорезались солнечные лучи и снова исчезали в грозовой перине. Там, в вышине, скрытая от человеческих глаз, шла борьба между светом и тьмой, злом и добром. Впрочем, дождь сейчас оказался бы явным благом, даже если бы явился результатом победы тьмы. Но его пока не случилось. Духота усилилась до невозможности. Борьба продолжалась.

Самбуров собирался пообедать, но Вольцев опередил его, позвав к себе. Аня все время сидела за ноутбуком, кажется, уже приросла к креслу. Володя не выпускал из рук телефона. Даже на его всегда цветущем и радостном лице залегли тени от усталости и тяжелых мыслей. Отдел Григория грозил умереть от переработки и истощения, если повезет, то обойдутся голодным обмороком. Никто из ребят не ходил на обед.

Отогнав от себя мысль, где именно гуляет их специалист по психопатологии, Самбуров заказал пиццу на всех.

Облокотившись на капот своей машины, он ждал доставщика.

– А не рано ли отмечаете победу? – промурлыкал голос Ларисы за спиной, когда он забирал коробки и две бутылки соленой минералки из рук пацана с желтым рюкзаком-коробом за спиной. – Убийца еще на свободе.

– А мы не празднуем, – буркнул Самбуров, которому плохо давался жанр взаимных подколок. – У нас поминки.

– А присоединиться можно?

– На поминки не приглашают, – отозвался Самбуров и, пока Лариса решала, что означает этот ответ, попытался пройти мимо.

– На вас, товарищ подполковник, лица нет. Управление в раздрае, не знает, что и думать. Не то Вольцев работой загрузил так, что ваш отдел как бетонной плитой придавленный ходит, не то на личном фронте грозовые тучи у легендарного подполковника Самбурова.

– А управлению не помешает заняться своими делами и своей личной жизнью, – спокойно, без лишних эмоций посоветовал Григорий, не глядя на девушку.

– Так у людей личная жизнь дома, а ваша, вон, по Управлению ходит, – Лариса кивнула в сторону.

Самбуров не собирался смотреть в том направлении, но на лице Ларисы отобразилось что-то странное – удивление, радость и настороженность. Она открыла и закрыла рот, оборвав себя на полуслове.

От ворот к ним шла Кира Вергасова, легкая, грациозная, с развевающимся волосами медового цвета, в голубом сарафане, подолом которого играл ветер.

На шаг позади нее семенил Школьников. На его лице отражались самые разные чувства – недоумение, замешательство, смущение, возмущение, даже страх. Сменяя друг друга, они олицетворяли невысказанные мысли, которые роились в его голове, но так и не решились сорваться с языка. По всей видимости, невысказанные мысли предназначались специалисту по психопатологии, но та не очень ими интересовалась, и они остались теребить Школьникова изнутри. Вергасова хмурилась, закусила губу, смотрела в себя, поглощенная мыслями, не сразу заметила Григория во дворе Управления.

– Школьникова еще к тебе в отдел не перевели, а он уже в шоке от работы с вашим специалистом по психопатологии, – хихикнула Лариса и ехидно добавила: – Смотрите, товарищ подполковник, она всему вашему отделу психику угробит. Не знаю, куда Школьников с ней ходил, но то, что испытал потрясение, видно по его лицу. За работу с Вергасовой надо молока давать, как на вредном производстве.

– Нам Вольцев за вредность валерьянки наливает. Мы заменили ею чай, поэтому ничего не боимся. Школьников привыкнет, – отшутился Самбуров, хотя ему и самому было интересно, чем его уделала Кира.

Сама Лариса столкнуться с Вергасовой лично не пожелала, поэтому, когда Кира подошла к Самбурову, той уже и след простыл.

Школьников действительно находился в шоке, не отреагировал даже на коробки с пиццей.

– Что-то ощутимое прилетело парню, – сделал вывод подполковник.

– Алейникова нет в психушке, – поведала Кира. – И, по всей видимости, нет давно. Но частная психиатрическая клиника Биданокова не поставила в известность родственников, сославшись на то, что у Алейникова их нет.

Кира сияла, радуясь добытой информации. Самбуров уточнил:

– Ты незаконно проникла в психиатрическую клинику?

– Она сдала туда меня, – жалобно проскулил Школьников.

– Вот! – Кира ткнула в парня пальцем. – Законно. Почти. Я пыталась пристроить туда э… брата. Не помню, кем назвала.

