Частный сектор в районе улицы Бабушкиной Кире нравился всегда. С момента, как она поселилась в Краснодаре. Она даже поначалу хотела снять дом здесь, а не квартиру, но уговорила себя на более экономный вариант.

Почти центр города, при этом сплошной частный сектор с низкоэтажными домами, лишь кое-где встречались офисные здания, выстроенные вопреки всем правилам на небольших участках для индивидуального строительства. Роскошные особняки и тут же небольшие простенькие домики, мойки для машин и стоматологические клиники, все рядом, как свойственно старому Краснодару. Район утопал в зелени, цветах и фруктовых деревьях.

Дом Натальи Фельдман оказался маленьким, но очень уютным, что ощущалось уже снаружи. Аккуратный новый забор, ухоженный двор с качелью и беседкой, роскошная клумба с цветами. Маленькая веранда, на которой разместилось всего одно кресло с широким деревянным подлокотником-столиком. Дом, в котором жил один человек, но человек, любивший комфорт.

Женщина, открывшая им дверь, оказалась высокой, плотной. Капроновая косынка на волосах, плохо сидевшее черное платье с чужого плеча и рассеянный, блуждающий в пространстве взгляд говорили, что она не понимает, что она делает в этом доме, не понимает, как такое случилось вообще. Она точно не должна быть здесь. Не должна заниматься уборкой дома после убийства собственной дочери, разбором вещей, не должна отвечать на вопросы следователей, не хочет и не может решать всех остальных дел, которые на нее валятся. Она всю жизнь жила правильно. Была хорошей матерью, хорошей женой, хорошей учительницей и хорошей соседкой. Поэтому вот здесь, на пороге этого дома, где на перилах еще развевались ленточки полицейского ограждения, она точно оказаться не должна была.

– Да, я Вероника Александровна. Проходите, – пригласила она, взглянув на удостоверение Самбурова и похлопав безресничными глазами. Кира могла поручиться, что того, что там написано, она не видела. Просто ждала кого-то, кто придет и, может быть, объяснит все то, что происходило.

– Только на кухню пойдемте, пожалуйста, – женщина провела за собой в маленькую комнату со столом посредине. – У нее здесь все неудобно устроено. Но я не могу находиться в большой комнате.

Кира задержала взгляд на картинке в японском стиле: дерево с развевающимися ветвями, красное солнце, крошечная фигурка женщины на горе. И в доме Натальи больше не было признаков увлечения японской культурой. И сюда японская живопись попала как предвестник убийства.

– Почему неудобно? – Кира рассеянно поддержала разговор, не сводя глаз с картины.

Самбуров проследил за ее взглядом.

– Ну зачем стол по центру ставить? Можно к окну, и тогда места больше. Это кухня, а рабочих поверхностей совсем мало. Между плитой и раковиной полметра. Что на этой кухне готовить? Салат порезать? – ответила машинально женщина, даже не подумав, зачем Кире эти выводы. Впрочем, она ни о чем думать не могла. А Кира внимательно слушала, и казалось, будто ей действительно важно, что думает мать про кухню своей взрослой дочери.

– Не пойму я, отчего она за этот дом цеплялась? Все маленькое, прижатое, неудобное. Окна в забор упираются, – раздраженно говорила женщина.

За окном, прикрытым кружевной занавеской, висели уже синие сливы, виднелась спинка скамейки и столик.

– Дикость и глупость. Она выросла в большом просторном доме с видом на море. Ее отец сам его построил. Под Туапсе. В поселке Агой. На горе. Оттуда вид такой, можно часами сидеть и смотреть, как телевизор. А она жила в этом домике, словно в скворечнике. Наверху две комнатки, и все. Кухня, вон, с кладовку. Разве на такой кухне для семьи готовят? Уют создают? Вот поэтому и не было у нее ничего. Ни семьи, ни… – она осеклась, но на гостей не посмотрела. – Как будто назло мне все делала.

– Вы были против ее переезда в Краснодар?

– Конечно. Где родилась, там и сгодилась. Нечего по стране бегать, с места на место скакать. Наталья хотела работать врачом. Врачом можно где угодно работать. В Туапсе и санаториев полно, и больниц, и всегда людей не хватает. А она уехала и бросила меня. Когда она институт окончила, я смогла настоять на своем, она в родном доме осталась. А потом замуж собралась. Тут уж я бессильна оказалась. Когда в голове сплошной любовный туман, разве к разуму призовешь? Хоть я и говорила ей, что ничего путного с ее муженьком не выйдет.

– А вы растили ее одна?

– Нет, я была замужем и прожила в браке до… до гробовой доски, как и положено. Мой муж умер от инфаркта шесть лет назад. Наталья выросла в порядочной полной семье. В наше время не разводились и не рассуждали о каких-то непонятных собственных интересах, развитии, карьерном росте. Вышла замуж? Женился? Все. Живи интересами семьи. Расти детей. – Вероника Александровна тяжело вздохнула. – Наташу любили и растили как положено.

– Наталья была единственной вашей дочерью? – Кира смотрела, как женщина путается в чашках и тарелках. Ставит на стол пустую вазочку, потом рядом кладет конфеты в пакете, хотя собиралась пересыпать.

– Да. Единственной. Так господь распорядился. Хотя мы с мужем хотели много детей. Только у меня осложнения случились по женской линии. И я больше не смогла родить. – Женщина подняла на Киру печальный взгляд. – Так что Наташе досталась вся любовь, что должна была достаться трем или четырем детям. Я всю жизнь ей посвятила. Только ею и дышала. Чтобы платьишки всегда новые, стираные и выглаженные. На обед первое, второе и третье. Она и рисовать ходила, и на танцы, и в шахматы играла. Я все правильно делала. Все, что положено. Разве я заслужила того, чтобы она меня бросила и с каким-то чужим мужиком уехала? Что, в Агое замуж выйти нельзя было? И жить одной большой семьей? Я бы и за детками присмотрела, и, может, отец бы так рано не умер. Тоже переживал. Она когда уехала, ему же совсем делать стало нечего. Человека когда в этой жизни ничего не держит, он быстро из нее уходит. Огромный дом опустел. А мы так хотели ватагу ребятишек. Наталья не шибко-то о родителях думала.

Самбуров молчал, не произнес ни слова, слушал, не выказывая нетерпения. Только Кира видела: у него есть вопросы, и он торопится их задать.

– Сильно злилась я, когда она в Краснодар уехала. Мне казалось, я потеряла ее тогда. Всю свою жизнь потеряла. Ничего у меня не осталось, только пустой дом. Потом еще сильнее злилась, когда она с мужем разошлась. То есть нам всю жизнь с отцом испортила этой своей любовью. Ради него дом родной бросила, а жить нормально с мужиком не стала. Злилась, все ей высказывала. Я не шибко-то сдержанная. А теперь злиться больше не на кого. И высказывать больше некому.

– От Краснодара до Туапсе недалеко. «Ласточка»[9] ездит и автобусы. У вас была возможность видеться часто, наверное, Наталья, звала вас к себе?

– Звала. А я дом на кого должна оставить? У меня там и огород, и сад. Она даже предлагала продать дом… Продать родовое гнездо? А что я тут делать буду? На ее двух сотках укроп растить? Знаете, наверное, ребенок у нее инвалид? Разве не лучше было его на берегу моря и на свежем воздухе растить? С родной бабушкой и в хорошем просторном доме. Но она его в какой-то местный захудалый интернат отдала.

– Но у нее здесь работа, друзья, большой город, карьерный рост, – предположила Кира, раздрай матери был понятен. И ее несбывшиеся надежды, и претензии, и горе, в котором она пребывала сейчас, потеряв совсем все.