– Она забрала тебя обратно, – посочувствовал Школьникову Григорий. – Поверь, это высший пик заботы с ее стороны.

– Она меня не предупредила! – повизгивал капитан. – Меня санитары как окружили! Там такие амбалы! Я думал, все!

Кира отмахнулась.

– Ерунда! Зато сыграл натурально – страх и удивление! А сдать в психушку у нас против воли больного нельзя.

– Я не больной! Я капитан полиции!

– Ты очень правдоподобно убеждал в этом врачей, – хихикала Вергасова и пошла в Управление.

Мужчины поплелись за ней.

– У меня есть счет, с которого списывались деньги за пребывание Алейникова в частной клинике. Успела сфотографировать. Как ты понимаешь, когда они поняли, зачем я пришла, мне не очень обрадовались, – продолжила говорить Кира, потрясая телефоном. – А больше про него нет ничего. На нейролептиках, все. Диагноз – депрессия. И с этим диагнозом он в психушке лежит?

– Пошли, Школьников, – позвал капитана Самбуров, когда в Управлении парень от них отстал, задержавшись на КПП. – В качестве компенсации за моральный ущерб напоим тебя кофе, накормим пиццей.

Тот с подозрением покосился на коридор, в котором исчезла девушка в голубом сарафане.

– Я налью тебе кофе в ее чашку, почувствуешь, как доминируешь над Кирой Даниловной. Стресс сразу пройдет, – засмеялся Самбуров.

– Нет уж. Я со своей лучше приду, – решил Школьников.

Счет принадлежал самому Вадиму Алейникову и образовался в следствие продажи дома в поселке Агой, который перешел ему по наследству от деда.

– То есть мужик продал дом и самоустранился в приличную психиатрическую клинику? – уточнил Самбуров. – А потом сам ушел из клиники?

– Если нет заключения психиатрической комиссии и постановления суда, в психушку человека не упечешь. Только добровольно, – рассуждала Аня. – Здесь из странного только то, что он не приостановил выплаты в клинику этого Биданокова, и те не уследили, как он ушел. Поэтому и с полицией отказались разговаривать.

– Шарашкина контора, – заявила Вергасова. – У Алейникова диагноз – депрессия. Отписка, а не диагноз. Под этим что угодно можно подразумевать.

– Ни проданный дом в Агое, ни пребывание в клинике не говорят о том, что он наш убийца, – напомнил Самбуров. – Мы вскрыли только некоторую недобропорядочность больницы. Более того, я бы сказал, что Алейников от чего-то прятался в клинике. А потом эта необходимость отпала, и он ушел.

– Или все-таки не смог спрятаться и его нашли, – предположила Аня, очень серьезно. – И выкрали из клиники.

– И убили. Поэтому он выплаты не остановил, – закончил за нее подполковник. Но смеха не последовало. Девушки и Школьников смотрели на него уважительно и восхищенно, будто он только что раскрыл преступление.

Самбуров с трудом сдержал жалобный вздох и распорядился:

– Хорошо. Алейникова не списываем со счетов, ищем. Сколько там осталось?

– С этими – двенадцать, – осторожно ответила Аня. – Остальных отработали.

Самбуров кивнул.

Кира Вергасова пребывала в задумчивости. Бесцельно ходила по кабинету, трижды наливала чай, и трижды он остывал, позабытый. Она не уезжала выпить кофе, не шла на танцы или растяжку, она мерила шагами кабинет, подолгу смотрела в окно. Подполковник по опыту знал: ничего хорошего это не предвещало. В ее голове зарождается идея, которая, скорее всего, ему не понравится.

Самбуров угадал. Идея ему не нравилась.

– Наш убийца работал или долго пребывал в монастыре или церкви, – изрекла под вечер Вергасова. – Я хочу попробовать найти место, где он работал. В двух эпизодах, так или иначе проскальзывает локация Красная Поляна. Когда он встречался с Олесей, он там жил. С Маргаритой они собирались туда поехать. Дочь Олеси сказала, что мать стала ходить в косынке и от мужчины, который с ней был, пахло ладаном, – убеждала Кира.

Самое противное в этом убеждении было то, что она уже все решила. Он не сможет Вергасову остановить, запретить, помешать. Не силком же ее держать?