– Вижу я, до чего ее друзья довели, – зло хмыкнула женщина. – Тот, кто убил, тоже небось другом считался. Поверьте мне, девушка, – Вероника Александровна обиженно поджала губы и пристально посмотрела на специалиста по психопатологии, – перечить матери очень плохо. Вам, молодым, только кажется, что вы все сами можете. Самые лучшие и самые верные знания получаются со временем, с жизненным опытом. И никак иначе. Ни в каких книжках про жизнь всей правды не прочитаешь. А мать плохого не скажет, мать зла не желает. Она и старше, и умнее, и жизнь прожила. Мать лучше знает. Родителей никто не слушает. Только до добра это не доводит. Я говорила, что жить она со своим малохольным муженьком не сможет, его уже тогда только работа интересовала, а что такое семья, он и знать не знал. И я права оказалась. Говорила: ничего хорошего в Краснодаре тебя не ждет. На своей земле жить надо. И вот… – женщина тискала свои руки, зябко терла ладонями плечи, хотя в комнате было жарко и душно.

Вероника Александровна, по всей видимости, принадлежала к той группе лиц, которым под кондиционером всегда холодно, под вентилятором дует, и она мучительно терпела зной, стоявший во всех комнатах, утешая себя мыслью, что как-то же раньше жили без кондиционеров.

– У Натальи был мужчина? У нас есть основания полагать, что она знала убийцу. Она сама пустила его в дом, – продолжала Кира. – Она рассказывала вам о нем?

– У Натальи не может быть мужчины! – фыркнула мать. – Чтобы появился мужчина, сначала надо стать женщиной. А из Натки только безотказная служанка получилась. Она с мужем всегда соглашалась, слова поперек не говорила, будто у нее собственного мнения нет. Да ладно, чего уж мнения. Будто у нее нет понимания, как правильно, а как нет. Она никогда никого не поправляла. Ее муж чашку из сервиза, что мы подарили на свадьбу, в первую неделю женитьбы разбил. А она осколки собрала, и как будто ничего не случилось.

Кира покивала:

– Наверное, потому что чашку не вернешь?

– Не вернешь. Но надо же указать человеку на его недостатки, чтобы работал над собой, стал осторожнее и аккуратнее, больше не бил посуду, – искренне возмущалась мать. – Он в командировки уезжал на неделю. А она здесь оставалась. И ничего ему не говорила. Где он мотался? С кем? Разве нормальная женщина дозволит, чтобы мужик где-то гулял? Иногда, говорю: «Позвони ему. Вот сейчас, вечером. Что делает? Может, не один?» А она ни за что не проверит.

– Муж Наталье изменял? – уточнила Кира. – Они по этой причине расстались?

– По какой причине они расстались, я не знаю, какую-то околесицу несла, что характерами не сошлись, что они люди с разными интересами. А изменять? Уж, конечно, изменял. Чего не изменять, если тебя никто не проверяет и не караулит? Она же никогда не спорила. Ничего не спрашивала. Даже когда ребенка больного родила, и то промолчала. Надо же было разобраться, почему ребенок инвалид. Наверное, в семье у мужа не все ладно было. Надо было проверять и разбираться. В нашей семье все здоровые были. И Наталья здоровая была. А ребенок больной. А она снова смолчала, ничего не спросила, принялась каких-то врачей искать, физиотерапевтов и всяких разных специалистов. И всем платила. Все поперек мне делала. Все не как мать советовала. Нормальный человек бы что сделал? Сгреб больного ребенка в охапку и к родителям под крылышко уполз. Мы бы вместе за ребенком ухаживали, смотрели бы. И отцу было бы чем заняться. В большом доме на побережье-то ему все лучше было, чем тут. А она одна колотилась. С медсестрами да няньками. Муженек ее сразу в командировку ушмыгнул. А ей еще работать надо. А какая у нее работа? А то я не знаю, какая у нее работа. Сутками у нее работа. Пожрать да пос… в туалет сходить некогда. А больным ее все пофигу. Они к ней днем и ночью звонили и даже приходили. Наталья всегда отвечала, даже в три ночи, даже в выходной. Говорила: «Мама, ты не понимаешь, как это страшно, когда у тебя что-то болит. Им нужна помощь». А мне, ее матери, помощь не нужна? Я одна пашу в этом огороде. А она, даже если приезжала, чай заварит и колбасу магазинную достанет, а мне помощи никакой. Ни прополоть, ни полить. А могла бы помочь, не переломилась бы. Ваньку тогда уже в дом инвалидов сбагрила. И сколько денег туда отнесла? Типа там ему и уход, и медицина, и реабилитация. А какая реабилитация? Разве это бревно чужим людям нужно? Они только деньги из Натальи вымогали. Надо было самой за своим инвалидом смотреть. Сидела бы у меня в доме, государство бы ей еще приплачивало за то, что она за своим больным ребенком смотрит. Нет. Разве она мать послушает? А потом ее драгоценный муж Игорек и вовсе свалил. Уехал, да и след его простыл. Даже делить ничего не стал, дом вот этот оставил. Тут хоть и смотреть не на что, а она из-за этого дома в Краснодаре осталась. А может, разделили бы все пополам, выгнал бы он ее из дома, она бы к матери воротилась.

Из женщины слова обиды все лились и лились. Опрос свидетеля превратился в исповедь. Состояние матери, потерявшей дочь, понять было можно, но Самбурову придется извлекать нужные ему сведения из этого потока слов.

Вергасовой же не понадобилось ни цеплять, ни выводить из себя. Мать и так высказала все претензии, которые накопились за долгую жизнь. Карма сошлась на специалисте по психопатологии, и она ее отрабатывала за всех: за дочь и зятя, за коллег и соседей, за судьбу вообще.

А вот настоящая жизнь Натальи мать, к сожалению, не интересовала. Ни чем она увлекалась, ни за что переживала, ни что любила, ни о чем мечтала. Имело значение только то, что дочь делала не по правилам. Но какие-то обрывочные сведения все-таки должны быть. Наталья регулярно разговаривала с матерью и так или иначе упоминала друзей, работу, какие-то новости. Кира дернула губами, как часто делала в минуты раздумий. Вряд ли Веронику Александровну устроит ситуация, когда окажется, что дочь от нее смогла что-то скрыть. Станет доказывать, что знает про дочь все? Скорее всего. Обычно люди, считающие свое мнение важным, и мысли не допускают, что от них могут что-то скрывать.

– То есть дочь вам не говорила, что у нее появился мужчина? Держала в тайне? – спросила Кира спокойным тоном. По тому, как дернулись морщинки на лбу женщины и расширились глаза, поняла, что попала в точку. Кира дожала: – У Натальи было много секретов от вас? Она скрытный человек?

– Говорила. Конечно, говорила. Какие у нее могут быть секреты от меня? У нее вода в заднице не держится, извините, так говорят в наших краях. Она еще не подумает, а я знаю, что она скажет. – Вероника Александровна презрительно поджала губы. – Только там еще говорить нечего. Да и быть ничего не могло. Ну кого она могла встретить? Я знать про него еще ничего не знаю, а сразу могу сказать, что ничего хорошего из этого не выйдет. Кому нужна немолодая разведенка с больным ребенком?

– А что она про него рассказала? – Самбуров впервые вмешался в разговор.

– А что она про него скажет? Чтобы я сама к ней на «Ласточке» притащилась, да в середине недели, потому что я-то все равно дома сижу, а она в выходные не приедет, потому как на свидание пойдет. Я сказала, что она время тратит, нормальный мужик чужого да больного ребенка растить не станет. А она сказала, что он про нее все знает, даже что у нее в детстве собака была без одного уха, и его ничего не пугает. Дескать, сразу бы не написал, если бы боялся. – Женщина пренебрежительно морщила нос и дергала уголком губ.

– Собака с одним ухом? – улыбнулась Кира.

– Ой! Если бы только одна! Натка вечно тащила в дом всяких бедолаг и больных уродцев. То кошку хромую выхаживали, то птицу какую-то откармливали. А безухих и безногих дворняг она вообще со всех окружных сел подбирала. Где только брала! – засмеялась Вероника Александровна.

– Значит, Наталья ему рассказала про свое детство? Что лечила животных? – Кира мило улыбалась, показывая, что они просто беседуют о ее погибшей дочери. – Возможно, он тоже любил животных?