– Чтобы пахнуть ладаном, надо провести в церкви немало времени, – продолжала Кира. – И кисточка.

– Что кисточка?

– На волоске из кисти, которой он рисовал по жертве, нашли яичный желток и частицы скипидара, – напомнила специалист по психопатологии. – Оба ингредиента входят в состав яичной темперы. Раньше такой краской рисовали иконы.

– Он мог рисовать что угодно, а эту темперу можно изготовить в домашних условиях, – отмахнулся Самбуров. – Так себе улики. Все косвенные, очень размытые.

– А все вместе – нормальные улики, – настаивала Кира. – Я не отвлекаю тебя. Я могу съездить одна. Мне даже командировку выписывать не обязательно. Он провел в этой условной церкви много времени, значит, у него была какая-то цель. Скорее всего, это место, где идет реставрация. И во внешнем виде, не знаю, в резьбе или в росписи, обнаружатся какие-то его следы. Возможно, что-то из символики японских матерей-вершительниц. Возможно, он специально устроил что-то наподобие осквернения, святотатства. Уверена, если увижу – пойму.

Они оба помолчали, потом Кира продолжила. Она не уговаривала, она рассуждала:

– Очевидно, что он берет за основу японскую секту, наносит рисунок на живот и убивает, видимо, приносит в жертву. У него наверняка своя интерпретация. Тут, конечно, не угадаешь досконально, что он имеет в виду. Но украшения он считает семенами, дарит женщинам, как бы засеивает. Жертва может олицетворять идола и жертву, он же и корни рисует, и убивает. Приносит ей в жертву саму себя. То, что он знакомится с ними, дарит подарки, украшения, картины, ведет задушевные беседы, тоже, очевидно, подвергает их испытаниям. Водит их по лабиринту их пороков и страхов. В результате даже что-то происходит: Олеся с матерью разговаривала, Маргарита, видимо, с сестрой. Она же спрашивала у гадалки, как Артем относится к ее истории с Лерой, – Кира выразительно посмотрела на Самбурова. – То, что он их раскрашивает, тоже может быть и символом порока, который надо искоренить, потому что все его жертвы переживали и огорчались тому, что некрасивы; а может быть, приведение их в состояние красавиц, – и уже такими, «достойными», он приносит их в жертву. Возможно, женщины только жертвы, а идол, сама вершительница, где-то есть. Необязательно она живая женщина. Может быть, она статуя или рисунок. Если он много времени провел в церкви, он художник, он что-то там наверняка нарисовал. Может, основного идола, которому приносит жертву. Смотреть надо.

Самбуров помотал головой.

– Гулять по всем церквям и монастырям Краснодарского края в поисках неизвестно чего?

Самбуров подумал, что надо сажать Вергасову на полный график работы. Хочет участвовать в расследовании? Пусть подчиняется режиму и регламентам. Стоит об этом поговорить с Вольцевым. Тот предложит это как благо. Вот, мы берем вас на полный график. Заслужили. Доверяем. Ценим. Григорий окажется ни при чем.

Дома к Кире присоединилась Юнка.

– Я с тобой поеду! – радостно сообщила она.

– Ну только тебя там не хватало! – зашипел Самбуров. – А то мне мало жертв тут.

– На нас он не позарится! – уверенно сказала сестра.

Григорий ясно услышал интонации Киры Вергасовой в ее голосе. Устало подумал, что психологию надо запретить, как оружие массового поражения.

Почему Юнка еще здесь? Когда она уедет учиться? Скорее всего, она ему рассказала, когда именно, и он даже помычал и покивал в ответ, но вот хоть убей не помнит.

– Маньяк выбирает только жертв по манере поведения, по ощущению, – пояснила сестренка. – А мы с Кирой точно не похожи на жертв. Он не обратит на нас внимания, мы не его контингент.

– Я больше за маньяка переживаю, – надулся Самбуров. – Случайно наткнетесь и в процессе преследования укокошите. А ему еще до суда надо дожить.

В конечном счете Григорию пришлось смириться.

Если он не даст разрешения, они все равно уедут. Будут делать все то же самое, что и собирались, – шарахаться по Красной Поляне и Адлеру в поисках неизвестно чего. У него сейчас нет ни сил, ни ресурса, чтобы организовывать за ними слежку. Если он добровольно даст разрешение на поездку, они хотя бы будут ему отчитываться. Он смирился. Девчонки уехали.