– Не знаю, что она ему сразу сказала и кого он любил. – Женщина горько засмеялась. – Только она меня обвинила, что это я болтушка и сплетница, все соседям рассказываю. А что я рассказать могу? У нас поселок маленький, и так все все знают. Да и где наш Агой, а где Краснодар?

Кира закусила ноготь на большом пальце и покивала:

– В какой школе училась Наталья?

– В нашей, в агойской среднеобразовательной. Все одиннадцать классов. Потом к колледж поступила, тоже в Агое. Туда после девятого можно было идти, а она после одиннадцатого пошла. Два года потеряла. Только год проучилась – и тю-тю, поминай как звали, в Краснодар уехала учиться в институт. На врача и так сто лет учатся, а она три года потеряла. Но она время не считала. Думала, что особенная. Шибко умная. Ага! Весь мир вылечит. Лекарство от рака придумает.

– Она же кардиохирургом работала? – оторопело поинтересовался Самбуров.

Он уже откровенно поглядывал на дверь. Эта свидетельница вывела подполковника из душевного равновесия. Он не вмешивался в их с Кирой разговор.

– Да, кардиохирургом, – согласилась мать. – Это я как пример привожу. Так говорят.

– Сколько длились отношения с тем мужчиной? Она сказала, как его зовут? – настаивала Кира.

– Вадимом его зовут вроде, или Володей, Владом, как-то так, – женщина подумала. – Месяца три назад она мне про него сказала. Первый раз в выходные не приехала. Только никакие это не отношения. Она сама так говорила, что в ее возрасте уже только дружат. Говорила, что они встречаются и друг другу на бывших жалуются.

Вероника Александровна погрустнела. Кира понимала: человек выговорился, сейчас настанет короткий период облегчения, а затем апатия. Разговаривать дальше бессмысленно.

– Некогда ей было в любовь-то играть. У Ваньки какие-то улучшения произошли. Она сыном занималась. Врачи сказали: есть шанс, что он на ноги встанет. Тут еще ее бывший, Игорь, объявился. А какие отношения, если бывший муж под ногами вертится. То его по полгода в Краснодаре не бывало, а то поселился здесь. Сейчас небось наследство делить начнет.

– А кроме дома есть что делить? – уточнил Самбуров. Мужа они не подозревали из-за способа убийства, но можно проверить.

– Сбережения у нее есть, – тихо и настороженно сообщила женщина, косясь в сторону подполковника. Видимо, рассудила, что в полиции все равно узнают, если потребуется.

– Вот, визитку ему передайте, пусть поговорить зайдет. – Самбуров вручил женщине картонный прямоугольник.

– А мне что делать? Что мне делать? – вдруг зарыдала Вероника Александровна.

– Внуком заниматься. – Кира осторожно и тихонько похлопала ее по руке. – Наталья врачей находила, прикладывала усилия, все делала, чтобы его подняли на ноги. Она надеялась на лучшее. Была уверена, что Ваня сможет ходить. Она хотела бы, чтобы вы продолжили о нем заботиться. Самое лучшее, что вы можете сделать, – это позаботиться о внуке.

Женщина смотрела на Киру туманным пространным взором, будто что-то считывала в ее глазах. Кира в знак поддержки ей кивнула.

До машины они с Самбуровым почти бежали, так хотелось оказаться в прохладе.

– Тяжелое было детство у жертвы. – Григорий вздохнул. – Как ее мать только не уделала упреками и претензиями.

– В нашем обществе, Самбуров, матерей принято уважать и почитать. Советы их воспринимать как руководство к действию. Мать плохого не пожелает, – хмыкнула Кира, потирая плечи и руки, по которым разбегались мурашки от прохлады, накатившей на влажную разгоряченную кожу. – Самое смешное и печальное, что действительно не пожелает. Только вот как желает? Я буду любить тебя и бороться за твое счастье, пока ты несчастен. Главное, чтобы ты всегда был несчастен. Чтобы ни в коем случае не стал счастливым, иначе матери нечего будет делать. За счастливого ребенка бороться не надо.

Самбуров с подозрением покосился на Киру. Его самого вырастил отец с совершенно иными установками. Набор ситуаций, которыми Кира окрашивала психологические патологии, всегда был шире его личного опыта.

– Если женщина живет ради ребенка, живет ребенком и не имеет собственной жизни, ей не нужен счастливый ребенок. – Кира рассуждала безразлично. Она не говорила ничего нового. – Об этом давно трезвонят из каждого утюга. Что делать со счастливым человеком? Ничего – отойти, смотреть и радоваться. Никакой трагедии, никаких подвигов, никакой занятости. Чтобы кем-то быть в своей жизни, нужно много работать над собой, иметь какие-то достижения, с собственной психикой и неврозами совладать. Это сложно. А продемонстрировать, что ты хорошая мать, легко. Заметь, продемонстрировать, реально любить – это другое. Вот Наденьке бантики и фрукты, красивые платьица и море игрушек, вот я какая хорошая. Все доченьке в первую очередь. Себя всего лишу, ей дам самое лучшее. Вот моему сыночку все самое-самое, тортики, игрушки, одежки. – Кира вздохнула. – Что про такую мать соседи скажут?

– Хорошая мать, – произнес Самбуров.

– Ага! Жертвенная, живущая своими детьми. Обратной стороны никто не увидит, да и не захочет смотреть. Что от переизбытка тортиков давно ожирение. Что за морем игрушек любимое чадо плохо читает… Что от излишка заботы не в состоянии постирать собственные штаны, что от требования всегда слушаться маму даже не знает, что решения можно принимать самому. Очень много вариантов. – Кира махнула рукой. – Родители и дети – такая же сакральная связка, как мужчина и женщина. Над здоровыми отношениями надо работать и выстраивать их с двух сторон. От природы и рождения ничего не дается. Родители просто люди. А у матери, Натальи и еще кого-то треугольник Карпмана, классическое распределение ролей «тиран», «жертва», «спасатель». Скорее всего, спасатель – Игорь, супруг Натальи.

– Наталья жертва? – уточнил Григорий.

– Конечно… – Кира внезапно замолчала, о чем-то задумавшись.

– Что? – Самбуров легонько толкнул локтем замершую на сиденье Киру. – Ты замолчала на полуслове.

– У меня есть мысль, и я ее думаю, – засмеялась Кира.

– Думай вслух, – надулся Григорий. – Я тоже поучаствую.

– Сначала проверить надо кое-что, – рассеянно заметила Кира.

– Хорошо, – великодушно согласился Самбуров. – Я подожду. Однако ты не станешь отрицать, что некоторый стержень в Наталье был. Она все-таки нашла в себе силы уехать из дома, отучиться, выйти замуж. При этом мать постоянно вселяла в нее чувство вины.

– Очень верно подметил. Это интересный момент. Я думаю, Игорь очень сильный и безэмоциональный, точнее, рациональный спаситель. Его не слишком сочувствующее, возможно, холодное поведение отрезвляло Наталью, приводило в чувство и заставляло выходить из роли жертвы. – Кира разулыбалась.

Самбуров понимал, у нее в голове складывается какая-то картинка. Но пока Кира не желала делиться своими мыслями.

– Но точнее можно сказать, только встретившись с ним. С мужем надо обязательно поговорить. Если Игорь не объявится через пару дней, найдем? – спросила она.

– Конечно. Обязательно. Жаль, мать не вспомнила точного имени нового ухажера Натальи. – Самбуров остановил машину рядом со студией танцев, в которую ходила Кира. – Вадим или Владимир?

– Вадим, Владимир, Влад – все, что можно сократить до Вовы. Владислав, Всеволод и вообще все подобные интерпретации, – перечислила Кира.

– Посмотрим по ее коллегам, знакомым, – согласился Самбуров. – Ты тоже считаешь, что убийца пребывал с жертвами в некоторых отношениях. Дружил, может, был любовником.

– Да. Но в случае с Натальей Фельдман это друг детства… – Кира посмотрела на Григория выразительно – явно ждала, что он продолжит тему разговора сам.

Но Самбуров первым делом подумал, что она удивительно терпелива для ее обычного поведения всезнайки. Наверняка это ненадолго. Терпение не ее сильная черта.

– Мать сказала… – Самбуров хмыкнул. – Наталья обвинила ее в распространении сплетен и лишней разговорчивости. Он знал про собаку без уха.

– Да, они были знакомы в детстве и подростковом возрасте. Скорее всего, жили вместе в Агое, – договорила Кира. Она нетерпеливо положила руку на ручку двери: спешила в свою танцевальную секту.

– Ну и какой у нас диапазон? – Самбуров уже прикидывал, сколько архивов придется поднять.

– Школа, соседи и колледж, – быстро перечислила Кира.

– С кем училась, – Самбуров кивнул. – Еще кружки, если она куда-то ходила.

– Еще классы на пару лет старше. Ты дружил с девочками из младших классов?

– Дружил, – признался Григорий. – Даже после школы с кем-то на выпускной ходил.

– Все, я побежала, – Кира чмокнула Григория в щеку, в подбородок, еще раз в щеку и вышла под палящее солнце. Самое жаркое солнце в три часа дня. Невыносимое. Она остановилась на солнечном пятачке асфальта, на который не хватило тени от ближайших деревьев. Почувствовала, как прогревается кожа, и стремительно прошла в здание. По разгоряченной коже в момент побежали мурашки. На контрасте с улицей казалось, она попала в холодильник.

– Привет. Тебе льда, что ли, завезли? – спросила она у Татьяны. – Или у тебя портал на Северный полюс?

– Я круглые сутки гоняю кондишники на максимуме. Иначе мы не сможем здесь танцевать.

Кира переоделась и вытащила из сумки кофту.

– Я, пожалуй, разогреюсь в кофточке.

Татьяна хихикнула:

– Это ненадолго.

…Кира вышла из студии, когда по улицам города разбегались пятна огней. Прогретый городской воздух и не думал остывать. Теперь он сменил источник прогрева. Днем палило сверху, от солнца. Теперь поджаривал асфальт, отдавая набранное за день тепло.

Самбурова она застала дома. Они с Юнкой воевали с плитой и мясом.

– Все-таки ты рукожопка, – ворчал Григорий. – Порезать мясо и сложить в сковородку не бог весь какая задача. Женщины интуитивно должны уметь готовить. Да, высокая кухня – дело мужское, но потушить мясо…

– Ты Домостроя начитался, что ли? Не до фига от женщины хочешь? – Ворчала в ответ Юнка.

Кира тихонько проскользнула на кухню, словно тень присела на диванчик в уголке, залюбовалась братом и сестрой. Как бы они ни спорили, а были удивительно похожи друг на друга.

– И работай наравне с мужчиной, и выгляди хорошо, и еще хозяйство веди, готовь и убирай. Как ты сказал? О! Интуитивно!

– Это пока ты детей не родила, – самодовольно буркнул Григорий. – А потом еще добавятся обязанности матери. Что тебя удивляет? Это еще скромный список. Это только по факту рождения женщиной.

Прищурясь, Юнка уничтожающе посмотрела на брата. Тот даже не обернулся в ее сторону:

– Не трать впечатляющие взгляды. Оставь для мальчиков. Я толстокожий следак.

– Как на тебя только Кира позарилась, – кинула Юнка, обычно последний аргумент в споре.

– Вздумаешь разубеждать – откручу уши, – ровным тоном пообещал Григорий и выключил плиту. – Это мясо пожарил я. А вот резала странными неровными кусками его ты.

– Они разные для разнообразия.

– Они разные до безобразия.

Оба повернулись к Кире, сидевшей с загадочным взором.

– Мне свалить? – хихикая, спросила Юнка.

Кира помотала головой.

– Что? – насупилась девчонка на укоряющий взор брата. – Вы так на друг друга смотрите! Мало, какие у вас эротические фантазии. Вон, кухонный стол свободен.

Юнка положила перед Кирой нож и вилку.

– Если вкусно, то это я, умница, постаралась. Если нет, то Самбуров намухлевал… Кофе будешь? У меня мороженое есть.

– Буду. Со сливками, – кивнула Кира. – Все равно не сплю.